Текст книги "Газета Завтра 865 (24 2010)"
Автор книги: "Завтра" Газета
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)
Марина Алексинская ОНА – ТРИУМФАТОР!
Трудно быть первым. Еще труднее право быть первым удерживать. Объяснять что-то, доказывать… даже не близким и не друзьям, и даже не врагам, доказывать самому себе. Да и доказывать не грозно и воинственно, не с мечом и забралом, а тихо и уединенно, смиряясь с судьбой, которая однажды вывела на авансцену Кировского театра и шепнула: «будешь первой». Это я говорю об Алле Осипенко. Ибо говорить об Алле Осипенко и не упомянуть слово «первый» – всё равно, что говорить о зиме без снега.
Алла Осипенко – первая советская балерина, кто получила премию имени Анны Павловой. Это было в 1956 году. Она танцевала в Париже «Мелодию» Глюка, и директор Гранд-Опера Серж Лифарь произнес восторженно: «Она напоминает скорее благоухание, чудесный образ, чем танцовщицу из плоти и крови». «Не нахожу ярких слов, чтобы охарактеризовать поэтическую душу Осипенко, ее воздушность линий, ее лицо, утопающее в грезах. Вся она русская, пушкинская – певуча и музыкальна! Она с гордостью может носить в себе свою павловскую преемственность», – таким был его приговор. Дивы балета Кшесинская, Вырубова и Преображенская заверили своими историческими подписями право Осипенко стать наследницей божественной Павловой.
Леонид Мясин тут же пригласил Аллу Осипенко в дягилевский «Балле рюс Монте-Карло», и она стала первой балериной, кому Запад предложил звездный ангажемент. Балерина уже приступила к репетициям «Видения розы», но от предложения остаться на год в Париже ей подсказали отказаться. Счастливая и ветреная 24-летняя Осипенко вернулась в Ленинград. Что это за премия Анны Павловой ни в городе, ни в стране никто не знал, и мама Осипенко спрятала диплом в сундук от греха подальше.
А вскоре начинающий балетмейстер Юрий Григорович приступил к работе над «Каменным цветком». На роль Хозяйки Медной Горы он выбрал Аллу Осипенко, тогда как репетиции проходили в квартире другой Аллы – Аллы Шелест. Осипенко стала первой, пластически невероятной и никем не превзойденной Хозяйкой. Об Алле Осипенко заговорили как о первой балерине-"модерн". «Вы балерина модерна, вы должны остаться на Западе, – вменяли Осипенко во время ее последующих гастролей, – у вас будет множко денег и множко апартаментов». Осипенко смеялась: «У меня дома множко бабушек».
Карьера балерины взметнулась к зениту. Она опять стала первой! Первой прима-балериной, ушедшей на пике славы из Кировского театра в никуда. Ей просто перестало хватать творчества в его стенах. Леонид Якобсон, балетмейстер, о котором говорят не иначе как о гении, пригласил Осипенко. Репетиционные залы Кировского она поменяла на сырую коморку в полуподвальном помещении. Нельзя быть гением и быть богатым. Алла Осипенко стала первой балериной якобсоновских «Хореографических миниатюр» и создала экспрессионистически мощный образ в номере «Минотавр и Нимфа», и холодно-отстраненный в «Полете Тальони». Эти номера уникальны. Их можно увидеть в записи, но повторить нельзя.
Один раз Осипенко оказалась последней. В 1961 году она последней танцевала в Пале-де-Спор «Лебединое озеро» с Нуреевым. Это «самая великолепная интерпретация „Лебединого озера“, которую я когда-либо видел», – писал о спектакле критик газеты «Ле Монд»; и добавлял, что имена Осипенко и Нуреева «уже стоят рядом с Карсавиной и Нижинским на небесных высотах в обители сильфид». Судьбе было угодно, чтобы и последняя Одетта Осипенко с Нуреевым вывела балерину в первые ряды истории балета.
