Текст книги "Грех"

Автор книги: Жозефина Харт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

26

Бессмысленно описывать то, что происходило в следующие дни. Те, кто пережил это, знают. А те, кто не пережил, все равно не поймут.

Похороны. Приехали мальчики из их школы. Вид их сильных, крепких ног обжигал меня. Я смотрела на их лица, и мне казалось, что меня заставляют глотать уксус. Их голоса, словно яд, впитывались в меня.

Печальный директор школы и учителя торжественно произносили речи. Мальчики, которых уже нельзя было аттестовать по итогам семестра.

Какой-то министр, представители делового мира, люди искусства, ученые, работники издательства чувствовали себя неуютно. Никто не знал, что сказать. Слова перестали существовать.

Лексингтон собрал их. Он наложил на них свою печать. Он кормил их – после того, как мы опустили мальчиков, в конце концов разомкнув их объятие, в землю. Рядом, на деревенском кладбище, где уже были похоронены члены нашей семьи. Мой серьезный мальчик, Вильям. Теперь действительно серьезный мальчик. Он не должен был быть моим. Он был слишком хорош для того, чтобы быть моим. По какому образцу он был скроен? Расправа надо мной. Те, кто был добр… из членов моей семьи… почему они не замолвили словечка? И тогда я вспомнила. Я не верила в Бога. И в загробную жизнь. И меня это устраивало.

27

Какими старыми и одинокими мы выглядели на следующее утро. Но передышки не было. Смерть взывает к новой жизни. Смерть не дает войти в прежнюю привычную колею. Она торжествует дважды. Она отбирает жизнь и жалит тех, кто остается на земле. Такова ее власть.

Она выбрала самого уязвимого члена нашего клана, Доминика, чтобы разбить наш иллюзорный мир и покой. Его жизнь навсегда утратила гармоничность, и он хотел быть «честным» со мной, со всеми нами, впервые за многие годы.

Честность, Доминик? Прямота? Что-то вроде линии. Часть какой-то фигуры. Прямоугольника? Скорее треугольника. А может быть, и нет. Ведь нас было четверо.

– Элизабет, ты знаешь… что Чарльз и Рут…

Она не пошевелилась, и я даже думала, что она не расслышала его слов.

– Элизабет, я к тебе обращаюсь. Ты знаешь?

– Нет.

– Доминик, что ты делаешь!

– Я говорю правду. В конце концов мы уже имеем опыт беспощадности правды.

– Тогда зачем?..

– Мне… мне это необходимо, Рут. Необходимо. Теперь у меня больше мужества.

Мужества? Боже!

– Недавно я понял, что это Чарльз. Раньше… мне казалось, что я умру без тебя, Рут. Но тогда я не знал, что такое страдание. Еще три дня назад я не знал ничего. Я не хочу жить с ложью. Трудно даже представить, как я жажду, чтобы в моей жизни было хоть что-нибудь настоящее…

– Элизабет, Доминик сказал правду.

– Спасибо, Чарльз.

И, повернувшись к Доминику:

– Удивительно, сколько людей гибнет из-за правды.

– Прости меня. Я должен был это сказать. В конце концов каждый старается спасти свою шкуру.

– Нет, Доминик. Вильям поступил по-другому.

Передо мной возникла картина его гибели.

– Он был смелым. И погиб, – сказал Чарльз.

– Так вот, мне хотелось бы, чтобы он не был смелым. Чтобы он думал о себе.

– И мне, Рут. И мне. Потерять Стефана и знать, что его астма унесла жизнь Вильяма… это невыносимо.

Элизабет кричала. Мы молчали. Потом она заговорила спокойно.

– Как все перевернулось в нашей жизни. Все разбито. Лексингтон. Этот дом, где мне было так хорошо. Моя жизнь. Мне было так хорошо здесь. Так спокойно. Хотя я с детства знала, что все это не принадлежит мне. Смерть… привела меня сюда. Я унаследовала беду. Но меня любили. Очень любили. Я всегда старалась не быть в тяжесть. Не доставлять неприятностей.

