Текст книги "Грех"

Автор книги: Жозефина Харт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

16

Чарльз Гардинг пригласил нас к себе на Глаусестершайр. Ленч должен был состояться в воскресенье. Мы должны были привезти бесценный подарок. Элизабет. Ему следовало остерегаться.

В машине мы с Домиником молчали. Недавно между нами состоялся знаменательный разговор. Мы говорили о нас. Он лежал рядом со мной, удовлетворенный, чувственное выражение проступило на его лице. Светлые волосы косой прядью падали ему на лоб. Он был без очков, и его взгляд казался рассеянным. Он гладил мои волосы и шептал:

– Рут… ты разбиваешь мне сердце.

Я вздохнула.

– Ты получил то, что хотел. Меня.

Мы и не пытались обрести то, что не принадлежало нам. Только чудо могло подарить нам такую возможность.

– Ты знаешь, что такое катастрофа, Рут?

– Думаю, что знаю.

– Нет, ты меня не поняла. В математике. Знаешь ли ты, что такое катастрофа… как математический термин?

– Нет.

– Система, разрушающая другую систему. Ты разрушила меня. Ты захватчица.

– Конечно. Все посягают друг на друга.

Я встала под душ. После захвата. Современная женщина, действующая по-современному. Соблюдающая правила гигиены.

– Мы слишком часто говорим об этом.

Утренние впечатления поблекли. Мы ехали в машине.

– Может быть. Ты преследовал меня, Доминик. Я не нарушила ни одного своего обещания. Оглянись вокруг. Сегодня прекрасный день. Давай радоваться этому. Интересно посмотреть на сэра Чарльза на фоне его владений.

Мне не хотелось, чтобы натянутость, возникшая между мной и Домиником, стала явной. В этом есть что-то отталкивающее, что-то унизительное. В глазах Чарльза. И я задабривала Доминика.

Женщина, которую обожают – а именно такой я, несомненно, и была, – может делать все, что угодно. В частности, она имеет право на ошибки. Мы балансировали. Его любовь. Моя холодность. Я спрашивала себя, понимает ли Доминик, как он нуждается в страданиях. Наверное, нет.

Дом Чарльза Гардинга, Фримтон Мэнор Фарм, разочаровал меня. Низкое каменное строение семнадцатого века вблизи деревни Котсволд. Я надеялась увидеть нечто огромное, величественное. Вместо этого – мирный цветущий уголок. Ряд каштанов. Короткая аллея тополей.

Он ждал нас, стоя на каменном крыльце. Мы прошли в комнату с низким потолком. Потрескивал огонь. Глубокие кресла. Старый ковер, на котором была выткана сцена искушения из былых времен, покрывал деревянный пол. Этот дом был не похож на западню. Он был правдив. Такой, как есть – со своей архитектурой, свойственными ему убранством и запахами. Если его и посещали привидения, то, думаю, лишь потому, что им было хорошо в нем.

Начался обмен любезностями.

– И давно вы здесь живете? – спросила я.

– С детства.

– Прелестное место.

О, Господи.

– А каким образом ваша семья оказалась здесь?

– Отец купил дом после женитьбы.

Пауза.

Он был вежлив. Но он томился. Я не осуждала его.

Подъехала машина, и через минуту Элизабет уже стояла на пороге. Я заметила, как напряглось его лицо. Теперь скука ему не грозила. Мне хотелось не видеть всего этого. Элизабет, как обычно, в черном, пожала ему руку, потом поцеловала меня. О, эти фальшивые сестринские поцелуи. Мнимые сестры.

Через четверть часа прибыли мои родители. Ленч состоял из обычных блюд. Чета, прислуживавшая нам, казалась столь же неотъемлемой частью дома, как старинное столовое серебро и белоснежная накрахмаленная скатерть. Кофе мы пили в маленькой гостиной. С портрета на нас пристально смотрела темноволосая женщина в синем бархатном платье. Неожиданно Элизабет стала восхищаться ее красотой.

– Это портрет моей жены, – сказал он.

Все замолчали.

– Прошло уже четыре года… как она умерла.