…Я не видела Осипенко на сцене. Но однажды и навсегда она создала для меня целый мир. В смешном детстве я открыла книгу «Ленинградский балет сегодня». На страницах «Алла Осипенко» я замерла. Царственная надменность, певучая кантиленность, ледяная неприкосновенность, византийская декоративность, печальная красота взбудоражили и завладели мною. Как будто уже дрожал на страницах книги воздух в ожидании Слова, и Дух уже носился над водами… Фотографии сопровождал текст. Я прочитывала первые два предложения. Речь шла о том, что кому-то даны от природы все триста процентов данных, но он реализует сто, а другой из ста делает триста. Я смутно догадывалась, что «кому-то» и есть Алла Осипенко, и с детской досадой понимала, что она не сделала что-то. Тогда я с новой жадностью вглядывалась в фотографии. И Алла Осипенко представлялась мне еще прекрасней. Вне всяких сомнений я смотрела на Осипенко как на самое прекрасное, что есть на свете. Прекрасное и недоступное.
Мое личное знакомство с Аллой Осипенко состоялось всего лишь два года назад. В петербуржской квартире, окна которой были задернуты шторой, как туманом, меня встретила балерина, над грацией и изяществом которой время не властно. Это потом уже я услышала виолончельный голос, интонированный на петербуржский манер. Это потом молнией пронеслись слова Улановой: «В Петербурге ведь и говорят совсем по-другому». А сначала я не могла избавиться от ощущения парадоксальности встречи – встречи с персонажем из книги. Кроме собственных представлений, я не знала в ту минуту об Осипенко ничего. Но то, что я узнала, оказалось не менее значительным.
Я не знаю, откуда берется в иных людях вот эта огненная преданность своим убеждениям, воззрениям, вере? Ведь нельзя сказать, что эти люди настолько глупы, что не понимают уязвимости своей позиции. «Я знала, что я могла сделать это», – слышала я неоднократно от Осипенко. Я все не могла взять в толк, зачем Осипенко заступалась за Нуреева, попадая под гриф «неблагонадежной»? Зачем открыла свою квартиру под первую выставку бесприютных ленинградских художников-нонконформистов? Зачем во время гастролей от Ленконцерта по самым неустроенным городам русской провинции выходила как на сцену на дощатые кузова грузовиков, да еще подбадривала партнера и мужа Джона Марковского: «Представь, что мы танцуем в Париже!»? Тогда как дорога в Париж для нее была давно открыта… «Я знала, что я могла это сделать, – не без ноты печали говорила Осипенко и улыбалась улыбкой Греты Гарбо. – Но я не сделала бы это никогда». Что ж, вполне в ее стиле: «Я хорошо слышу, что не успеваю в музыку. Но пока не дотяну ноги до напряжения в кончиках пальцев, не могу бросить позу, она для меня незавершенная». «Сливаешься с музыкой», – говорил Осипенко Хайкин; она была любимицей у дирижеров. Но жизнь – не балет, и правила игры другие.
В жизни об Алле Осипенко принято говорить как об «аутсайдере», как о «жертве режима». «Какая это была упоительная балерина, – услышала я недавно. – Я впервые увидела ее в „Раймонде“. А ведь я знала „Раймонду“ еще с гениальной Семеновой! И Осипенко сумела потрясти меня! Она ведь была еще совсем девочкой, но выходила на сцену такой „вещью в себе“, делала то, что считала нужным, никому не подражала, она как будто бы отчетливо и ясно понимала, что дарована Богом». И все же – аутсайдер. Все же «из триста – сто». Все же ушла из Кировского. Все же не сбежала на Запад…
Только вот пройдет время. И однажды случится так, что фортуна пиршества толпы сменится на фортуну сияния личности. «Да она – ТРИУМФАТОР!» – скажут тогда об Осипенко. И признают: да, она вела неравные бои. В боях этих низость уничтожала достоинство, серость глумилась над умом, измена одолевала верность, ложь расправлялась с правдой, бездарность втаптывала в грязь талант. "Намучаешься ты со своим характером! – сказала Осипенко на заре ее юности ее педагог, мудрая Ваганова. И Осипенко мучилась. За взлетами следовали падения, за счастьем – депрессии. Но Осипенко вставала. Вставала даже с территории краха. Возможно для того лишь, чтобы, не желая того, еще раз стать первой. В фильме «Русский ковчег» Александр Сокуров снял в роли балерины Аллы Осипенко – Аллу Осипенко. Другого быть не могло.