Когда родилась Рут, для меня это стало еще более важно. Чем больше она становилась Рут – Рут дикаркой, неуправляемой, блестящей Рут, – тем сильнее я чувствовала необходимость быть спокойной и послушной. Я – Элизабет, сама покладистость. Я выбрала этот путь. И это стало привычкой. Я не умею жить по-другому. Мне не хватает мужества. Даже теперь. Для той жестокой правды, которую открыл Доминик. Я не умею обманывать, как ты, Чарльз. И как ты, Рут. У меня нет сил. У меня нет сил на это.

– Я люблю тебя, Элизабет. Пойми… пожалуйста. Пожалуйста.

Чарльз подошел к ней. Он умолял ее. Я смотрела, как он умоляет ее.

Скажи ему, Элизабет. Скажи ему, какой удар я нанесла тебе. Скажи ему.

– Чарльз… дорогой Чарльз. Не надо. Что-то подсказывает мне, что мы не должны быть вместе. Возможно, ты создан для Рут, а не для меня. У меня уже все было. С Губертом. Кто знает, останься он в живых, может быть, сейчас мы не были бы уже так счастливы. Но мне так не кажется. Нет. Нет. Я уверена, что все осталось бы по-прежнему. Я попробую вспомнить… я могу… могу ли я, Рут?

– Что ты хочешь этим сказать?

– О, Губерт, прости меня. Пожалуйста, прости меня.

Она обращалась к нему. Через годы.

– Губерт… был твоим. Он принадлежал только тебе.

– Я знаю, Рут. Я не нуждаюсь в твоих заверениях.

– Хватит, Элизабет. Пожалуйста, Элизабет. Не надо. Я не хочу…

Чарльз схватился за край стола. Словно ища опоры.

– Чарльз, я тоже не хочу. Но я должна.

Наши взгляды были устремлены на нее. Мы знали, что ее не переубедить. Ведь в доброте есть что-то непробиваемое. Возможно, поэтому мы часто стараемся избегать ее.

Позже состоялось расследование причин гибели мальчиков. Бессмысленное. Смерть – образцовая преступница. Ее невозможно поймать. Она меняет обличья. Болезнь. Несчастный случай. Насилие. Список бесконечен. Она жестока, нелепа, страшна, дика, тиха. Она таинственна. Знаменита. Она прячется. И вдруг вырастает словно из-под земли. Величественная. Скорбная. И всегда, всегда она одерживает победу.

Факты. Вопросы. Ответы. Приступ астмы Стефана. Мальчик не умеющий плавать. Бен. Герой Вильям, примчавшийся на велосипеде, чтобы спасти Стефана, отчаянно барахтавшегося в воде… астма настигла его. Вильям, герой, у которого не хватило сил. Две смерти. Так рано оборвавшие жизни. Я не хотела слышать эти вопросы. На которые я отвечала. Через силу. Неискренне.

Когда расследование закончилось, она уехала.

В глазах Чарльза я была Иудой Искариотом. В ту же ночь он тоже оставил Лексингтон. Я порвала свою одежду.

Через несколько месяцев он вернулся. Наверное, в этом проявилась его слабость. Элизабет была непреклонна. Абсолютно глуха к его мольбам. Она уехала жить в отдаленную часть Шотландии. Поселилась в домике на краю крохотной деревушки. Вернулась к живописи. Мне казалось удивительным, что столь незначительный талант, которым она была наделена, оказался для нее опорой.

Я приняла его. Я знала, что он любит меня настолько, насколько это было в его силах. Не его вина, что я обогнала его. И оказалась в одиночестве. Я поняла, что постоянно тоскую по нему. И решила быть искренней. Тоска – это нечто реальное. По крайней мере, мне так казалось, и этого было достаточно.