Вежливое сочувственное бормотание. Случайно потревожив спящего человека, обычно извиняются с большей горячностью и искренностью. «Простите. Мы не хотели причинить вам беспокойства». Никто не в силах растревожить человека, ставшего портретом. Я думала, доставляла ли Фелисити неприятности сэру Чарльзу? Чем-либо, кроме смерти.

– Фелисити любила этот дом. Ей нравилось жить за городом. Она редко ездила в Лондон.

– А вы?

– Раньше мне нравились аплодисменты. Когда я был молод, Лондон казался мне единственным местом, где их можно услышать.

– И вам действительно аплодировали, – заметил мой отец.

– Совсем немногие. Из моего окружения.

– Не только. Ваша работа в… – отец назвал международный благотворительный комитет по делам беженцев.

Бессвязный разговор об успехе – и его непременный спутник – рассуждения о благих целях. Постепенно сэр Чарльз создавал свой портрет, довольно притягательный. Для Элизабет. В окружении ее семьи.

Он подкрадывался к Элизабет, а я примеривалась к нему. Я смотрела на него и гадала, кто из нас более опытен.

Напоминала ли ему Элизабет Фелисити? Внешне между ними не было никакого сходства. Фелисити с портрета была брюнеткой небольшого роста в синем платье. Но, может быть, дело было в чем-то другом? В душевных качествах, например. Кто знает?

Воспоминания – необходимость жить с ними, стремление убить их – сильно затрудняют повседневную жизнь. Мы выставляем букет сегодняшних чувств, звуков и запахов на обозрение завтрашнему дню. Завтра Чарльз Гардинг дополнит картину прошлого пестротой сегодняшних ощущений. Возможно, и мне там найдется место.

17

Во что превращается уходящее время?

Вырастают дети, и седеют волосы. Молодость спешит вобрать красоту и беды мира. Люди встречаются и расстаются. Время возносит и низвергает нас. Умелый распорядитель, расторопный глашатай следующего поколения.

Время толкнуло Чарльза Гардинга к Элизабет и соединило их.

Это произошло очень быстро. Стремительность происшедшего обезоружила меня.

Вдова была побеждена. Она вернулась к жизни. Ее загипнотизировала энергия натиска Чарльза Гардинга. Она изо всех сил старалась жить для других. Для сына Стефана. Декорации сменились. Появились новые актеры. Лексингтон поглотил Чарльза Гардинга, как когда-то Губерта. Выходные. Дни рождения.

Вильям и Стефан, «мальчики», жили обособленно. Когда они были вместе, я чувствовала, что они очень привязаны друг к другу. В их детских потасовках не было ненависти. Впрочем, кто мог поручиться, что это именно так?

Мое влияние на Стефана, сына Элизабет, возросло. Это произошло само собой, в первые годы ее нового замужества. В то время, как Чарльз пытался наладить отношения со своим пасынком, я плела узы, которые должны были прочно связывать меня с моим… кем? Племянником? Нет. Мнимая сестра. Мнимый племянник.

Элизабет была спокойной, ласковой матерью. Заботливой, доброй. Конечно, Стефан обожал ее. Но мое общество казалось ему более привлекательным. Исподволь я разжигала его интерес.

Я интриговала его. Во мне было что-то загадочное. Некий авантюризм, совершенно несвойственный Элизабет.

Из всего того, что являлось собственностью Элизабет, Стефан был наиболее доступен для меня. Мы были похожи характерами. Своеволием.

Мне нравилось, когда в Лексингтоне он громко восклицал: «Тетя Рут, ты такая смешная!» или: «О, тетя Рут, иди сюда. Давай поговорим!», или: «Проверь меня, тетя Рут!», или: «Пойдем куда-нибудь, тетя Рут. Пойдем!»

Мне нравилось, что я имею над ним власть. Мне нравилось бы это еще больше, если бы Элизабет огорчало происходящее. Но она была по-прежнему безмятежна.

Была ли эта безмятежность ошибкой? Или следует ее одобрить?

18

Я записывала все, что узнавала о Чарльзе Гардинге. Меня занимали малейшие детали. Казалось, что в его плотном теле вообще не было полостей. Он был монолитен, словно статуя. Его ноги навевали мысли не о скорости, а о мощи. Стоя у окна, он полностью застилал солнце.

Когда он разговаривал с кем-либо, я чувствовала это всей кожей. Когда он обращался ко мне, все плыло у меня перед глазами.