И если Анна Ахматова – символ уходящего Петербурга, Ольга Берггольц – ангел блокадного Ленинграда, то Алла Осипенко вместила в себя и Петербург, и Ленинград. Вернее сказать, Петербург ей достался даром, по наследству. Прадед Аллы Осипенко – Александр Львович Боровиковский был сенатором и тайным советником. Он печатался в «Отечественных записках» и в популярности среди студенчества соперничал с Некрасовым. Дед, тоже Боровиковский, Александр Александрович, был известным в Петербурге фотографом. Он купил ателье, которое прежде держал француз Лион, на Невском 63. В этом доме родились и Алла Осипенко, и её мама Нина Александровна Боровиковская. Как-то она привела пятилетнюю Аллу в Русский Музей и показала «Хаджи Мурата» – Боровиковского, прапрапрадедушки. Отец Аллы Осипенко – Евгений Николаевич Осипенко. Был следователем ЧК, в 1937 репрессирован, прошел всю войну в штрафбате и остался жив. Родной дядя Аллы Осипенко – выдающийся пианист Владимир Софроницкий. Когда я попросила Аллу Осипенко показать самую дорогую семейную реликвию, она высвободила из записной книжки открытку. Нетвердой рукой было написано, что Ляляша (домашнее имя Аллы) – уже девочка большая, что надо хорошо учиться (Алла – ученица хореографического училища), что Ленинград живет верой в победу. Эту открытку прислала девятилетней Алле в эвакуацию ее крестная из блокадного Ленинграда. На обратной стороне открытки – котенок, играющий в воздушные разноцветные шары.
Говорят, что привязанность к городу накладывает на характер человека отпечаток его судьбы. Если спросить Осипенко, какой у нее любимый город, она ответит: «Ленинград, Петербург то есть». Она не мыслит себя вне Петербурга. И этот город блеска Империи и мрака Достоевского, город колыбели революции и расцвета русского балета провиденциально, какими-то высшими незримыми путями предрек «блеск и нищету» Аллы Осипенко, и оказался альфой и омегой ее судьбы. И вот сейчас, когда я пишу эти строки и думаю об Алле Осипенко, Алле, Алле Евгеньевне, я не только как будто заново открываю книгу «Ленинградский балет сегодня», но и представляю балерину в ее петербуржской квартире. Одинокая и несломленная. Неизвестная и великая. Гениальнейшая балерина, которая соединила в хореографическом искусстве античность и авангард, всемирность и русскость. Впервые.
16 июня героине этой статьи – 78 лет. Редакция газеты «Завтра» поздравляет Аллу Евгеньевну Осипенко и желает здоровья, творческих свершений и многая лета!
11
http://top.mail.ru/jump?from=74573
[Закрыть]
Георгий Судовцев АПОСТРОФ
Николай Зиновьев. Избранное. – М.: Российский писатель, 2010, 144 с., 1000 экз.
Наконец-то появился сборник, представляющий творчество Николая Зиновьева в объёме, который далеко выходит за рамки трех десятков ставших уже хрестоматийных стихотворений автора. За что, разумеется, следует сказать отдельное спасибо составителю и издателю этого сборника Николаю Дорошенко. Конечно, книжка в итоге получилась далеко не «академичная», но зато вполне жизненная и живая.
И сам Николай Зиновьев, оказывается, – вообще не «правильный» поэт. Он – поэт настоящий.
Я весь день лежу под ивой,
Мне в глаза летит пыльца.
Я порой рукой лениво
Муравья смахну с лица.