28

Мы жили в Лексингтоне. Мы продали квартиру в Лондоне, где я жила с Домиником. И Вильямом. Студию Элизабет мы сдали за символическую плату молодой художнице, Беатрис, фамилию которой я уже забыла. Мы никогда не навещали ее. Всеми финансовыми вопросами занимался агент.

Чарльз отдал дом во Фримтоне сыну Кристоферу. Тот вернулся в Англию. Он был женат. Двое сыновей. Я ни разу не была у него.

Я вернулась в Лексингтон ради матери. Порыв великодушия. Или раскаяние? Элизабет оставила ее. Она вдруг стала жестокой. Но мама не желала слышать ни одного дурного слова о ней и всегда говорила: «Я понимаю». Я тоже понимала – в каком-то смысле. Но от понимания до приятия лежит долгий путь. Я лишь ступила на него.

О разводе с Элизабет и речи не было. Чарльз говорил, что не видит в этом особого смысла. Элизабет ничего не говорила. Мы живем в Лексингтоне, он и я. Наши тела двигаются в унисон. Настолько, что, кажется, еще до рождения в них были заложены одинаковые программы. Затем он отворачивается от меня. И замирает. От горя. И от наслаждения.

Мы живем словно в дурмане. В напряжении. Но мы уже привыкли к этому, и это оказалось вовсе не так мучительно, как можно было предположить.

Я принимаю ненависть, которая порой проступает в его взгляде. И когда я чувствую, что моя нагота оскорбляет его, я прикрываю ее. Было время, когда я казалась богиней.

Раньше я искала ключи к ней. Теперь у меня есть все необходимое для того, чтобы понять ее. Живопись. Письма. Одежда. Косметика. Духи. Книги.

И ее муж.

Но я по-прежнему ничего не знаю о ней.

Когда Чарльз уезжает – это случается реже, чем раньше, – я сижу в ее комнате. Я смотрю на себя в зеркало. Перебираю разные мелочи, которыми она пользовалась. Надеваю парик. Преображаюсь.

Порой я по нескольку часов ношу ее одежду. Ее лицо, ее волосы. Пристально вглядываюсь в зеркало и вспоминаю школьную учительницу. Она говорила, что, если долго смотреться в зеркало, сзади подкрадывается черт. Черт не появляется. А может быть, я просто не вижу его? И Элизабет тоже не появляется, как бы сильно я ни походила на нее. И Рут не появляется. Я не Рут и не Элизабет. Просто отражение. Частичка Рут. И частичка Элизабет.

Я старалась скрыть эту уродину от Чарльза. Я боялась, что она будет ему отвратительна. И тогда придется убить ее.

Но мое творение, подобно Франкенштейну, обрело самостоятельную жизнь. Однажды, когда я считала, что Чарльза нет дома, и совершала траурную прогулку вокруг озера, один круг в память Вильяма, второй – Стефана, он наткнулся на нее.

И заплакал, припав к ней.

Все было иным. Движения. Дыхание. Ритм.

После этого я почувствовала, что знаю ее лучше.

Он молча направился к дому, а я сняла и положила на скамейку парик, голубые джинсы и белую блузку. Раньше я не подходила к воде. Я поплыла наперерез колючим апрельским волнам. Я переплыла на другой берег. И вплавь же вернулась обратно.

Конечно, это было видение. Фигура юноши. Такой знакомый облик.

С тех пор время от времени наступает такой момент, когда я становлюсь прекрасной. Исполненной сладострастия. Когда я – Рут – взлетаю и падаю. А он лежит распростертым на простынях или на земле.

Это случается не так уж часто. Я не обижаюсь.

