Жареный плантан

Текст добавлен: 26 июня 2025, 02:10

Текст книги "Жареный плантан"

Автор книги: Залика Рид-Бента

Жанр:

Современная проза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 8 страниц)

По воскресеньям мне нравилась только вторая половина дня. После церкви мы возвращались в квартал Эглингтон-Уэст и Марли, где бабушка вела меня в кафе «У Рэнди» есть жареные ямайские пирожки с мясом и кокосовые булочки. На обратном пути домой она со мной почти не разговаривала, что меня вполне устраивало. Переодевшись в домашнее платье и разогрев для меня обед, бабушка готовила ужин и делала уборку, и навязчивый стрекот пылесоса заглушал все звуки в доме.

Мама забирала меня ближе к вечеру, и к тому времени я уже была накормлена – обычно курицей карри с рисом или рагу с клецками (аки и соленую рыбу, которые к нему подавались, я никогда не ела). Провожая нас, бабушка вручала мне плошку из-под маргарина с остатками еды; мама никогда не напрашивалась на ужин, а бабушка никогда ее не приглашала. Скоро прощание с бабушкой стало для меня любимым воскресным событием, а еще через некоторое время я начала умалять маму больше не отправлять меня туда.

Бабушкина улица находится совсем рядом с Эглингтон-Уэст и Марли, в небольшом жилом квартале, прячущемся позади магазинов и окруженном кленами. Ее коттедж выглядит совсем как прежде: крашеное бледно-голубое крыльцо, коврик с надписью «Иисус видит тебя», черная асфальтовая подъездная дорожка с пятнами масла, вытекшего из дедушкиной машины. Изменилась только лужайка. Раньше газон загромождали щиты с лозунгами избирательных кампаний всех подряд партий, которые бабушка отказывалась убирать даже после выборов. Мне они особенно не мешали, меня скорее забавляло, как голубые плакаты консерваторов, красные – либералов и рыжие – Новой демократической партии пестрят на фоне зеленой травы, но мою маму вся эта агитация бесила. Каждый раз, когда мы покидали дом, она, кажется, надеялась, что в наше отсутствие щиты исчезнут. Но к следующему визиту все оставалось по-прежнему, и мама снова приходила в ярость.

– Зачем так много плакатов? – кричала она, врываясь в кухню и размахивая руками за спиной у бабушки.

– Не хочу ничего слышать, Элоиз.

– Они тебя используют! Ты хотя бы знаешь программы этих партий?

– Э-э, я не дурочка!

Иногда мама бросала что-нибудь непочтительное, иногда просто уходила.

Я стучу всего один раз, и бабушка сразу открывает и окидывает меня оценивающим взглядом, слишком хорошо мне известным. Она тоже ничуть не

изменилась. Благодаря тщательным стараниям сохранить молодость лицо у нее осталось довольно гладким, хотя ей уже далеко за шестьдесят. Пышная фигура еще намекает на прежние рельефные формы. Выражение лица в точности такое, каким я его помню: брезгливое, слегка удивленное, словно она только что съела кислый лайм.

– Здравствуй, бабушка.

– Глазам не верю. Явилась.

– Ты ведь звонила.

– Когда я звонила на прошлой неделе, ты не пришла.

– Я уже рассказывала, что тогда случилось.

– Да-да. – Бабушка опирается о дверной косяк, выпячивает губы и начинает медленно обшаривать меня взглядом с головы до ног, а я мысленно радуюсь, что перед выходом решила принарядиться и надела оборчатую юбку до щиколоток вместо обычных бриджей.

– Тебе нужно смазать пятки вазелином, – наконец изрекает она. – Шершавые, как терка.

Бабушка освобождает проход, а я фантазирую, как поворачиваюсь и ухожу без единого слова, направляюсь домой и до конца жизни не обращаю внимания на бабушкины звонки и выразительные взгляды мамы.

