Текст книги "Грех"
Автор книги: Жозефина Харт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)
22
Вильям Гартон Летний семестр
Возраст: 12 лет Класс: 1-й «А»
Аттестация, данная директором школы:
Вильям очень серьезный ребенок. Во многом непохожий на современных детей. Тем не менее он хорошо ладит с другими мальчиками, хотя, как мы уже говорили, одно время его задирали двое известных забияк такого же возраста.
Как вы можете увидеть из отзывов преподавателей, Вильям очень хорошо учится, особенно заметны его успехи в математике, что не удивительно, если учесть его наследственность. Мы надеемся, что он порадует нас в следующем году.
Эндрю Браун, старший воспитатель.
Благодаря серьезному отношению Вильяма к занятиям и его ровному, спокойному поведению его первый год в нашей школе прошел успешно.
Постарайся сохранить такое же отношение к учебе и в будущем, Вильям.
Бротон Вест, директор школы.
Вильям хорошо успевает по латыни. Он добился прекрасного результата, особенно если принять во внимание то, что он пришел к нам недостаточно подготовленным по этому предмету.
Карл Дон, учитель латыни.
Вильям заметно продвинулся в знании французского языка. Он тщательно выполняет все задания. И представляет их всегда в срок. Прекрасно, Вильям. Я приветствую намерение семьи провести какое-то время во Франции. Это поможет Вильяму исправить акцент.
Алистер Найт, учитель французского языка.
Вильям лучше всех в классе успевает по математике. Полагаю, что мои заслуги в этом минимальны. Это врожденный талант. Нужно ли его развивать? Бесспорно.
Дункан Хейчерч, учитель математики.
Вильям заметно преуспел в английском языке. Он много занимается. Его письменные работы отличаются аккуратностью и четкостью. Его слабое место, как мне кажется, стиль. Может быть, ему следует больше читать? Я приготовил для него список книг, которые я рекомендовал бы ему для чтения на каникулах. Прилагаю его к аттестации. Уж извини, Вильям.
Джеймс Сендерс, учитель английского языка.
В классе Вильям внимателен. Он делает большие успехи, и его предложения по внеклассной работе всегда интересны и полезны.
Майкл Мур, учитель географии.
Вильям хорошо успевает по истории. У него великолепная память на даты и имена. Его сочинения, точные в том, что касается фактов, показывают, что он (пока) не чувствует тяги к этому предмету.
Брайан Джонсон, учитель истории.
Увы, Вильям не художественная натура. Он с удовольствием присутствует на занятиях и очень старается. Мы упорно работаем. Полагаю, что на этом предварительном этапе мы можем считать, что он поднялся над нулевым уровнем.
Майлис Местерсон, учитель рисования.
Вильям великолепно играет в теннис. Он прекрасно показал себя в последнем турнире с Итоном. Он хорошо плавает и мог бы развивать еще большую скорость, если бы нашел оптимальный ритм дыхания. Он не гимнаст – но нельзя же преуспевать во всем, не правда ли? Поздравляю тебя, Вильям, с победой в школьном теннисном турнире юниоров.
Артур Колдвел, физическое воспитание.
Вильям изготовил замечательную шкатулку, пользуясь выполненными им чертежами, в качестве зачетной работы в этом семестре. По-моему, ему это доставило радость.
Корин Морган, учитель черчения и труда.
Вильям хорошо чувствовал себя на протяжении всего семестра. Как вы знаете, он страдает легким заиканием. Это становится особенно заметно, когда он волнуется. Скорее всего с возрастом это пройдет. Он здоровый, спокойный, веселый ребенок.
Меган Овистон, старшая медсестра.
Внизу даты. Обозначен день начала занятий в следующем семестре. Расписанное по часам четко организованное будущее.
«Конфиденциально.
Глубокоуважаемые сэр Чарльз и леди Гардинг, Стефан – одаренный и очаровательный ребенок. Весьма привлекательное, а в будущем, возможно, опасное сочетание. Мы уже говорили об этом. Я давно обратил внимание на эти «дары». Происшествие на башне, само по себе не содержащее ничего, что могло бы вызвать беспокойство, тем не менее не следует игнорировать. По-моему, его следует рассматривать как предостережение всем нам.
