Текст книги "Услады Божьей ради"

Автор книги: Жан Д’Ормессон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Нет ничего более фальшивого и несправедливого, чем литература или кино, представляющие мир в однообразно мрачном виде. Даже в самых мрачных судьбах есть место для солнечных дней, для прогулок по берегу реки или моря и для надежды на счастье. Надо признать – и мы с Клодом это признавали, – что в этой игре у нас на руках были все козыри. Не пошевелив и пальцем, мы сорвали крупный куш. Боги осыпали нас своими щедротами. Они нам дали деньги, свободу, досуг. За время нашего путешествия по Средиземноморью они не позволили никому из наших близких не только умереть, но даже сколько-нибудь серьезно заболеть. А что самое главное – они уберегли нас от таких имеющих, может быть, свои положительные стороны, но мешающих бездумно наслаждаться прелестями жизни страстей, как зависть, ревность, скупость, тщеславие. Мы не испытывали потребности ни в чем, разве что в счастье. И мы были счастливы. Поскольку мы совершенно не представляли себе, каким будет наше будущее, когда мы станем взрослыми, поскольку мы думали только о себе и о счастье текущего мгновения, – это наше обручение с миром было очень лучезарным.

Уезжали мы в Италию как первооткрыватели незнакомого континента. Незадолго до этого Муссолини впервые вышел на балкон на площади Венеции. Автомагистрали, современные отели – неописуемый «Джолли-Стендаль» в Парме или «Хилтон» на холме Монте-Марио, на том самом месте, откуда средневековые пилигримы после бесконечного пути получали наконец возможность впервые увидеть сразу весь Рим с его сказочным Капитолием и мыслимо-немыслимыми сокровищами, – талончики на бензин для туристов, аэродромы и гигантские заводы тогда еще были прикрыты завесой будущего. Форум едва-едва открылся взорам туристов, а собор Святого Петра еще зажимали со всех сторон старые домишки и узенькие улочки, вскоре затем уступившие место величественной и скучноватой перспективе улицы Кончилиационе. Большинство римских улиц не было заасфальтировано. Мы с рюкзаками за спиной ходили пешком или ездили на велосипедах по белым от пыли дорогам, где редкие автомобили оставляли позади себя длинные облака пыли.

Поначалу мы останавливались то тут, то там между Тосканой и Умбрией. С восхищением открывали для себя Флоренцию и Сиену, Сан-Джиминьяно и Вольтерру, Урбино и Сполето. Сняли на три недели балкон пансиона в Фиезоле, потом десять дней прожили в номере 17 маленькой гостиницы в Монтепульчано, откуда часами любовались видом на долину и светлую церковь, кажется Сан-Биаджо, построенную Сангалло Старшим. По вечерам из своих окон мы созерцали красоту. Она очень отличалась от той красоты, которую мы привыкли видеть в детстве в наших лесах в Плесси-ле-Водрёе.

Души наши наполнялись энтузиазмом. Порой от счастья буквально перехватывало дыхание. От особого итальянского света, от благородства пейзажей, от воспоминаний о прошлом величии и упоения текущими мгновениями кружилась голова. Несколько месяцев мы прожили в состоянии благодати. Мы были так молоды, и мир так сиял новизной.

Мы часто вставали на рассвете и шли пешком по дорогам куда глаза глядят. Несколько месяцев назад я снова побывал в Италии, возможно, в последний раз, – о, как же тяжело будет мне умирать, покидая этот мир, который, увы, уже покинул нас. Кое-где за широкими автодорогами и срубленными деревьями мне еще попадались остатки картин, виденных в молодости: группы олив у подножия Ассизи или Губбио, где мы делали привал, следы, как во мне, так и в камнях, полях, нашего восхищения Пиенцой и Тоди. К концу нашего пребывания мы уже знали все повороты дороги, все старые сосны на холмах по пути от Флоренции к Риму. Вечером, пройдя километров тридцать пешком или покрутив часов восемь педали своих стареньких велосипедов, мы добирались до какой-нибудь крохотной харчевни, съедали суп с макаронами и фасолью, немного сыра, выпивали пару стаканов местного вина и валились спать как убитые.