Доминик? Доминик оставил меня. Это было непросто. Он излил на меня гнев и горечь, которые переполняли его душу. Я не сержусь на него. Он уехал в Калифорнию. Вернулся к своей академической карьере. Он процветает. Быть может, вы слышали о нем? Какое-то время он вел весьма беспорядочную жизнь. Он писал мне об этом. Я сожгла это письмо. Я подумала о другом ребенке, который родится в наступившей для Доминика новой жизни.

Недавно он женился на высокой блондинке, умной, отвечающей всем стандартам. Она моложе его на пятнадцать лет. Иногда я с улыбкой думаю об этом. Полагаю, теперь он получил свою долю обожания. Любовь, которую он испытал когда-то, компенсирована. Наступила гармония. В конце концов он достиг равновесия.

Наверняка он рассказывает сказки. Обо мне. Кто знает. Может быть, он говорит правду.

29

Я превосходно вожу машину. Я люблю быструю езду, но при этом стараюсь быть внимательной. Я пренебрегаю автоматикой и полагаюсь на ощущение ритма. Чарльз много занимается благотворительностью и, как член комитета, должен был отбыть на недельное совещание по правам беженцев.

Я воспользовалась этой неделей и отправилась в Шотландию к Элизабет. Мне нужно увидеть ее. Прошло два года. Воспоминания потускнели. Маска Элизабет, которой я пользовалась, перестала удовлетворять меня.

Я была уверена, что у Чарльза есть ее адрес, но я сочла невозможным спросить его об этом. Хитростью и различными уловками мне удалось добыть его в галерее, где ее произведения имели большой успех. О ней как о художнице говорили уже всерьез. Свой известностью отчасти она была обязана произошедшей трагедии. И тем, что она жила в полном одиночестве в Шотландии. Кроме того, она отказывалась давать интервью. Ведь недостаточно просто работать. Нужно еще жить так, как полагается художнику. Уединение. Страдание. И бедность. В этом последнем пункте Элизабет не соответствовала ожиданиям.

Я рисковала. Ее гнев. И гнев Чарльза. Расскажет ли она ему о моем визите? Я надеялась, что та прежняя Элизабет не допустит этого. Я должна была поехать к ней. Возможно, я ограничусь тем, что взгляну на ее дом. Мне необходимо увидеть места, где она живет теперь, воочию. Чтобы знать, куда поместить ее образ. Я думала о ней ежедневно. Даже ежечасно. Наваждение, ставшее привычкой.

Я добралась до места, когда уже смеркалось. Ее дом находился в трех милях от маленькой деревушки, расположенной у подножия горы. Сквозь облака пробивались лучи света. Словно им хотелось посмотреть, кто победит. Пейзаж, специально созданный для Элизабет. Четкие и прекрасные очертания.

Я положилась на внезапность своего появление. Я подъехала к дому. В деревянных дверях были проделаны низенькие окошки. Я постучала. Прошло несколько минут. Тишина. Я решилась заглянуть в окошко.

– Да?

Я обернулась. В замешательстве. Меня застали, когда я… подглядывала? Какое отвратительное слово. Высокий юноша лет двадцати стоял у входа.

– Элизабет дома?

– Кто вы?

– Ее… сестра.

Хорошо сказано, Рут.

– У нее нет сестры.

– Правда? А кто вы?

– Я не обязан отвечать вам.

– Очень мило с вашей стороны. А где Элизабет?

– Ее здесь нет.

– Она вернется сюда?

Наверное, в подобных расспросах состоит работа детектива. Я была бы неплохим детективом.

– Не знаю.

– Послушайте. По-моему, вы видите во мне страшную угрозу. Незнакомка, в которой пять с лишним футов, против ваших шести. Возможно, я собираюсь совершить ограбление. Или изнасилование. Мне даже приятно, что вас так напугал мой приезд. Но я сестра Элизабет Эшбридж. Меня зовут Рут Гартон. Мне хотелось бы подождать Элизабет. Я не надеюсь, что вы предложите мне чаю или вина. Я не ожидаю даже приглашения с вашей стороны. Можно мне войти?