Мистер Блейк полагает, что «крайности ведут…» и так далее, но история показывает, что мистер Блейк не прав. Мне не кажется, что Стефан гений. Но он наделен выдающимся умом. Было бы уместно напомнить известные строки Драйдена: «Великий ум и сумасшествие – союзники, и их разделяет лишь тонкая перегородка».
Мне кажется, что Стефану будет спокойнее в малой школе, которую мы собираемся в ближайшее время открыть для наших подопечных. Во главе этой школы будут стоять мистер и миссис Трент. Возможно, вам будет небезынтересно узнать, что миссис Трент увлекается пейзажной живописью. Они оба очень добрые и деликатные люди.
Из приложенных аттестаций следует, что Стефан учится неровно. Он блистает по одним предметам и нерадив в других.
Поскольку вы не смогли встретиться со мной до окончания семестра, я счел необходимым написать вам и высказать свою точку зрения.
После трагедии, произошедшей с моим сыном, я с большей решительностью стал брать на себя смелость предупреждать родителей о тех опасностях, которые могут возникнуть в столь сложном деле, как воспитание детей.
Искренне ваш
Бротон Вест, директор школы».
Я нашла это письмо через много лет после того, как оно было написано. Элизабет, уезжая, ничего не взяла с собой.
Воспоминания. Неясные голоса. Память никогда не бывает чиста. Любое воспоминание окрашивается тонами прожитой жизни.
Были ли они правы тогда, эти голоса, наводнившие мою комнату? Был ли подлинным гнев, слышавшийся в презрительном смехе Стефана? Когда он стоял здесь во время допроса о «происшествии на башне», учиненного Чарльзом, и не соглашался с тем, что вел себя безрассудно и легкомысленно? А Вильям страстно защищал своего кумира? Был ли искренним запал его детского обожания?
Возможно, любовь к повторению старых мелодий нам внушили бродячие музыканты. Я обернулась к ним. Словно прядь моих волос была натянута на инструменты, на которых они играли, и тянула меня в прошлое. Я услышала голос Вильяма.
– Дядя Чарльз… честно… ну пожалуйста, попробуй представить себе это… Стефан стоял на парапете, высоко над нами… Черт возьми, он не трус, дядя Чарльз. И Хендрикс – этот ужасный, заносчивый, подлый Хендрикс на плацу… И Стефан кричит: «Друзья, рядовые храбрецы и старосты, приготовьте ваши уши, я собираюсь стыдить Хендрикса, а не петь ему хвалу. Боль, которую причиняют обидчики, идет за ними. За их отчетами прячется трусость. Так давайте же не будем заодно с Хендриксом». И тогда, дядя Чарльз, один мальчик, Олдхам, закричал: «Гардинг, какого черта! Вы соображаете, что вы делаете?» – «Я, Олдхам, защищаю справедливость». О, дядя Чарльз, вы должны гордиться Стефаном. Пожалуйста, позвольте мне досказать. Пожалуйста.
– Хорошо, Вильям. Давай продолжай.
Чарльз вздохнул и печально кивнул. Вильям в лихорадочном возбуждении продолжил свой рассказ, в лицах изображая все происшедшее. Стефан смущенно переступал с ноги на ногу, хотя ему было приятно слушать гимн его отваге.
– «Вы глупый юнец, Гардинг… Вы здесь не для того, чтобы защищать что-либо». – «Как, Олдхам? Разве вы не благородный человек?» – «Спускайтесь, Гардинг, спускайтесь сию же минуту». – «Неужели старосты потеряли рассудок? Вы должны быть со мной, Олдхам». И тогда, дядя Чарльз, все мальчики затопали и закричали в знак одобрения, а Стефан раскланялся и слез с парапета.
Голос рассказчика стал тише и внезапно растаял. Я замерла. Потом я развернула аттестацию Стефана за летний семестр. Ему было четырнадцать в то время.