Из Тосканы и Умбрии мы перебрались в Венецию, оттуда в Рим, затем на Сицилию. Все, что было в мире прекрасного, все принадлежало нам. И в книгах тоже мы находили подтверждение своим восторгам. На площади Святого Марка мы читали у Барреса: «Венеция со своими по-восточному великолепными дворцами, подобными ярко освещенной декорации, со своими улочками и площадями, с удивительными гондолами и швартовными столбиками, с куполами и мачтами, устремленными в небо, с кораблями у пирсов похожа на вечную оперу в честь Адриатики, ласкающей ее своей нежной волной». Мы читали на морском берегу Шатобриана и Стендаля, Ренье и Байрона. А у болвана Де Бросса, который так презирал все, чем мы восхищались, мы прочли: «Картины во Флоренции оказались намного хуже, чем я ожидал… Чимабуэ, Джотто, Липпи – в большинстве своем совершенно неудачные полотна. Живопись здесь слабая». А вот что он писал о Сиене, о ее чудесной площади Пьяцца дель Кампо и ее Палаццо Публико: «Этот дворец – старое здание, где вряд ли что заслуживает внимания, если не считать нескольких картин еще более старых и еще более безобразных, чем сам дворец». А вот что можно прочитать у него о Сполето: «Поскольку мы проезжали этот город ночью, то ничего там не разглядели; поэтому ездить туда не стоит. Неподалеку от него находится город Ассизи, но я не поехал туда, потому что чертовски боюсь оспы». Или, наконец, о площади Святого Марка: «Вы вообразили себе, будто это какое-то прямо чудесное место, но вы глубоко заблуждаетесь. Это церковь на греческий лад, низкая, плохо освещенная и совершенно дурного вкуса что внутри, что снаружи… Мозаики там на редкость убогие… И пол тоже выложен мозаикой. Причем все ее плиточки держатся так прочно, что, несмотря на очень неровный пол, весь во впадинах и горбылях, ни одна из них не отлетела: короче говоря, лучшего места для запуска волчков в мире не найти». Чтобы нас развеселить, требовалось не так уж много. Мы с удовольствием узнавали нелестные отзывы о том, что нам нравилось. Как и книги г-на Конта, старые камни Италии стали нам так дороги, что мы позволяли себе нежно над ними подтрунивать. Мы презирали почитание из-под палки, рутинное восхищение, холодное признание. Группы туристов приводили нас в отчаяние своим смешанным с безразличием снисходительным одобрением. Клод нашел для них прекрасное и очень простое определение: туристы – это «все остальные». Нам больше нравились вольнодумцы-хулители и оригиналы, которые, по крайней мере, не боялись демонстрировать свои идущие вразрез с общепринятыми мнениями убеждения. Мы познакомились с мнением Мопассана, писавшего в 1886 году своей матери: «Я нахожу, что Рим ужасен… „Страшный суд“ похож на картинку с ярмарки, написанную неграмотным плотником для балагана с акробатами… Собор Святого Петра, несомненно, – самый большой памятник дурного вкуса из всех когда-либо сооруженных». А вот что написал один достаточно безвестный путешественник Луи Симон, отзывавшийся о наших флорентийских и венецианских божествах и того хуже: «Очень дурные произведения Рафаэля в стиле IX–X веков. Рисунок неправильный, выразительность посредственная, цвет холодный и лишенный гармонии». О «Страшном суде» Микеланджело он высказался столь же сурово, как и Ги де Мопассан: «Спины и лица, руки и ноги перепутаны, настоящий пудинг из воскрешенных». Как это было свежо и весело по сравнению с путеводителями и учебниками, списанными один с другого! Тот же Луи Симон удивлялся, что Микеланджело так мало работал: «Картин его очень мало, а статуй и того меньше. Чем же он занимался все свои восемьдесят лет?» А еще мы наслаждались его грезами о величии и его художественными планами: «Будь я папой римским, мне кажется, я сумел бы продемонстрировать наличие у меня хорошего вкуса и приказал бы замазать серой краской всю поверхность собора Святого Петра из конца в конец, весь этот разноцветный мрамор, всю позолоту». С тех пор выражение «Будь я папой римским…» стало у нас с Клодом чем-то вроде пароля. Когда что-нибудь нас раздражало или сердило, мы вспоминали о Луи Симоне и повторяли: «Будь я папой». И даже в день своей смерти Клод шепотом сказал мне: «Будь я папой…» – и на нас повеяло ароматом счастливых дней.