Облака ползут волнами,
Но не жжёт мне душу стыд –
Знаю: нашими делами
Бог уже по горло сыт.
Это вот «порой рукой» – явно из разряда «детских» поэтических ошибок, но автор их просто не замечает, пишет как пишется. А пишется ему так, что читателя зиновьевских стихов в какой-то момент поневоле прошибают слёзы: сколько бы лет ему ни было, какой бы жизненный опыт ни парил за плечами.
Мне четыре года, но я грешен –
И меня вчера попутал бес:
Я во двор чужой залез
И нарвал карман черешен.
Знаю, поступил я очень плохо,
И отца подвёл, и мать, и Бога.
Жизнь свою теперь переиначу,
Зря смеётся дедушка Аким.
Мне четыре года, и я плачу...
Вы меня запомните – таким.
Душе человеческой всегда немного лет – потому что она бессмертна. И помнит всё, что с ней случалось. Даже очень давнее – вот оно, сейчас.
Стояла летняя жара.
И мама жарила котлеты.
И я вершил свои «дела» –
Пускал кораблик из газеты.
И песня русская лилась
Из репродуктора в прихожей.
Не знаю, чья была то власть,
Но жизнь на жизнь была похожа.
Я помню, как был дядька рад,
Когда жена родила двойню.
Сосед соседу был – как брат.
Тем и живу, что это помню.
Но порой душа поэта «вспоминает» и то, что еще не случилось, чего еще не было, и не должно, не имеет права быть. Или было – в какой-то иной, нездешней жизни, которая повернута, смещена и «вставлена» в какие-то вероятные обстоятельства.
Однажды после пьянки
Проснёшься, сер и хмур,
В окно посмотришь: янки
На завтрак ловят кур.
Чужим гортанным смехом
Буравят тишину,
И тащат на потеху
В сарай твою жену.
Взлетают крик и перья,
Кровавится рассвет,
А у тебя с похмелья
Подняться силы нет.
Поэзия Николая Зиновьева напоминает о тысяче забытых простых вопросов, ответы на которые просто не позволят нам жить так, как мы живём сегодня: оглушенные, подавленные прессом чужих слов и мыслей. Он говорит с читателем, как с самим собой, и сам этот факт общения и общности куда важнее всего остального.
Читайте Николая Зиновьева! Вспоминайте о себе!
11
http://top.mail.ru/jump?from=74573
[Закрыть]
Александр Кувакин СТИХИЯ
***
А.
От порога – родные ухабы.
Впереди – мировая Луна.
Сотрясает небо Каабы
Золотая твоя струна.
И вкруг Солнца парит неземное.
Говорят: «Это просто слова».
Отчего же тогда в знойном зное
Птица вещая вечно жива?
И откуда такая сила?
Сила – вот она:
деньги да власть…
Но она в оны дни молила —
И завеса разорвалась.
Тьма всё гуще.
Полет всё выше.
Но с неведомой высоты
Птица вещая тех, кто слышит,
Узнаёт, окликая на «ты».
***
Ещё тревожит девятнадцатый,
Ещё кипит в крови двадцатый,
Ещё поют в Кремле семнадцатый,
Но двадцать первый – час расплаты.
Домов нестройные строения,
Дворов глухие очертания,
И жителей полночных пение —
Всё растворится в расставаниях.
И белым, словно вздох, поднимется,
Навеки покидая землю,
И зарыдает, что отнимется
Всё, что на небе не приемлют.
ИМПЕРИЯ
Обречено. Обречено на слом —
И я, и ты, и вы, и сад, и дом.
Советский сад и русский дом при нём
Обречены на слом и на подъём.
Не будем колдовать и ворожить,
Не будем пыль забвенья ворошить.
А будем строить дом и сад сажать —
Чтоб с Богом жить и в Боге умирать.
***
Если б только стужа!
Если б только ночь!
Если б только ужас
Гнал вперёд и прочь!