Я направилась к дверям.

– Нет. Нельзя.

– Ну что ж, начнем сначала. Здравствуйте.

– Здравствуйте? – с недоумением повторил он.

– Ведь вы не англичанин?

– Конечно, нет.

– У вас хорошее произношение.

– Спасибо.

– Где вы так отшлифовали его?

– В Лондоне.

– А что вы там делали?

– Учился.

– Чему?

– Искусству.

– Ага. А где?

– В школе Св. Мартина.

– Правда? Это впечатляет. Значит, вам нравятся работы Элизабет. Решили приехать поклоняться ей?

– И да и нет.

– Нет? Что ж, обойдемся без кумиров.

– Вы всегда так делаете? Обходитесь без кумиров?

– Да. Я дорожу временем.

– Я никогда не слышал об Элизабет. Я приехал сюда отдохнуть, спустился в долину и увидел ее. Она стояла в воде в высоких болотных сапогах…

Он замолчал.

– Мне нравятся ее работы. Но не больше.

Это уже что-то.

– И?

– Я поклоняюсь Элизабет.

Он выпалил это так, словно его чувства, прорвавшиеся в остроумном ответе, были ранены.

– Поклоняетесь ей?

– Да.

Он улыбнулся.

– Как, вы сказали, ваше имя?

– Рут.

– Что ж, Рут. По-моему, вам самое время уехать.

– Почему?

– Потому что я чувствую вокруг вас ауру.

– Какую ауру?

– Не знаю. В вас есть что-то разрушительное. Что-то безрадостное. Вы мне не нравитесь. Ваш стиль. Манера говорить.

– Должно быть, Элизабет говорила вам обо мне. О моем стиле.

– Элизабет никогда не упоминала вашего имени. Я просто почувствовал это.

– Каким образом?

– Что?

– Каким образом? Увидели? Или по запаху? Или мою ауру можно пощупать?

– Ничто не в состоянии изменить тебя, не правда ли, Рут?

Ее голос проник в меня. Я повернулась и посмотрела на нее. Мое лицо окаменело. Я перестала владеть им.

О, я изменилась, Элизабет. Я все время меняюсь. Иногда, Элизабет, я становлюсь тобой. Но я утратила твой образ. Мне нужно снова присмотреться к тебе.

И я присматривалась. Она была прежней. Высокая, стройная. Кремовый свитер поверх белой блузки. Джинсы. Тяжелые резиновые сапоги вместо кожаных ботинок. Пережившая крушение, но все-таки прежняя, не утратившая себя.

– Спасибо, Даниэль. Вы сделали все, что было в ваших силах. Но Рут…

Я ждала отгадки. От нее.

– Я наблюдала за тобой. Мне кажется, тебе очень нужно было явиться сюда.

– Мне тоже так кажется.

– Что ж. Входи. Раскрывай пошире глаза.

– Элизабет! Ты стала смахивать на меня. Все время иронизируешь.

Она с сомнением покачала головой.

Я вошла. Длинная белая комната с низким потолком. Большой камин из камня. Дрова. В центре тяжелый деревянный стол. Вокруг него серые кресла, покрытые пестрой тканью. Все словно приготовлено к осмотру. К дому пристроена застекленная веранда. Тяжелая дверь. Наверное, ее мастерская.

Я раскрыла глаза пошире.

– Я бы выпила вина.

Элизабет вздохнула.

– Красного?

Этот мальчик… как его зовут? А, да… Даниэль. Даниэль вынул из буфета бутылку и налил нам по стаканчику бургундского. Он тоже выпил.

Перестань, Рут. Вильям. Вильям-юноша. Каким он не успел стать. Прекрати.

– Элизабет, ты никогда не упоминала моего имени?

– Никогда.

– Он знает что-нибудь о нас?

– Ничего.

– Удивительно. Здесь все удивительно.

– Да. Даниэль, Рут… обратила на вас внимание. Будьте осторожны.