Вы почувствовали, в какой мере мы были обязаны традициям семьи и урокам г-на Конта? Мы были как дома между Пизой и Бари, между Вероной и Сиракузами. Мы открывали для себя маленькие города, о которых почти ничего не говорили путеводители и которых не знали туристы того времени: Асколи-Пичено, где мы с удивлением обнаружили несколько расположенных рядом площадей, одна краше другой, Тоди, Беванью с ее церквями в романском стиле. Ното, с великолепными барочными зданиями, Козенцу, где умер Аларих, которым мы живо заинтересовались, потому что был он варваром, Беневенто, Л’Акуила, сабинские деревеньки с очаровательными названиями: Фараин-Сабина, Аббация ди Фарфа, Поджо Миртето. На зиму мы забирались в библиотеки к нашим любимым книгам. Летом оттуда уходили. Уезжали в Саламанку или Сеговию на Патмос или в Мистрас. Какая была жизнь! Иногда на дороге или в храме, в Дельфах, в Олимпии, в Бассаи, на вершине испепеляемого солнцем холма Клод восхищенно оборачивался ко мне. Мы смотрели на море, на белые домики, на оливковые рощи, на ветряную мельницу или разрушенный акведук, внимали ослиному крику. Клод восклицал: «Ну как? Здорово нам повезло!» О да! Нам здорово повезло! Порой мелькала вдруг мысль, что нам чересчур повезло и что это несправедливо, поскольку другим повезло гораздо меньше.

А вид Гранады с башни Вела, вид на дворец Альгамбра, на овраг Дарро. Алькасаба Кадима, квартал Альбайсин и католические короли, коленопреклоненно застывшие 2 января 1492 года на равнине, когда их стяг под звуки фанфар медленно поднимался на самой высокой башне крепости Боабдиль! А Итака и Пакси, и Цакунтос с их аркадами! А Трогир! А Бодрум, когда-то именовавшийся Галикарнасом! Мы придумали песенки типа считалочек из названий любимых мест:

«Скьятос Скирос Скопелос

Тинос Патмос Калимнос

Паксос Сими Парга Мистрас

Алькасаба Кадима»

или:

«Губбио Пилос Ронда

Левкас Орта Тоди

Борго Паче Борго Паче

Аском Пичено»

и напевали их, шагая по дороге. Так вот, пешком, на велосипеде, на пароходах мы объехали, опьяненные названиями заливов и островов, все Средиземноморье.

Голова шла у нас кругом не только от каменных древностей, от распятий романских церквей и от библиотек. Солнце, море, огромные красные и черные скалы, бросающие свою тень на песчаные берега, кипарисы на холмах, местами белые от дорожной пыли, оливковые рощи, раскидистые сосны, застывшие будто в каком-то зловещем, но умиротворяющем дозоре вдоль пустынных пляжей, наполняли тихими вечерами, когда спадал ветер, наши души покоем и счастьем. Мы долго жили в прошлом. Потом стали жить в будущем, ловя моменты истории, творящейся согласно предсказаниям и учениям великих умов современности, гениальных евреев – Маркса, Фрейда, Эйнштейна, – так пугавших моего деда. Теперь же, бродя между морем и холмами или созерцая простиравшиеся вокруг равнины с башен высоких венецианских и мавританских крепостей, мы жили сиюминутными ощущениями.