Вязли бездорожьем,
Но слова нашли —
Те, что и моложе,
И прочней земли.
Римляне отмечали юбилей только два раза в жизни: в пятьдесят и, при особой милости богов, в сто лет. Сегодня юбилеев – как огурцов в кадушке. Всё лезет в патриции. Всё юбилеит по поводу и без. Особенно же – русские писатели. Правда, не от большой радости…
Юбилей Кувакина законен (он без «хвостиков»). И радостен. Полвека собственного времени, разъятого меж двух веков русской истории.
Перефразируя Блока, можно сказать: будущее – это возмездие. Суд. И только сознанию сектанта или неофита в этой суровой законченности может примерещиться амнистия.
Однако именно здесь, в нечеловеческой уже определённости, поэт находит радость, радость поля, где плевелы вымахали в полный рост и едва ли не заглушают добрую пшеницу; радость близкой жатвы, которая воспринимается как освобождение; радость слов, которые неизбежно настигают царя Валтасара: «Ты уже взвешен, и найден слишком лёгким».
В стихах Александра Кувакина музыка с годами нарастает, это признак подлинности пути. Быть может, он, по-человечьи, с радостью и затерялся бы «среди детей ничтожных света», но стихия, которой поэт некогда вверил себя – ревнива. И, наделяя, отбирает. Покой, уют, удобную глупость, необременительную праведность. Дары, получаемые взамен, неоспоримы для самого певца, и очень сомнительны для толпы. И всё это – по-пушкински, всё – радостно.
Алексей Шорохов
11
http://top.mail.ru/jump?from=74573
[Закрыть]
Андрей Фефелов ГЛАГОЛИЦА
КАЗЕННОЕ СЛОВЦО «МЕРОПРИЯТИЕ», подходящее для всякого рода съездов и партийных торжищ, на сей раз раскрылось в непривычном и глубинном своем значении. Ибо мера приятия того, что происходило на древнем городище заповедника «Старая Рязань», у каждого из двух с половиной тысяч участников действа была своя. Прибывшие на автобусах московские гости: делегаты Всемирного русского народного собора, студенты, ученые, художники, журналисты, а также подтянувшиеся через понтонный мост из соседнего Спасска автохтоны – с удивлением и радостным непониманием наблюдали череду явлений, возникающих и исчезающих в периметре невидимого города.
Главный, ускользающий и таинственный смысл происходящего лишь угадывался. Он еле прочитывался в толще официальных речей о приобщении к корням, о духовности, о необходимости развивать национальные традиции и избегать отравляющего воздействия массовой культуры. Этот смысл был неявно прописан в странных сооружениях, построенных в чистом поле молодыми архитекторами из студии Андрея Асадова «Город АЗЪ». Он брезжил в песнопениях ансамбля древнерусской духовной музыки «Сирин», в притопываниях и прихлопываниях Сергея Старостина, исполняющего свои «Душеполезные песни на каждый день». Этот смысл мерцал в удивительных буквицах, начертанных художником шрифта Юрием Гулитовым, и в задумчивых объяснениях профессора Людмилы Карпенко, которая узрела в глаголическом письме тайную символику, раскрывающую знания о мироздании и божестве.
Более всего этот смысл, наверное, был понятен создателям концепции «Азбука духа и свободы». Идеологам, закрутившим колесо Соборной встречи – Александру Рудакову и Роману Багдасарову. Однако наши красавцы и интеллектуалы целомудренно молчали о том, ради чего поднялись люди по звенящим травам на эти зеленые кручи в истоке лета 2010 года.
А между тем, когда был пройден, прожит, протоптан единый световой день и под звуки дудок и бубнов расцвели звезды, то засветились во тьме неведомые письмена, засияла золотая надпись: иная история.