Летний семестр Стефан Гардинг
Возраст: 14 Класс: 3-й «А»
Стефан очень много знает. С тех пор, как он пришел в класс, он учится лучше всех. Его работы не вызывают никаких нареканий с моей стороны – ни по сути, ни с точки зрения их оформления. Из разговоров я узнал, что так обстоит дело не со всеми предметами. Как бы то ни было, его ум не раздражает других мальчиков. И этим Стефан обязан себе, своему обаянию. Мне очень хотелось бы учить его и в следующем году.
Карл Дон, учитель латыни.
Стефан прирожденный грецист. Он обладает душой античника и темпераментом художника. Мы многого ждем от него.
Ксавьер Джемс, учитель греческого языка.
Стефан – неординарный ученик. Его способности проявляются и в таком предмете, как французская литература. В настоящий момент он сильно увлечен Бодлером, и я хочу сообщить вам, что курс прошлого года прошел для него под знаком этого автора. Стефан опирался на цитату «спокойствие, роскошь и сладострастие» в язвительном сочинении на тему «Домашняя атмосфера» и этим выдал себя. Я запретил чтение книги «Цветы зла» и уверен, что вы одобрите такое решение. Будем надеяться, что этот шаг не погасит увлечение Стефана французским языком.
Алистер Найт, учитель французского языка.
Сочинения Стефана напоминают «новеллы». В них чувствуется удивительная для мальчика зрелость. Искрометное чувство юмора служит противоядием его самым мрачным фантазиям.
Джемс Сандерс, учитель английского языка.
Стефан не математик. Этим все сказано. Мы изо всех сил стараемся обучить его основам математики, совершая насилие над его природными склонностями, но по большей части безуспешно. Подозреваю, что дальше нулевого уровня нам не удастся продвинуться. Ситуация безнадежная. Тем не менее я должен отметить, что Стефан очень хорошо держится и относится к своим неудачам иронически. Мне всегда приятно видеть его в классе.
Дункан Хейчерч, учитель математики.
На мой взгляд, Стефан делает ошибку, когда позволяет себе, с энтузиазмом относясь к одним предметам, откровенно скучать на других. География очень нужная наука. Мне удалось только однажды привлечь к ней внимание Стефана – во время диспута на тему «География – это история». Его сочинение на эту тему было блестящим. Я позволил себе представить его на конкурс. Для школы будет большая честь, если он победит, хотя в воспитательных целях это вряд ли необходимо. Обычная дилемма.
Майкл Мур, учитель географии.
Стефану нравится история, и он удерживает третье место в списке. Его сочинения обращают на себя внимание и стилем, и содержанием – не всякий историк может этим похвастаться. Он с удовольствием посещает занятия и активно участвует в дискуссиях.
Алекс Даннингтон, учитель истории.
Стефан хорошо осведомлен в физике, но в этом семестре его поведение в лаборатории несколько раз чуть было не повлекло за собой опасную ситуацию. Хотелось бы, чтобы он стал более уравновешен и сосредоточен. Возможно, перевод в школу мистера Трента пойдет ему на пользу.
Колин Торнтон, учитель физики.
Стефан наделен большими способностями к живописи. Тем не менее он не оправдывает возлагаемых на него надежд. Впрочем, удивительное чувство цвета и умение видеть производят глубокое впечатление. Возможно, он еще поразит нас – по крайней мере в области искусства.
Майлис Мастерсон, учитель рисования.
Стефан делает успехи. Он хорошо играет в теннис, хотя не прилагает особых стараний к тому, чтобы совершенствоваться, возможно, из-за результатов, которые показывает его кузен Вильям. Плаванье не является «любимым видом спорта» Стефана, так как он предрасположен к астме. Мы стараемся увлечь его. Но, боюсь, эта область деятельности чужда Стефану.
Артур Колдвел, физическое воспитание.
В этом семестре у Стефана было два небольших приступа астмы. Мы все больше убеждаемся в психосоматической природе его заболевания. Чем меньше у него будет причин для волнения, тем лучше для его самочувствия. Я могу только приветствовать идею о его переводе в школу Трентов. Я настоятельно советую вам принять это предложение.
Меган Овистон, старшая медсестра.
Я складываю бумаги и кладу их на место в деревянную резную коробку. И извлекаю смятую статью.