Иногда, глядя на него, я вспоминала историю, рассказанную Элен. Мне очень хотелось побольше узнать об этом, но я не могла.

– Элизабет так ждала вашего приезда.

Чарльз и Элизабет пригласили нас в Фримтон Мэнор.

Доминик вытаскивал наши вещи из машины.

Элизабет, улыбаясь, раскрыла свои объятья. Стефан бросился к Вильяму.

Поцелуй Элизабет.

– Чарльз говорит правду. Я так радуюсь, когда вы приезжаете к нам.

Иногда радость Элизабет заставляла меня содрогаться от отвращения. В буквальном смысле. Я чувствовала гадливость.

– Но ведь мы часто видимся в Лексингтоне. В выходные дни.

– Да. Да. Но… тут… это совсем другое дело. Настоящий праздник.

Чарльз был в прекрасной форме. Теперь «великий могол» проводил в офисе четыре дня в неделю. «Одурманенный», – прочла я в журнале, ожидая приема у врача, – «одурманенный чарами своей новой жены, художницы Элизабет Эшбридж».

Элизабет Эшбридж совсем не художница. Я посетовала на глупость журналиста. Элизабет Эшбридж – благоразумный знаток живописных небес.

Мы сели за стол – нас породнила кровь, любовь, ненависть, то, что во все времена сталкивало людей. Мы пили за успех Доминика, того, кто оставался в моей жизни дольше, чем я предполагала. Он успел стать самым молодым главой правительственной статистической службы.

– Ты можешь гордиться им, Рут.

– Чувства Рут, как и многое другое, связанное с ней, трудно понять, – заметил Доминик.

– О, по натуре она очень страстный человек-Элизабет сняла очки.

Чарльз обратился ко мне:

– Рут, теперь Вильям подрос. Вы как-то упоминали о своем желании возглавить отдел в издательстве. Вы не раздумали?

– Возможно. А почему вы спрашиваете?

Я хотела бы по-другому поговорить с ним. Не прибегая к словам.

– Рут, у тебя столько идей. Ты хотела издавать разные книги. Чарльз прав. Это будет…

Элизабет уговаривала меня.

Кто вы, чтобы знать, что будет хорошо для меня? Как вы смеете решать что-то за меня? Вы, двое. Супруги. Ради моего блага.

– О, вам кажется, что все это так просто. Но, по-моему, Доминик не так в этом уверен… а, дорогой?

– Рут, что бы она ни делала, всегда хочет блистать. В этом нет никакого сомнения. Идея, несомненно, заманчивая. Но стоит немного подождать – Вильям еще маленький, и Рут так нравится быть рядом с ним, – откликнулся Доминик.

– Рут, а какую книгу вы хотели бы опубликовать первой? Какой-нибудь смелый роман новомодного писателя? – спросил Чарльз.

– Вовсе нет.

– Почему?

– Таких книг полным-полно.

– Признаюсь, вы меня удивили.

– Я постоянно стараюсь… чем-нибудь удивить вас.

– Но… – вмешался Доминик.

– Рут просто дразнит вас.

О, сладкоречивая Элизабет.

– Да нет. Я бы переиздала какие-нибудь диковинки: «Законы Спарты» или «Дневник интимной жизни» – небольшие карманные книжечки. Первой я выпустила бы «Энциклопедию преисподни».

Молчание. Никто не улыбнулся – ни Элизабет, ни Чарльз.

– Я не знаю этой книги.

Конечно же, ты не знаешь, Элизабет.

– Она представляет интерес? – спросил Чарльз.

– Да.

Мой муж пристально смотрел на меня.

– У вас оригинальное мышление, Рут, – произнес Чарльз.

– Что вы, Чарльз. Мне всегда казалось, что во мне нет ничего необычного.

– Это не так. Если вы когда-нибудь захотите реализовать этот план, я вам помогу. Но мне интересно, хотите ли вы преподнести публике то, что отвечает вашему вкусу, или же вы следуете пристрастиям читателей, о которых хорошо осведомлены.

– А как вы думаете, Чарльз?

– Я скорее предположил бы первое.

– Вы, Чарльз, хорошо понимаете Рут, – услышала я голос Доминика.

– Не лучше, чем вы, Доминик.