Утратила ли она свою наивность? Наверное, великодушие должно быть начеку. И вовремя справляться с приступами наивности.

Даниэль улыбнулся.

– Зачем вы приехали? – спросил он.

– Повидать Элизабет. Только и всего.

– Нас с Рут навещают одни и те же призраки, – объяснила Элизабет. – Мы обладаем тайным знанием. Это трудно понять. Я сама не очень хорошо это понимаю. Даже после…

– Это слишком тяжелые оковы, Даниэль. Надеюсь, вам не придется с этим столкнуться вплотную.

– А нельзя их уничтожить? Этих призраков?

– Нет. Это они уничтожают нас. Мы похожи на раненых солдат. Дезертировавших с поля боя.

– Дезертировавших? Добровольно покинувших поле битвы?

– Трудно сказать. Кто знает, что приходит им в голову в последний момент? Есть еще вопросы?

Я обернулась к Даниэлю.

– Нет.

– Отчего же? Вы так скромны?

– Почему бы и нет? Я привык к сдержанности.

– Вы слишком молоды, чтобы быть… таким дисциплинированным.

– Это не дисциплинированность.

– А что же?

– Любовь.

Я оглянулась. Элизабет сидела в кресле в темном углу комнаты. Откинувшись назад, она спокойно проговорила:

– Знаешь, Рут, с тобой бессмысленно бороться. Понимаешь ли ты, что именно поэтому я решила любить тебя?

– Нет.

– Это кажется странным. Я уже говорила тебе об этом. Я очень рано поняла, что с тобой опасно бороться. Это привело бы тебя только в большую ярость.

– В большую ярость?

– Да. Тебя распирало от тайной ярости. Против меня.

– Ты никогда мне не говорила об этом.

– А что я могла сказать? Я надеялась, что, если я буду внимательна к тебе, приветлива… я старалась держаться в стороне от тебя. Но ты всегда ходила по острию…

– Я не думала, что ты так наблюдательна.

– А зря. Но это не имело значения. Тогда… с Губертом. Вместе, во Франции. Ах. Это та жизнь, которую мне не удалось прожить. Знаешь, иногда я живу… во сне. Моя вторая жизнь. Во сне. И я вижу мальчиков.

– Да, этот мир снов мне тоже хорошо знаком.

Я посмотрела на Даниэля. Он сидел напротив Элизабет.

– Элизабет, ты ничего не спрашиваешь о Чарльзе.

– Кто такой Чарльз? – Даниэль взглянул на Элизабет.

– Мой муж, – ответила она.

– А.

– Теперь он живет с Рут.

Она замолчала.

– Это тот человек? Который приезжал сюда?

Она провела рукой по губам, словно из ее уст вырывались мучительные вопросы.

– Чарльз приезжал сюда? Это был Чарльз? Мне нужно знать.

– Нужно? О, это словечко вполне в твоем стиле, Рут. И ты считаешь, что я непременно отвечу. Почему?

– Потому что ты… ты – Элизабет.

– Да. Ты всегда ждала от меня определенных поступков. Я кокетничала… Я кокетничала с тобой. Но теперь у меня свой путь.

Я снова почувствовала ее силу. То, почему она навсегда входила в жизнь окружающих ее людей. И почему они так тяжело переносили ее утрату.

– Чарльз навещает меня раз в год. Это наше личное дело.

Даниэль встал и подошел к Элизабет.

– Я не знал, что он ваш муж.

– Вы встречались с ним?

Я недоверчиво посмотрела на него.

– Нет. Однажды я видел его. В окно. Я вернулся слишком рано. Я обещал Элизабет оставить их наедине. Я не знал, кто он.

– И что же вы увидели?

Наступило молчание.

– Мужчину, стоявшего на коленях перед женщиной.

Это уже было. Мой отец – на коленях – перед ней.