Художник и его время
Браннингтон Орчард, критик
Является ли старомодная манера писать недостатком для художника? Каждый художник живет в своем, «современном» ему мире. Разве мы так уж нуждаемся в вехах? Каждый надеется, что в определенных исторических рамках ему удастся сделать нечто, неподвластное времени. Импульс, свойственный художественным натурам.
Я задаю этот вопрос – ответить на который, наверное, очень трудно, – потому что мисс Элизабет Эшбридж и есть та загадка – старомодная художница. На протяжении последних десяти лет ее работы выставлялись крайне редко. Возможно, причины этого во вполне понятном стремлении предоставить возможность более «модным» художникам показать свои полотна. Тем не менее я полагаю, что, несмотря на несовременность – в обычном смысле этого слова – и отсутствие новаторства (а истинные гении всегда стремятся стать новаторами), мисс Эшбридж – художница, заслуживающая самого пристального внимания.
Небо Англии – ее наваждение – дышит чувством покинутости. Художница с болью осознает контраст между замкнутостью, теснотой нашей жизни и свободным простором небес. Сравним ее раннюю работу «Голубой Лондон» с более зрелой картиной «Полет». Легкое, рваное облако бьется о края холста, тщетно стараясь бежать яркой, почти обжигающей голубизны. Было бы крайне наивно смешивать мисс Эшбридж с другими представительницами «дамской» живописи, избравшими объектом своего творчества небо.
Ее картина «Снова в Афинах» демонстрирует возросшее мастерство по сравнению с работой «Утро в Афинах». Последняя была написана, как мне кажется, во время медового месяца. Ее муж, Губерт Баатус, трагически погиб. Они были недолго вместе. Хочу также обратить внимание на работу «Мастерская. Небо». Художница, загнанная в свою мастерскую, пытается, подобно Оскару Уайльду, схватить «голубой навес, который заключенные называют небом».
Благодаря любезности Адриана Карендона мы получили возможность увидеть в его галерее на Монт-стрит и многие другие замечательные работы мисс Эшбридж. Настоятельно рекомендую посетить эту выставку.
Голос чужого. Голос из далекой страны. Из прошлого.
23
– Я знаю.
– Знаешь о чем, Доминик?
– Рут. Я знаю.
Молчание.
– Я знаю.
Снова. И снова молчание. В молчании стремление узнать, к чему готовиться.
Он знает. Это был тяжелый удар для него. Что я должна ответить? «Прости меня»? Снова лгать? Я трусливо молчала.
– Рут?
Я уткнулась в свой бокал. Мы только что пообедали.
– Да.
– Ты слышишь меня?
– О, да.
– Тебе не интересно, как я узнал?
– Нет.
Мне было интересно, знает ли он с кем.
– Я хочу спросить тебя лишь об одном.
– О чем?
– Это будет продолжаться?
Молчание. О, какая трусливая душонка оказалась у меня.
– Насколько я понимаю, Рут, ты собираешься действовать по обстоятельствам.
Означают ли ехидные нотки, что он может «простить» меня? Это он хочет сказать? Так дешево. Я выиграла. Больше никаких забот. Я любима. И я люблю. Разве я виновата, что я люблю не того, кто любит меня? Что я принимаю подарок, от которого следовало бы отказаться? Но тогда он был бы несчастлив. А может быть, и нет. Если бы я вела себя честно с самого начала. Такие непомерные требования, Рут. Такое ужасное наказание, Рут. Подчиняться. Подчиняться мужчине.
– Я привык к тебе, Рут. Я люблю тебя с того дня, когда я впервые увидел тебя.
Разве глаза – это двери, через которые входит любовь? Я подумала, что любовь появляется вместе с вожделением.
– Ты была само совершенство.
Это напоминает формулу. Наверное, его очаровали пропорции моего тела. Мои размеры: 36–24—36. Нарисуйте мою фигуру в своем воображении. Накиньте на меня одежду. Если хотите. Можете этого не делать. Совместите с лицом. Плоскости и стыки. Темно-коричневый цвет для зрачков, черный – для бровей. Гладкая кожа. Цвета сливок. И ослепительно красные губы. Стройные и длинные ноги. Не эта ли геометрия сокрушила его?