Это и было счастьем. Мы купались в гротах. Мы шагали в окружении плотной толпы из богов, художников, архитекторов, философов. Почти три года мы только и делали, что пребывали в счастливом созерцании красоты. Время от времени мы вспоминали родных и Плесси-ле-Водрёй. И здесь, и там мы во многом были обязаны прошлому. Оно медленно, из века в век, готовило для нас эту свою роскошь. Прошлое родных мест в Верхней Сарте, где протекало наше детство, стало вдруг казаться нам таким бедным по сравнению с прошлым Равенны, Гранады, Палермо, Мистраса с их сказочными приключениями. Мы открывали для себя варваров и турок, конец цивилизаций, горестные слезы Боабдиля, мавзолей Галлы Плацидии, памятники Теодориха. Всему приходил конец. Но всё и всегда возрождалось в ином виде и в другом месте. Мы тоже должны были умереть. Мы уже были мертвы. А история, средоточием которой мы себя считали, продолжалась без нас. Плесси-ле-Водрёй долго был для нас центром вселенной. Но мир расширялся. Он еще не включал в себя Храм неба, пирамиды на Юкатане, храмы Ангкора, крепость и святилище Мачу-Пикчу. Но Азия уже вторглась в наши фантазии вместе с персами в Саламине, вместе с турками в Афинах, а особенно – вместе с варварами-всадниками, атакующими Римскую империю. Мы всегда чувствовали себя если не победителями, то во всяком случае могучими воинами Цезаря, Суллы, Алкивиада и Катонов. А при этом были скорее всего вечными побежденными, стоявшими ближе к Гонорию и к Ромулу Августулу, которые ютятся в конце учебников, на недоученных страницах, где кончается цивилизация, а заодно и учебный год.

Все эти сведения об истории народов, возможно, хранились где-то у нас в тайных запасниках памяти. Однако они не мешали нам с радостью и непосредственностью наслаждаться зрелищем очаровательных фресок на стенах церквей, великолепных мраморных лестниц в разрушенных дворцах, наслаждаться блеском солнечных лучей на скалах и белых домиках портовых городов. Руины и запустение внушали нам скорее желание воспользоваться мгновениями бездумного удовольствия. А соблазн исходил и от древних камней, и от красок, и от песка. И еще от людей. В том числе – и от женщин. Среди наших с Клодом попутчиков по этим островам и храмам особенно запомнились двое. На Скиросе мы повстречали старого моряка, а в Риме – юную особу, проводившую лето на Капри, а зиму – на террасах улицы Витторию Венето. Этот моряк и эта барышня привнесли нечто новое в нашу портативную мифологию. Они открыли нам двери в еще один неведомый мир.

В этом мире все, что было ценно для нас, просто не существовало. Прошлое, семья, традиции, моральный кодекс, язык, иерархия людей и вещей – все было перевернуто вверх дном. Г-н Конт учил нас расширять свою жизнь, открывая книги. Моряк со Скироса и девушка, которую мы прозвали ради смеха – главным образом, чтобы рассмешить ее саму, – блудницей с Капри, предложили нам диаметрально противоположное видение мира. Мы знали, что образ жизни эскимосов, ацтеков, потомков рабов в Соединенных Штатах, всех тех, кого дед мой называл «дикарями», будь то в Африке или на Новой Гвинее, отличался от нашего. Но они жили далеко, почти на других планетах. На нашей планете были богатые и бедные, но мы представляли их себе созданными по нашей модели, подобно тому, как Жюль в Плесси-ле-Водрёе был точной копией моего дяди Анатоля, а Мишель Дебуа – чем-то вроде младшего брата моих кузенов, Жака и Клода. А вот жизнь и воспоминания моряка со Скироса и девицы с Капри открывали нам такие картины, каких мы никогда не видали.