– Она гладила его по голове. И прижимала его голову к животу. Они находились в таком положении… о, не менее получаса. А потом он уехал.

Я знала об этом. Но предпочитала не знать. Прошлое… такое предсказуемое.

– Чарльз говорил тебе обо мне?

– Да нет. Но я знала. Я… я знала, что его чувства стали глубже.

– Откуда ты могла знать об этом?

– Я знала.

– Почему ты ушла от него?

Молчание.

– Потому что, Рут… он принадлежит тебе. Каждому свое.

– Что ты имеешь в виду?

– У меня был Губерт. Мы были созданы друг для друга. Чарльз старался… но он не сумел. Наверное, я была слишком сурова с ним.

– А Даниэль?

– Мы не связаны никакими обещаниями.

– Я готов дать любое обещание. И сдержать его. Если бы только вы разрешили.

– Но я не разрешаю вам этого, Даниэль.

Он посмотрел на меня, словно пытаясь прочесть мои мысли.

– Вы думаете о телесном несоответствии, не правда ли, Рут? Я молод, а Элизабет нет. И о юных телах девушек. О том, почему я здесь. Тела. Ведь вы думаете об этом, Рут?

– Я не так банально мыслю, как вам кажется.

– Возможно. Что ж, позвольте мне рассказать вам о телах. О моем опыте. Я жил в Калифорнии. Я впервые влюбился, когда мне было пятнадцать. Она была очень красива. Высокая, с длинными светлыми волосами. Тонкой талией. Талия переходила в нечто, напоминавшее чашу. Узкие бедра, туго натянутая кожа живота, светлые завитки на лобке. Я рисовал ее. У меня был, как это принято говорить, «глаз на натуру». Она стала моей первой «натурой». Я поклонялся ее телу каждый день, и мне казалось, что так будет вечно. Но потом я встретил Оону.

У Оону были короткие тонкие черные волосы. Она была небольшого роста. Ее груди находились в диспропорции ко всему телу. Я не мог выкинуть их из головы. До тех пор, пока не увидел Катрин.

Он провел рукой по волосам. Улыбнулся нам. Он был… молод.

– Катрин была сложена атлетически. Наполовину француженка. Карие глаза, черные волосы, тренированное тело. Знаете, такое ладное тело. Ничего лишнего. Она все время смеялась. Это все, что я помню о ней. Но ее тело… его нельзя забыть. С пятнадцати лет передо мной прошло множество… тел юных красавиц. Я знаю в этом толк. Тела. Стремительный натиск безумного наслаждения.

– И что же было потом?

– Потом наступает алчность.

– Что?

– Алчность. Жажда новых тел. Новых игр. Игр во власть. В отказ. Напускная ревность. В юности все стремятся заглотить порцию возбуждающих средств.

Я почувствовала усталость. Чарльз на коленях перед ней. Невыносимая боль.

– То, что говорит Даниэль, не так уж важно. Когда-нибудь он уедет.

– Ты очень хочешь этого, Рут? Чтобы меня снова бросили? Когда же ты наконец успокоишься? Когда я умру?

Возможно.

– Ты словно ребенок, Рут. Тебе хочется ломать то, что ты не можешь сама построить. Привычка к разрушению портит все, что было и есть в тебе. Ты уничтожишь и то, что имеешь сейчас. То, что связывает тебя с Чарльзом. Потому что тебя приводит в ярость его хрупкая привязанность ко мне.

В ее взгляде были любовь и жалость. Ее бессмысленная, данная от природы доброта рвалась наружу.

Моя застарелая ненависть подступила к горлу. Мне хотелось жалить ее слезами. Снова. И смотреть, как она оплакивает своего Губерта. Снова. И видеть, как она горюет, потеряв Чарльза. Снова. Как ее раздирает боль, которой она одарила меня – в тот день, когда ее сын утопил моего.