Но почему Чарльз не сдается? Но он сдается. Нет, он не сдается. Это знание не то, что он хочет знать. Я не она. Просто дополнение. К Элизабет. Опять. Беспристрастен ли он?
Доминик говорил, и я пыталась слушать его. Я знала, что это важно, и старалась слушать его. Я должна была слушать. Ему было больно. Больно от отстраненности. Отстраненность от боли. Я слушала его боль. Сердце с трудом выдерживает эту тяжесть. Люди слушают друг друга очень редко. Они не могут вынести чужой боли. Почему человек, которому больно, так стремится разделить с кем-нибудь эту боль? Разве от этого она проходит? Страдание не утихает оттого, что другой человек пропитывается им. Ты ведь знал это, Доминик? Твоя боль, разделенная мною из приличия, да, из приличия, не могла пройти. Твоя боль могла лишь наскучить мне, Доминик. И породить во мне желание стать жертвой – для разнообразия. Прислушиваясь к твоей боли, я всей душой рвалась к наслаждению. К тому, что дарило наслаждение. Что не являлось твоей болью.
– Мне казалось, что от тебя исходит свет. Интеллект. Стремительность.
Скорость света? Понимаешь ли ты, Доминик, что говоришь? Как соответствуют эти слова твоему видению мира.
– Ты поворачивалась в мою сторону…
Неужели пьедестал?
– Я так воспринимал тебя… ты всегда поворачивалась ко мне.
Это ирония? Слушай!
– У меня было чувство, что ты поворачиваешься ко мне, потому что я изо всех сил к тебе тянусь. Потому что я мечтаю об этом. Не могло быть иначе.
Он вспоминает обо мне как о ком-то нереальном. Словно он влюбился в женщину, мелькнувшую среди пассажиров корабля, отплывающего в море. В случайно увиденное лицо. И остался верен ему. Я представлялась ему как воспоминание о незнакомом лице. О женщине, которая не сделала ему ничего плохого. Совершенно невинной. Которую он любил издалека.
– Я думал… вот Рут. Это она. Это Рут. И так было всегда. Все очень просто.
Я должна была отпустить тебя, Доминик. Я должна была понять, что имею дело с идеалистом. Идеалистом в любви. Это еще хуже, чем иметь дело с романтиком. О, гораздо хуже. Идеалист. Хранящий верность. Корректный. На которого можно положиться. Это большая редкость. Но уж никак не приобретение. То, что не имеет спроса.
– А сейчас я не знаю, что мне делать. Я не могу…
Да, профессор. Перед вами дилемма. Что делать… с болью. С любовью. Со слишком большой любовью.
Нужно ли переводить все это в проценты? Подвергать количественному анализу? Исследовать жидкости? Сравнивать? Заняться статистикой? Представить в геометрических измерениях? В алгебраических терминах? Чему равен х? Не знаю. Я не математик. Что я могу сказать? Чрезмерная любовь – это критическая точка. Что делать с такой любовью? Примешать к ней что-нибудь другое? Тоже чрезмерное? Злобу? Что-то контрастирующее с любовью? Может быть, ненависть?
– Ты разрушила наше прошлое, то, что ведет к сегодняшнему дню.
Его прошлое было непредсказуемым. А будущее?..
Тень падает на дорогу. Если мы двинемся вперед, мы обязательно споткнемся.
– Рут, я не смогу разлюбить тебя. Никогда. Просто у меня не хватает мужества видеть тебя и знать то, что я знаю. Я трус.
– Нет.
– Я боюсь тебя… по утрам… я…
Я не могла помочь ему подобрать слово. Он продолжал:
– Я боюсь… многого…
Проявление силы. Ночью. Иногда утром. Сила утра.
– И та любовь, которая проступает в тебе, когда ты прикасаешься к Вильяму или говоришь с ним… Мне кажется, что я боюсь… своего страха.
– И что?
– Я уйду.
Он хочет уйти? Но куда? К кому?
– Я буду жить отдельно… Я не могу… я не могу жить с тобой.