Скирос – это довольно зеленый остров с белыми домиками на кривых улочках. Старый седобородый моряк поджидал нас там между двумя стаканами местного вина и рассказывал всякие свои приключения. По его словам, у него никогда не было ни родителей, ни тетки, ни дяди, ни деда с бабкой. В прошлом он всегда был один. Мы рассказывали ему о нашем дяде Анатоле и тете Ивонне, о всей нашей семье, о моей тете Габриэль и дяде Поле, и, разумеется, о дедушке. Как же все это казалось ему забавным! Если бы мы ему рассказывали сказку о волшебнике Мерлине и фее Мелюзине, он бы удивлялся гораздо меньше. Описание псовой охоты, огромной кухни в Плесси-ле-Водрёе, всей тамошней обстановки, казавшейся нам такой привычной и естественной, приводило его в изумление, и он только мотал головой и смеялся. У него ведь никогда не было никакой семьи, никакой связи с прошлым. Он знал только природу. Его никогда и ничему не учили. Он знал лишь то, что ему подсказывали небо, ветер, ночные запахи. Он сам решал все свои проблемы с его морем, с его островами. Он даже не знал, когда и где он родился. Может быть, в Греции, а может, в Турции. Он знал только, что говорит по-гречески. А раз так, то, естественно, терпеть не мог турок. Когда ему случалось крепко задумываться, что было для него довольно тяжелым занятием, он говорил нам, что турки, наверное, питали к нему и ко всем его соплеменникам, которые вырезали турок, как турки вырезали их, такую же ненависть. Ему вспоминалось, что в детстве он видел вокруг себя много пролитой крови и до сих пор под утро просыпался от кошмаров. Он всю жизнь переезжал с острова на остров по Эгейскому и Ионическому морям, но никогда не заплывал дальше Корфу, с одной стороны, и турецким побережьем – с другой. Он жил среди храмов и воспоминаний о богах, но ему не приходила в голову мысль пофилософствовать об истории. Он любил море, лошадей, простые и грубые вещи. В семь лет он уже работал юнгой, а в четырнадцать зарезал двух турок. Когда мы повстречали его, ему было лет семьдесят пять или семьдесят восемь. Превыше всего он ценил дружбу. Он защищал своих друзей. Других же людей он обворовывал, а иногда и убивал. Как-то раз он несколько месяцев проработал на консервном заводе и сохранил о нем ужасные воспоминания. Он терпеть не мог армию, промышленность, конторы и домашний быт. Долгое время целью его жизни было заполучить ружье. И наконец, заполучил его, очень красивое, отняв его у турок. Он не терпел никакого насилия над собой. И всегда был свободен. Никогда не служил на военных судах, не был и солдатом регулярной армии, а всю жизнь был на море пиратом, а на суше честным разбойником, убивавшим солдат. Жизнь его проходила вне времени, точнее, в постоянном настоящем времени, полном насилия и веселья. Ему, казалось, были неведомы мелочность, страх, тщеславие. Он жил без правил, по никому не известным законам, идущим от моря, от старых деревьев, от пещер и вечернего воздуха. Иногда он мне вдруг напоминал моего дедушку. Только дедушку, в ушах которого вместо голоса предков звучал еще более древний голос земли и моря. Но какая же пропасть отделяла его от нас! Мы были воплощением усталости. Он же казался воплощением силы и юности. Мы выработали мораль, защищающую порядок вещей, завещанный нам прошлым. Он же не признавал ни принципов, ни правил, ни законов, подчиняясь лишь своим прихотям да природе. Он любил жизнь. К счастью для него, деньги, безопасность, измена, почести мало его волновали. Он предпочитал риск и забавы. И всю жизнь только и делал, что жил в свое удовольствие. По вечерам в порту, пощелкивая фисташки и потягивая вино, он слушал наши рассказы о завтраках на траве во время охоты и о семейных ужинах в Плесси-ле-Водрёе, а взамен рассказывал о конных погонях на Крите, о пережитых на море бурях. Придумывал все это? Очень может быть. Но рассказывал он хорошо. И мы завидовали ему.