ГЛАГОЛИЧЕСКИЙ ШРИФТ, разработанный равноапостольными братьями-просветителями Константином и Мефодием для перевода священных текстов на славянские языки, составляет одну из загадок Руси, является частью ее тайной, сокровенной, параллельной истории. Не зря же глаголицу часто использовали как тайнопись. Бытие глаголицы в русской культуре овеяно духом секретности и закрытости. Запечатленные буквы, напоминающие коптский, древнееврейский или рунический шрифты, несут в себе многомерную символику, каскад смыслов, весть о бытии Бога. Глаголицу называли боговдохновенным алфавитом и «славянской священной азбукой». Людмила Карпенко в своём исследовании пишет: «…Глаголица, созданная славянским первоапостолом Константином-Кириллом Философом, раскрывается как уникальная моделирующая семиотическая система, способная и выражать, и формировать христианское мировоззрение, как универсальная символическая картина знания».
Почему некогда в славянских землях глаголица уступила место греческому алфавиту, то есть «кириллице»? Тому есть много рациональных, бытовых объяснений. Однако в мистическом плане глаголица словно нырнула в метаисторию Руси, стала запасным русским алфавитом, расширяющим и усложняющим русскую духовную вселенную.
Ныне выход глаголицы на поверхность жизни – весьма показателен и примечателен. Глаголица – азбука, способная преодолевать границы миров, соединять разрезанные эпохи, сдвигать разъехавшиеся пласты истории.
СТОЛИЦА КНЯЖЕСТВА РЯЗАНСКОГО, город лихих вятичей достославная Старая Рязань – один из самых больших городов и мощнейший форпост древней Руси. Ныне от нее остались лишь крутые валы, вознесенные над зеркальными излучинами Оки. А некогда это был сильно укрепленный, многолюдный город, испещренный улицами и переулками, застроенный избами, теремами и усадьбами. Тень исчезнувшей планировки Старой Рязани можно узреть на закате, когда косые солнечные лучи, огибая бугры и травы, подчеркивают мельчайшие детали ландшафта. В эти несколько минут воскресает прошлое, и в увеличительном стекле летнего вечера исчезнувший город является вновь.
Найденные в ходе раскопок многочисленные подвалы домов вначале были приняты учеными за землянки. Настолько просторны и благоустроены они были. Иные из них по глубине равнялись надземной части строения. Старая Рязань – полуподземный город, население которого перед концом превышало 8 000 человек, а территория вместе с подолом составляла около 70 га.
В черном деревянном городе стояли три белоснежные церкви: Спасский и Княжеский, и Борисоглебский соборы. Ныне о них напоминают утонувшие в почве старые фундаменты. Под одним из этих фундаментов был найден знаменитый бронзовый идол, погребенный в знак бесповоротного принятия новой веры.
Найденные в земле фрагменты резных белых капителей, осколки византийских поливных изразцов – дают представление о красивейшем, небесном облике исчезнувших храмов.
Рязань была большим торговым и ремесленным городом, с княжеским дворцом, богатым подолом и сложной системой укреплений.
Драматическая история защиты и гибели старой Рязани отражена в русском эпосе и составляет ярчайшую и трагическую страницу русской национальной истории. Незадолго до Рождества 1237 года Рязань была атакована монголами и после трехдневной осады взята и уничтожена вместе с жителями. Массовые захоронения того периода говорят о тотальном характере учиненной резни. Войска Батыя перебили всех: и старцев, и малых деток. В ходе штурма ордынцами были использованы метательные и стенобитные машины. Обстрел велся огненными снарядами, позади стоящих на стенах жителей Рязани бушевал колоссальный пожар.
С момента уничтожения Рязани на Руси начался длительный период монгольского ига.
В периметре древнего городища находится огромное поле, рассеченное глубоким оврагом. Некогда во время пахоты крестьяне находили под плугом золотые и серебряные клады. Ныне здесь ведут свой раскоп археологи, взрезают пласты глины, как размокший сыр, бережно просеивают мудрый прах.
Затерянный среди русских пространств невидимый город, открытая всем ветрам Старая Рязань – это ворота в исчезнувший мир. Данная нам в пользование брешь во времени, с помощью которой можно построить реактор вырабатывающий энергию истории.