О, Боже. Его уход сильно затруднит ситуацию. Что скажет Чарльз? Подумай, Рут. Подумай. Я могу потерять его. Чарльза.
Доминик все еще говорил.
– Элизабет собирается отказаться от своей студии.
«Элизабет». Зачем он упомянул ее имя? В этих стенах? В этом разговоре?
– Что?
– Кажется, мне удалось наконец привлечь твое внимание к тому, что я говорю. Чарльз будет меньше времени проводить в Лондоне. Он отстроил для нее студию во Фримтоне.
– Откуда ты знаешь?
– Я говорил с Чарльзом.
– Когда?
– Несколько дней назад. Он, наверное, подумал, что следует сказать мне о студии.
Следует сказать? Доминику? О переменах?
– Ты говорил с ним по телефону?
Фрейд ненавидел телефон.
– Это так важно?
– Да нет.
Мне хотелось знать, как ему удалось предать меня. Это было предательство. Мне казалось, что мой мир – наш с ним мир – герметически закрыт. Защищен от вторжений. От случайных визитеров. Самодостаточен. Внезапно я почувствовала ужас от того, что оказалась на периферии. Я осознала силу, которая могла навсегда загнать меня в ловушку. Чужую волю, которая гнала меня к пустоте. Но я не допущу этого! Я смогу уцепиться. Я буду висеть над пропастью, но не упаду в нее.
– Я оставляю тебя.
– Что?
Не то. Не те слова. Я не хотела слышать их. При случае я могла бы сказать их.
– Рут, пожалуйста. Пожалуйста, послушай.
– Да… да.
– Если я поселюсь в студии Элизабет, я смогу видеться с Вильямом в привычной обстановке. Это будет меньшей травмой для него.
– Да.
– Это все, что ты можешь мне сказать?
Соберись с мыслями, Рут.
– Нет. Нет, не все. Я думаю, твое решение… оно неправильно. Неверный шаг. Не делай этого.
– Ты удивляешь меня, Рут. Ты… в своем уме?
– По-моему, ты клялся в вечной верности…
– Не помню, чтобы я говорил об этом.
– Ты прав, Доминик. Но ты говорил, что будешь всегда любить меня. Что-то в этом роде.
Ну же, Рут. Решай. Быстро. Поможет ли это? Если Доминик останется? Или следует отпустить его? Что лучше? Для твоих отношений с Чарльзом? Для твоих… внезапно… потерявших силу отношений с Чарльзом? Что лучше?
Удержать Доминика. Гораздо лучше. Это тыл. Для второй тайной жизни нужно иметь тыл. Иначе все становится слишком очевидным. Незамужняя женщина и ее женатый любовник. Нет. Удержать Доминика. Он хочет остаться. Эта детская затея со студией. Бессмыслица. Патетика заботы о Вильяме. Вильям в пансионе. Свободное время он проводит в Лексингтоне. Доминик глуп. Глуп? Доминик? Эти два слова я никогда не ставила рядом.
Заставить его остаться. Проявить хитрость. Быть вкрадчивой. Двигаться. Ты можешь подойти к бару. Теперь обернись. Печальный взгляд. Немного печальный. Сотри все со своего лица, кроме шелковистой чувственности. Посмотри на него. Он уже колеблется. Задержи его. Взглядом. Задержи его. Будь осторожна, Рут. Не говори ничего. Молчи. Это необходимо для полной концентрации. Для концентрации твоей власти. Для того, чтобы добиться того, что ты хочешь.
Теперь протяни ему бокал. Не шевелись. Стой на месте. Он должен потянуться к тебе. Он не сможет поступить иначе. Дыши глубже, найди тот особый ритм дыхания. Ты должна почувствовать возрастающее в нем напряжение. Иди к софе. Медленно опустись на нее. Печальный вздох. Юбка, слегка сбившись, не прикрывает полностью ноги. Пристальный взгляд. Он подходит к софе. Не отпускай его. Смотри на него. Его руки предают его. Они отчаянно ищут дорогу ко мне. Все. Я победила. Я откинулась назад. Доминик не оставит меня. По крайней мере, сейчас. А может быть, никогда?