Наша приятельница с Капри не страдала от отсутствия семьи. Скорее, наоборот, пострадала от ее наличия. Ей не было и пятнадцати лет, когда ее изнасиловал собственный папаша. Он был каменщиком. А жили они в деревне, в Калабрии, где мы с Клодом побывали по дороге на Сицилию. Красота Марины и бедность семьи подсказали ей, что надо ехать в город, куда-нибудь на север страны. Она поступила уборщицей сначала в маленькую парикмахерскую, потом в большую, где сперва подметала пол, затем стала мыть волосы. Стала ходить мыть их к богатым клиенткам на дом. Познакомившись там с их мужьями, сыновьями, секретарями и любовниками, стала понемногу выходить на прогулки то с одним, то с другим, то в кино, то на футбол. Ее приглашали, ей дарили шарфики, бусы из фальшивого жемчуга. Ее повезли прокатиться на пароходе до Капри. И вот этот остров, согретый майским солнцем, явился для нее генеральной репетицией райского житья-бытья. Там она увидела женщин, менее красивых, чем она, и более старых. Мужчины заглядывались на Марину, ухаживали за ней, старались произвести на нее впечатление, удивить ее. Ей все нравилось, а больше всего то, что она сама нравилась всем. Еще совсем недавно в Калабрии солнце, море и деньги были против нее, ибо они были безжалостны к ней. А тут они подчинились ей и превратились в удовольствие. Когда, сидя в кафе на улице Витторио Венето напротив гостиницы «Эксцельзиор» – напротив «Донея», «Карпано» или «Розати», если они уже существовали, – она рассказывала нам о своих открытиях, у нас дух захватывало от увлекательности такого существования с довольно банальными приключениями. Герои прочитанных нами романов с их фразами и их гонором как-то сразу поблекли. Ей понадобилось оказаться на Капри и дождаться своих двадцати лет, чтобы понять, что она красавица. Поняла она это, когда увидела, как мужчины дерутся из-за нее, как жертвуют очень многим, чтобы только прилечь рядом с ней на пляжный песок. Вокруг нее крутились мужчины, связанные с нефтью, с кино, носители старинных римских фамилий. У нее по-прежнему не было ни копейки, но она жила в роскоши, в расслабляющей ресторанной музыке, в прохладной тиши роскошных отелей. Не раз она покидала Капри, возвращалась в Милан к своим бигуди и косметике. Однако в один прекрасный, теплый осенний день она решила больше не уезжать на север. Вдруг испугалась миланского холода, миланского тумана. Сдалась. Решила жить на средства желавших ее мужчин. Они уже давно оплачивали ее каникулы, а она отдавалась им ночью на пляже, днем – в каютах пароходов или в номерах гостиниц, куда доносились молодые голоса теннисистов, громко считающих по-английски очки. Но при этом не расставалась с несессером, где лежали ее инструменты парикмахера и маникюрши – символы ее независимости. В Милане у нее был хозяин, было рабочее место, и благодаря им она чувствовала себя независимой. А став богаче, она утратила свободу. Цена на нее росла. Ее брали на содержание. Ее передавали с яхты на яхту, с одного круиза на другой, как передают уникального повара или неординарную горничную.

Ей нравился этот мир притушенных огней, намеков, внезапного отвращения, безумных ставок. Она ненавидела его и любила одновременно. Ей казалось, что она живет и мстит, владея мужчинами, презиравшими ее. Она была рабыней, а считала себя свободной. Она расставляла сети где хотела, но порой попадала в них сама. Она уже почти не отдавала себе отчета, как протекает ее жизнь. Но было уже поздно. Она сделала свой выбор.

Раза три или четыре она привязывалась к мужчинам, сама не понимая почему. Может, потому, что были они слабыми, а может, потому, что были сильными, потому, что умело вели себя в постели, или потому, что наводили на нее страх, или потому, что она оказывала им покровительство. Кто-то из них был беден, кто-то богат. За одного из них она вышла замуж. Он не был самым богатым. Потом он умер. Люди шептали, что это она отправила его на тот свет. Что можно было об этом сказать? В конце концов, она обрела своего рода почет в узком кругу. Ездила то в Нью-Йорк, то в замки Шотландии, то в Австрию поохотиться. В какие-то моменты нам с Клодом казалось, что ее судьба может вот-вот пересечься с нашей. И ведь действительно, несмотря на гигантское расстояние между ее отцом, каменщиком, и Плесси-ле-Водрёем, наши миры были близки. Несколько дней она провела на Липарских островах и на яхте одного из наших итальянских родственников, а один из наших английских кузенов хотел на ней жениться. Неделю она колебалась. Потом отказала ему. Может, она была слегка сумасбродкой, а может, слишком любила свободу или порок, а может, в ее глазах имела чересчур высокую цену добродетель.

Как и моряк со Скироса, она рассказывала нам, но в другом ключе, про изумруды, выброшенные в море, и про самоубийство с помощью гарпуна. Мы не очень верили во все это. Может, мы были не правы. Мы знали такие истории и по шедеврам литературы, и по дешевому чтиву. Невозможно сказать, вычитала ли она это или же вдохновила какого-нибудь автора своим рассказом, или же сердечные приключения настолько однообразны, что часто повторяются в жизни.