Но я следую за бабушкой в дом и, сняв сандалии, аккуратно пристраиваю их в сторонке на коврике в прихожей. На маленьком изогнутом столике все еще стоит хрустальная вазочка с красно-белыми мятными конфетами для местных детишек, которые иногда помогают бабушке донести сумки из магазина и снабжают ее свежими сплетнями. Я смотрю через арку налево. Гостиная тоже осталась такой же, какой я ее помню: мебель темно-красных тонов, ковер в восточном духе. Сервант красного дерева по-прежнему занимает угол, в нем стоит чайный сервиз с изображением королевских регалий, а над ним висят штандарт Ямайки и фотография с монаршей свадьбы. Два кресла во французском стиле по обеим сторонам от дивана с изогнутой спинкой, со времен моего детства накрытого полиэтиленом; над диваном объявление: «С ногами не влезать». Прямо напротив – обеденный стол, разделяющий кухню и гостиную. Как всегда, работают одновременно телевизор и радио, передающее проповеди и отрывки из Священного Писания. Настольные часы, которые я однажды швырнула на пол, покоятся на своем месте около приемника, в идеальном состоянии и под стеклянным колпаком, словно никогда и не были разбиты.

– Если хочешь сесть на диван, то и садись, – говорит бабушка, закрывая дверь и проходя прямиком на кухню. – Не будешь же ты стоять тут весь день.

– Спасибо, мне и так хорошо.

– Ну, если передумаешь…

– Тогда и сяду.

Бабушка кивает и открывает кран. В раковине всего две грязные тарелки, но она потирает руки с таким видом, словно собирается перемыть целую гору посуды. Я поворачиваю ручку двери, ведущей в подвал. Сейчас он сдается, но в мои три-четыре года мы с отцом проводили там вечера – пока он не бросил нас с мамой, уйдя в свободное плавание. Мы с папой смотрели телевизор, убавив звук, или потихоньку устраивали шуточные бои, пока мама не возвращалась с вечерних занятий. Только тогда папа отваживался выйти в гостиную поужинать: изможденная мама заваливалась в кровать, а бабушка принимала душ перед сном. Однажды, взбегая вверх по лестнице, я оступилась и упала, оцарапав подбородок. Бабушка наблюдала за мной с порога ванной, подняв брови, а мама, убедившись, что я не очень пострадала, шепнула: «Не плачь. Терпи». В присутствии бабушки она всегда давала мне указания шепотом.

Бабушка окликает меня с кухни:

– Есть хочешь? Могу пожарить плантан.

– Нет, спасибо. Я поела перед выходом.

– Хочешь сказать, что в тебя не влезет даже чуточку вкуснятины?

Стенные часы на кухне показывают четыре. Через полтора часа закрывается музыкальный магазин за углом, и я с нетерпением жду возможности улизнуть туда и перебрать записи в стиле рокстеди, которых в нашем нынешнем районе не найдешь. Мне совсем неохота здесь задерживаться.

– Бабушка, я не голодна.

Она подскакивает ко мне и щиплет за плечо, отчего я отшатываюсь.

– Ты худющая как скелет, пташка. Однажды выйдешь на улицу, и тебя унесет ветром, вот что я тебе скажу! Пойдем, я начинаю готовить.

Я могла бы отказаться или просто уйти, но вместо этого только издаю раздраженный стон, когда она оборачивается от раковины и, вытирая руки полотенцем, направляется к шкафу за сковородой. Я прислоняюсь к двери подвала и, просовывая пальцы под косички, скребу кожу на голове, чтобы чем-то занять руки.

Вонзая нож в плантан, бабушка перестает хмуриться, и я невольно восхищаюсь, как ловко она снимает шкурку. Эта церемония всегда меня поражала: ни следа усилий, лезвие скользит как по маслу. Когда я чищу плантаны, нож вязнет в жесткой кожуре, но в бабушкиных руках все выглядит легко и просто, словно овощ очищается сам собой. На лице у бабушки появляется странная беспечность, отчего мне становится неловко. Шкурка падает на стол, и бабушка начинает нарезать плантан длинными ломтиками. Лучше бы она просто накромсала его кружочками, как я люблю, но я только тяжело вздыхаю: какая разница, я все равно здесь ненадолго. Куски плантана с шипением падают на сковородку в кипящее масло.

– Я знаю, ты теперь такого не ешь, – замечает бабушка, двигая ломтики вилкой.

– Иногда ем.

Бабушка хрипло смеется.

– Когда? Твоя мама не учит тебя готовить, да она и сама не умеет. Пусть у меня нет образования, но готовить я мастерица.

– Никто и не говорил про образо… – Я снова вздыхаю. – Да, бабушка.