– Оригинальность мышления – это то, что в глубине души нас всегда притягивает.

– Доминик прав, – сказала Элизабет.

Что ты знаешь о тайнах души, Элизабет? Ты, которую на протяжении многих лет я ненавидела? Ничего.

– Ну, я дольше, чем кто-либо, знаю Рут. Тщательнее всего она старается скрыть свои таланты… потому что она…

Доминик засмеялся. Или, точнее, издал резкий отрывистый звук, словно привел в движение механизм, сымитировавший то, что мы обычно называем смехом. Прерывистое дыхание… с силой прогоняемый через легкие воздух. И все это, чтобы скрыть свою боль. Неискренний смех.

– О, по-моему, я слышу шум машины.

Чарльз поднялся. Мои родители обедали с каким-то другом отца по полку, жившим неподалеку. Они должны были прибыть к чаю.

– Пойдемте в сад. Посмотрим, чем заняты мальчики.

Мы превратились в зрителей. Мы смотрели, как мелькают их сильные крепкие ножки. В ушах звенели крики, от которых кровь могла бы застыть в жилах, если бы мы своими глазами не видели, что мальчики резвятся, заливаясь смехом.

Тела, потные и грязные, обрушились на нас. Мы выдержали натиск, и вот они уже снова вступили в единоборство.

– Я был в Нави.

Чарльз ответил на вопрос, который задал ему отец.

Мы шли назад к дому. Была годовщина дня заключения перемирия, положившего конец первой мировой войне.

Отец улыбнулся Чарльзу. Все молчали. Мой отец провел в плену год. Он был пилотом. Он никогда не говорил об этом. Его старший брат был убит под Берлином. Его звали Майкл. Когда мой отец произносил это имя, мне всегда казалось, что он приветствует призрак.

– Да, я стал совсем старым.

Он вздохнул. Мы вошли в дом.

– Я должен воспользоваться случаем и… оплакать погибших. Теперь мы можем оценить ту жертву, которую они принесли во имя сегодняшнего дня. Они покрыли себя славой.

Мне показалось, что отец хотел высказать все то, что он думает о жизни, словно он собирался покинуть нас.

Позже Доминик лежал рядом со мной. Длинное обнаженное тело. Плотное и тяжелое. Мужчины небрежно обращаются с простынями. Женщины воспринимают простыни как украшение. Когда нагота надвинулась на меня, я подумала о хореографии. Мой холодный взгляд. Сомнения. Я спрашивала себя, неужели он находит покой в моем холодном взгляде.

19

Элизабет решила, что было бы слишком жестоко сообщить мне по телефону о внезапной кончине моего отца, умершего от сердечного приступа. Она прислала Чарльза. В четыре часа утра. Она знала, что Доминик уехал в Америку повидать своих родителей и взял с собой Вильяма. Она знала, что я была одна в доме.

Она сама предоставила мне шанс. Ее доверие и доброта подарили мне шанс. И я должна была им воспользоваться. Побороть шок, преодолеть боль. Отложить горе. В ту минуту мне было необходимо узнать этого человека – мужа Элизабет – и через него пробиться к ней.

Чарльз хотел утешить меня. Он склонился надо мной, и я прочла симпатию в его глазах. Мне показалось, что это не просто симпатия. Это моя вина. Он наклонился, и я резким движением заставила его упасть всей своей тяжестью на меня. Мое горе, мое желание разбилось о стену.

Когда я открыла глаза, на его лице проступило то, что должно было привести меня к триумфу. Он хорошо знал себя. Я увидела это. Опыт прошлого. Это прошлое – давно похороненное – гнало его навстречу мне. Он нуждался в чувстве греха. Только оно могло проложить мост в прошлое.

Медленно я открыла дверь в мою гардеробную. Он пошел за мной. Вниз по ступенькам. Я знала, что он поступит именно так. Не пытаясь прикрыть свою наготу, я шарила в поисках шелковых трусиков Элизабет – приманки, над которой не были властны годы. Мне казалось, что я вижу Элизабет. Она, словно привидение, стояла рядом со мной.