А что мы с Клодом… Ну разумеется, нам было по двадцать лет, а она все еще была хороша собой. Думаю даже, что мы ее любили. И она тоже любила нас. Обоих. Вместе. Между нами не было ни ревности, ни соперничества. Мы даже не делили ее между собой. Мы просто жили вместе. Мы уезжали в Остию купаться или в какую-нибудь сабинскую деревню, где заходили в харчевню поесть сыру, запить вином и отдохнуть после обеда. В те дни, когда она была занята, мы злились на нее. Однажды утром ее вызвали в суд в качестве свидетеля, уж не помню по какому поводу, то ли в связи с угоном автомобиля, то ли из-за какой-то драки. Судья или секретарь спросил у нее фамилию, имя, адрес и профессию. Она швырнула: «Гулящая девка», – с презрением и вызовом, которые привели нас в восторг. Мы вспомнили дедушку, тетю Ивонну, дядю Анатоля.

Если не ошибаюсь, у нее не было покровителя, во всяком случае тогда. Так или иначе, но она была совершенно свободна. Однажды в незабываемо жаркое лето мы взяли ее с собой в Грецию. Может, подсознательно нам хотелось вырвать ее на несколько недель из кафе и отелей на улице Витторио Венето. Вечера на острове Скирос, где мы с Клодом, Мариной и старым моряком в окружении с любопытством поглядывавших на нас туристов и рыбаков, с ужинами на свежем воздухе с кальмарами и фаршированными помидорами, остаются для меня, после стольких лет и многих испытаний, одним из самых приятных воспоминаний, наполненным светом и симпатией. На земле царил покой. Погода стояла отличная. Мир нам принадлежал, и мы учились жизни.

Мы узнавали, что все в жизни проходит и что живем мы только в данную минуту. Мы учились настоящему времени. Учились счастью. Мы отлично понимали, что наш квартет не только не вечен, но и недолговечен. Что моряк скоро умрет, а Марина вернется в Рим к своим «avvocati» и «commendatory». Такова была ее жизнь. Не такая, как у нас. Нам предстояло вернуться в Париж и в Плесси-ле-Водрёй. Не очень сильно изменившимися. Вернуться к дедушке и к дедушкам нашего деда. К фамильным портретам, к старым мифам, к точным часам приема пищи, к похоронам и свадьбам, чтобы из преходящих судеб индивидов сплетались прошлое и будущее клана. Иногда по вечерам, после ужина в портовом кабачке, во время прогулок вдоль берега или к мельницам на холмах, нам в голову приходила мысль о том, что, может, стоит поменять наш образ жизни навсегда. Мы бы купались, смотрели, как причаливают и уходят корабли, беседовали бы с рослыми шведками, приехавшими откуда-то с севера, приглашали бы их танцевать с платочком в руке сиртаки, гассапико и прочие старинные танцы нашей новой отчизны. Однажды утром я проснулся и с удивлением обнаружил, что Клод пропал и Марина тоже. Они оставили записку, где было сказано, что они вернутся. Я отправился рыбачить с моряком со Скироса. Не помню, что я думал в ту пору. Мне, возможно, немного страшно оттого, что я пытался забыть об этом. Почему смутная печаль с оттенком гнева не овладела мной тогда? Моряк молчал. Он вообще мало говорил до захода солнца и до пары стаканчиков вина. Но нас стало двое, а не четверо. И погода уже не казалась такой прекрасной, и жизнь я любил меньше, чем прежде.

Клод и Марина вернулись через четыре или пять дней, показавшихся мне вечностью. Какое облегчение! Когда они сказали мне, как-то слегка загадочно и с иронической торжественностью, что и сами не подозревали, насколько сильной оказалась их взаимная привязанность, я почти удивился, что не особенно огорчился. Что мне было неприятно, так это расставание, а главное – их секреты. При условии, что мы будем продолжать, как прежде, жить вместе, я готов был признать за отношениями между Клодом и Мариной особый статус. Все вернулось на круги своя без особых изменений. Но любовь между моим двоюродным братом и блудницей с Капри отныне стала признанным фактом. И мне чаще приходилось довольствоваться обществом моряка со Скироса.