Если бы я могла убить тебя, Элизабет, я бы сделала это. Я сделала бы это. Если бы я могла выбрать для тебя смерть. Если бы я могла задушить тебя, я бы сделала это. Если бы я могла вонзить в твое тело нож, я бы сделала это. Если бы я могла застрелить тебя, я бы не промахнулась. Я смотрела бы на твою агонию и наконец освободилась бы от тебя.

Со мной что-то случилось. В голове шумело. Крики, пронзительные, резкие, мешали мне слышать ее слова. Лицо Даниэля застилала красная пелена, которая рывками надвигалась на меня. Во рту появился какой-то ядовитый привкус… Я, крича, бежала по коридору. Я искала выход. Какая-то неведомая сила сотрясала мое тело. Мои кости расплавились. Элизабет и Даниэль пытались собрать жидкость, которая текла на пол. Моя оболочка лопнула на множество кусков. Выкидыш. Я выкинула сама себя. Красное стало черным. Стефан и Вильям снова тонули. Второй раз. О, как это жестоко. Вода опять поглотила их. О, мальчики! Мальчики. Они кричали: «Не надо!» Неужели они тонут в моем расплавившемся теле? Под силу ли кому-либо вычерпать эту жидкость? Сделать хоть что-нибудь? Послать лодку? Что-то, что удержит меня. Соберет воедино. Слова, снова слова. В них тонут крики. Я не могу, я не хочу говорить. «Я не виновата». Я могу сказать только это.

Другие слова пробиваются на поверхность. Останови их, Рут. В ужасе я выплевываю яд ей в лицо. Я заношу руку, чтобы ударить ее. Оружие. Мне необходимо оружие. Я хватаю нож со стола. Я вижу ее глаза… воплощенная боль. И воплощенная любовь. Воплощенная доброта. И направляю лезвие к себе. Кончено. Наконец-то.

За моей спиной вырастает юноша. Он отнимает у меня нож. Он крепко держит меня. Мы неуклюже падаем, катимся по полу. В конце концов ему удается подмять меня. Я успокоилась.

Он – этот мальчик – сокрушил мое безумие. Я чувствую жар, исходящий от его живота. Он удерживает меня своими длинными ногами. Его руки подчинили меня. Он гладит мое лицо и шепчет:

– Все в порядке. Все в порядке. Все в порядке. Все в порядке.

Такая короткая фраза. Почти без слов. Не в ней ли мое оправдание? «Все в порядке. Все в порядке. Все в порядке». Такая короткая фраза.

И он улыбнулся мне. Ее мальчик-сын.

Понемногу его хватка ослабла. Ноги. Руки. Его ладонь соскользнула с моего лица. Он освободил мою грудь и живот. Уверенный, что усмирил меня. Моя одежда была испачкана рвотой. Мочой. Я посмотрела на Даниэля и Элизабет. На их лицах не было отвращения.

Они отвели меня в ванную комнату. И помогли мне принять душ. Моя нагота не смущала ни меня, ни их. Я забралась в их постель. Они лежали по обе стороны от меня, пока я спала.

Когда я проснулась, было уже позднее утро. Часы показывали половину двенадцатого. Распахнулась дверь, и Элизабет внесла чай, тосты и мед. Она молча сидела и смотрела, как я ем. Молчание, в котором была любовь. Я чувствовала это. И не испытывала отвращения. Она дала мне свою одежду. О, ирония судьбы. Мое платье она упаковала в сумку. Я натянула ее джинсы, и мне пришлось немного закатать их. Ее свитер, доходивший мне до колен. Ее одежда. Она сама помогла мне надеть все это.

Позже я почувствовала, что должна уехать. Мы знали, что я в состоянии сесть за руль. И я была готова отправиться в путь.

Сидя в машине, я наблюдала, как они возвращаются в дом. Высокий юноша и длинноногая женщина. Со спины невозможно было определить ее возраста.

Я знала, что они спасли мне жизнь.