Я легла на пол. Он встал на четвереньки и жадно схватил меня за волосы. Как будто собирался сожрать их. Оторвавшись друг от друга, мы забились в разные углы тесной комнатки. Мысль об отце пронеслась в моей тяжелой голове. И исчезла. Я подумала, что еще до моего рождения все было кончено для нас. Застарелое бешенство уничтожило боль, родившуюся во мне. Я понимала, что теперь уже слишком поздно. Мой взгляд наотмашь ударил Чарльза, пробил брешь в его броне, и он, словно загипнотизированный, шагнул ко мне.

Я взяла неношеную черную туфлю Элизабет и лизнула каблук. И протянула ее ему. И снова легла на пол. Я пристально смотрела на нависшее надо мной лицо. Он медленно провел по моему телу каблуком туфли Элизабет. Он колебался. Я приподнялась. В его глазах был страх. Мне хотелось ободрить его. Осторожно, словно во сне, он подчинился моей воле. И впервые я заплакала, подумав о том, что я делаю. Изменяю себе, волоку Чарльза в мир ужаса и восторга, толкаю его навстречу притаившемуся року, лик которого вот-вот проступит под его пальцами.

Произошло то, что было мною задумано. Элизабет лежала в одних черных трусиках. Я не позволила ему прикоснуться к ним. Давно позабытое мной, приди. Я – не я.

Я приняла душ и оделась. В платье Рут. Мы молча доехали до больницы. Я поцеловала мать. Трудно представить себе кого-либо, кто с таким благородством нес бы свое горе. Элизабет протянула ко мне руки, крепко сжала меня в объятьях. Она утешала меня. Возможно, в этом было признание того, что это был мой отец, мой родной отец. А не ее. Она была слишком деликатна, чтобы сказать об этом.

Чарльз сел рядом с моей матерью. Он держал ее за руку и не смотрел на меня. Потом мы все отправились в Лексингтон. Чарльз отвез нас. Вдову и двух жен. Одна из которых была его женой.

Устоявшаяся семья, оплакивающая патриарха, которую терзает не столько горе, сколько мысль о нем. Во внезапной смерти старейшего члена семьи таится знание о том, что такой исход был давно предрешен.

Я стояла в церкви, и мою печаль прорезали отсветы бесконечных кадров, на которых были запечатлены Чарльз и я. И наши тела. Я исподтишка поглядывала на Чарльза. Как-то Доминик говорил мне, что под пристальным взглядом предметный мир меняется. Тот ли ты, Чарльз? Та ли я, что прежде? Те ли мы? Изменился ли мир?

Я стояла позади Доминика, еле живого после ночного перелета из Америки. И думала о том, как лгут тела и как обманывает разум.

За обедом мама сообщила нам о своем решении остаться в Лексингтоне.

– Здесь я прожила целую жизнь с ним. Здесь я чувствую его близость. Помните, Джон на протяжении многих лет проводил всю неделю в Лондоне, но на выходные приезжал домой. Мне хотелось бы, чтобы вы навещали меня по субботам и воскресеньям. Это будет так мило с вашей стороны. Вы знаете, какая радость для меня ваши дети…

Мы были уверены, что Элис и Бен, многие годы прожившие с нами, присмотрят за ней. Пообещав «приезжать домой» на выходные, мы отбыли из Лексингтона. Доминик возвращался в Америку, где собирался пробыть еще какое-то время. Он должен был вернуться с Вильямом. Мы сочли, что спешный приезд на похороны «деда» слишком травмировал бы Вильяма, и он остался с родителями Доминика. Элизабет и Чарльз поехали во Фримтон.

Я ждала в Лондоне. Следующий шаг был за Чарльзом.

20

Он появился через два дня. Его лицо было искажено, словно он скрывался от самого себя. Он был похож на робота, появившегося на фоне серого холста ширмы. Он остановился в дверях.

– Знаешь, у меня есть ключ… От входной двери… И от…

– Мастерской Элизабет?

– Да. Элизабет во Фримтоне. Рут, я не собираюсь пускаться в оправдания и объяснения. То, что произошло между нами, произошло. В твоей и в моей жизни.

Я кивнула.

– Рут, я много думал о том, что я должен тебе сказать.

– Спасибо.

– Мне нужно было подумать, Рут. Это серьезный вопрос.

– Мы отведали от запретного плода древа познания.

– Что?

– О, я говорю о грехе.