Я вовсе не намерен рассказывать вам в деталях про любовь Клода и Марины. И о своих влюбленностях тоже. Думаю, нет нужды повторять, что я пытаюсь рассказать коллективную историю моей семьи на протяжении трех четвертей века. И чувство Клода к Марине – страсть, увлечение, каприз или нежность, назовите это как хотите, – является не больше чем небольшим эпизодом этой долгой истории. Эпизодом небольшим, но более значительным, чем может показаться с первого взгляда. Вот почему я вывел на эти страницы, наряду с Миреттой, Жан-Кристофом Контом, Антоненом Манем и г-ном Машавуаном, силуэт очаровательной черноволосой проститутки с Капри. Хотя их особые взаимоотношения не продлились и полгода. Едва мы вернулись в Рим, как Марина стала уезжать в разных направлениях. В Лондон, Мюнхен и, по иронии судьбы, – в Париж. Без Клода. В промежутках приезжала повидаться с нами. Выглядела она по-прежнему великолепно. Но жизнь всегда великолепна. Клод писал новеллу, разумеется с натуры, о любви молодого американца из Бостона к проститутке из Венеции. В течение одной осени он держался, то и дело уступая Марину промышленникам и режиссерам, которых в Плесси-ле-Водрёе и на порог бы не пустили. Зима и весна с их путешествиями в Мексику и балами в Нью-Йорке доконали эту любовь. Самым смешным в этой истории было то, что Марина в конце концов стала вхожа в самые элегантные салоны Европы, во всяком случае в те, что уцелели. Во время войны вышла замуж за наследника одной из самых аристократических римских семей, а после нескольких разводов, к концу жизни, стала самой настоящей герцогиней Британской империи. Я пишу и среди фотографий и бумаг, устилающих мой стол и ковер, вижу письмо, которое она мне прислала незадолго до своей смерти, два или три года назад. Она пишет там о Клоде, о Скиросе, об улице Витторио Венето, обо мне, о наших прогулках по пляжам и по окрестностям Рима. Подписалась она так: «Marina, principessa R. с Y., duchess of R.H. gh, prostituée à Capri». Все это выглядит таким далеким и забавным сквозь призму времени, надежд и крушений, что хочется тихо смеяться в одиночку. А на глаза наворачиваются слезы.

Я полагаю, что Клод действительно любил Марину. Во всяком случае, все произошло так, как если бы он ее любил. Потом он утешился другими наслаждениями и с другими девушками, о которых я не смог бы ничего вам сказать, потому что они не стоили Марины. Потом были еще другие книги и другие путешествия. Ведь мы приехали во Флоренцию почти детьми. А когда подошло время возвращаться, мы стали, можно сказать, взрослыми мужчинами. И нас охватило легкое беспокойство: мы возвращались в нашу жизнь, в настоящую, из которой мы вырвались к моряку со Скироса и к проститутке с Капри, вырвались на обжигаемые ярким солнцем пляжи и маленькие площади, разбросанные вокруг церковки с выцветшими фресками и галереей.

Однажды вечером в Ассизи – по вечерам, после походов или чтения книг в библиотеке, где мы всегда беседовали, – Клод сказал мне впервые, что та жизнь ему не по нутру. Насколько я могу судить, глядя в прошлое, сила нашей семьи заключалась в том, что мы всегда жили в согласии с собой. Полагаю, что слабость наша заключалась именно в этой наследственной уверенности в самих себе. Но это же составляло и нашу силу. Быть может, мы ошибались, то есть, разумеется, мы ошибались, выбирали совсем не те пути, какие следовало, оказывались в тупиках, но при этом никогда ни в чем не сомневались. Дедушка выразил это коротко: у нас были принципы. А Клод стал сомневаться. Он оказался втянутым во внутреннюю борьбу с самим собой, в борьбу между принципами и их крушением. В этом запоздалом юношеском кризисе сказалось все: отсутствие профессии, отрыв от семьи, уроки г-на Конта, вмешательство Марины, перспектива возвращения… Мы вдруг со страхом обнаружили, что можно счастливо жить и вне семьи. Мы обнаружили, что жизнь других людей, очень непохожая на нашу, была не менее прекрасна, чем наша. После стольких веков, проведенных в суровой дисциплине, в иерархическом режиме, мы открыли для себя сиюминутность, свободу, удовольствие, братство. И мы заколебались. Первыми в нашем роду мы позволили себе усомниться.