– Моя жена… моя первая жена была католичкой. Я только сейчас вспомнил об этом. Серьезный вопрос. Древо познания. Запретный плод.

– Именно.

– Но ты не католичка, Рут.

– Нет, не католичка. Но меня всегда привлекала религия.

– О-о!

– Ты удивлен?

– Немного, моя дорогая.

А… «моя дорогая»…

– Полагаю, ты нуждаешься в отпущении грехов.

– Нет. Нет, я хотел сказать тебе…

Ничего не говори мне, Чарльз. Ничего не говори. Я с грехом на «ты»…

– Послушай. Ты пришел, чтобы сказать мне, что «больше этого не повторится», чтобы предостеречь меня…

– Ты оскорбляешь нас обоих.

Я должна победить.

– У нас есть выбор. Это звучит слишком рационально. Слишком отстраненно. Прости. Мы можем выбирать между порядком и хаосом.

– Ну и что же такое, по-твоему, «порядок», Чарльз?

– Порядок это тайна. К порядку ведет… обман.

– А «хаос»? Что такое «хаос»?

– Хаос – это путь напролом. И гибель наших семей.

– И?

– Ты, Рут, насколько я заметил, создана для обмана во имя порядка.

– А ты?

– Не знаю. Возможно, на первый взгляд в еще большей степени, чем ты. Но я не знаю.

– Элизабет? – рискнула я.

– Мое первое условие, Рут, состоит в том, чтобы ты никогда не упоминала о Элизабет, когда мы остаемся вдвоем… в таком тоне.

– Условие?

Условие договора.

– Да, Видишь, Рут, мы стоим друг друга.

– Возможно.

Одинокие дети во тьме. Дети, которые когда не будут примерными и счастливыми.

21

Я, всегда считавшая, что кое-что умею, стала подмастерьем Чарльза Гардинга.

Я рассматривала его как свою добычу. Свою жертву. Но он оказался сильнее, чем я думала. Я расставляла ловушку. И сама же попалась в нее. Он подавлял меня.

Я не была готова к тому, что во мне проснется такой голод, который, если его не утолять, ставил под угрозу мою жизнь.

Чарльз тоже нуждался во мне. Но он умел ограничивать свое желание. А я не умела. Я узнала, что такое страх. Но я никогда не говорила Чарльзу о своем страхе. К чему вооружать того, кто и так силен?

Чарльз был сильным человеком. А сильный человек всегда боится. «Что лучше: бояться или любить?» Лучше бояться и любить. Можно ли совместить эти чувства? Они почти всегда приходят одновременно.

Из чего вырастает любовь ребенка? Страх, что его покинут, в то время когда он так нуждается в поддержке. Может быть, это чувство и есть любовь? Хотя, должно быть, это не точное название. Каким словом описать то, как одно тело вскармливает другое? Доминик обожал меня. И я видела, что он боится. Боится быть покинутым.

Теперь настала моя очередь. Круг должен замкнуться. Твоя очередь страдать, Рут. Стремиться к ускользающему знанию. И понимать, что никто не может познать тебя.

Студия Элизабет превратилась в символ моей, похоти. Однажды, только однажды я продемонстрировала заарканенному Чарльзу то, что относилось к прошлому – холсты, – и слепое голубое небо, написанное ею, было осмеяло мною. Молчание, тоска. И вещи Элизабет… я еще больше стала нуждаться в них.

С годами ложь становится привычкой. Мы свыкаемся с ней. Моя жизнь, состоявшая из множества мелких обманов, сделала из меня виртуоза искусства притворства.

Изучил ли Чарльз раньше свои возможности в области предательства? Или то, что давно было в нем заложено, расцвело, вдруг прорвалось в той внезапной роковой связи? В год, когда умерла Фелисити?

Наверное, он был одарен от рождения. Я слишком боялась его, чтобы пытаться проникнуть в глубины этой натуры.

Иногда меня удивляло, что его не страшит возможность новой трагедии. Или он чувствовал себя защищенным наивностью и добротой Элизабет?

Наши встречи, организовать которые не составляло труда, проходили принужденно. Жестокость и неудовлетворенность. Они напоминали бесконечное движение по лестнице. В комнату, двери в которую должны были остаться закрытыми. И я показывала дорогу. За каждым шагом неотвратимо следовал другой.