– Я бы могла тебя научить, могла бы, да. Но ты никогда меня не навещаешь.

– Я больше не бываю в этом районе.

Она выключает плиту и переставляет сковороду с передней горелки на заднюю, освобождая место для второй сковороды, где будет жарить яичницу.

– Болтунью? А, я помню, ты ведь любишь глазунью, да?

– Бабушка, я… Да, глазунью.

Она разбивает скорлупу о край сковороды, и немедленно появляется характерный запах яичницы. Часы на стене показывают, что прошло всего семь минут.

– Кара, достань из шкафа корицу, – командует бабушка таким грубым тоном, что я чуть не предлагаю ей сделать это самой. Но она всегда так разговаривает.

Я захожу в кухню и открываю дверцы шкафа, который висит над раковиной. У этого дома странное свойство: ступая из прихожей в кухню, словно пересекаешь безопасную линию и отрезаешь себе путь отхода, – а потому я изо всех сил стараюсь выглядеть спокойной, стараюсь не показать, как колотится сердце. Я протягиваю бабушке корицу, и она посыпает ею плантан.

– А тростниковый сахар?

– Что ж, и сахаром посыплем, – соглашается она с неким намеком на улыбку в уголках рта.

Еще в детстве я удивлялась, как ей удается готовить на глаз, никак не отмеряя ингредиенты, и без единой кулинарной неудачи; этот секрет я так и не разгадала. Бабушка посыпает жарящиеся кусочки сахаром и переворачивает их.

– Как тут в районе? – спрашиваю я. – Выглядит вроде неплохо.

– Благодари Бога, что добралась без приключений.

– Тут и раньше было безопасно.

– При чем здесь безопасность? Просто я знаю, что мальчиков надо приучать к дисциплине, – отвечает бабушка, хлопоча над яичницей.

Второй раз мы жили у бабушки всего пять месяцев, но даже после того, как оставили ее коттедж и уехали в центр, я часто оказывалась в квартале Эглингтон-Уэст, гуляла от Марли до самой Кил-стрит. Там, куда мы с мамой перебрались, в кафе не продавали курицу по-ямайски, а в парикмахерских не умели заплетать африканские косички. Кварталы вокруг школ, где я училась, были заняты сетевыми ресторанами фастфуда и музыкальными магазинами, из чьих окон орали хит-парады последней недели. Даже крупный парфюмерный гипермаркет не оправдывал ожиданий. На полках стояли ряды муссов для увеличения объема с белыми тонкогубыми лицами на упаковках. В одном месте я спросила средство для разглаживания волос, и продавец посоветовал мне съездить в западную часть города.

– По крайней мере, в нашей базе указано, что там этот товар есть, – добавил он.

Когда я по субботам наведывалась в прежний район – в здешнюю парикмахерскую или чтобы встретиться с подругами, – мне ни разу не пришло в голову пройти чуть дальше, за магазин, к бабушкиному дому. Я даже не боялась встретить ее на улице: за продуктами она всегда ходила по воскресеньям после церкви, а в остальные дни трудилась на двух работах в пригороде и домой приходила не раньше полуночи.

Но однажды летом я случайно наткнулась на нее. Стоял жаркий июльский день, я была в бирюзовом сарафане длиной до лодыжек, но с глубоким вырезом. Когда я проходила мимо магазина футболок, у которого собрались ребята, один из них привязался ко мне, а остальные громко подбадривали приятеля, крича мне:

– Ну чего ты, он хороший парень! Дай ему свой телефон, красавица!

Я не заметила приближения бабушки, но внезапно она оказалась рядом и еще более громким и грубым голосом, чем у ребят, окликнула меня:

– Кара!

– Бабушка?

– Как не стыдно расхаживать в таком виде, с титьками наружу?

– Бабушка!

Парни постарше зажали рты руками, чтобы не расхохотаться, а несколько подростков резво вскочили на велосипеды и дали деру: строгая старушенция могла увидеть их в церкви и нажаловаться матерям, бабкам или теткам.

– Пойдем-ка со мной, – подталкивая меня своим телом, потребовала бабушка. – Какая распущенность – заигрывать с мальчишками!

– Я не…

– Молчи и пошевеливайся! Господь милосердный.

– Я ничего не делала! Они просто…

– Имей в виду, я не собираюсь растить твоего пискуна.

– Бабушка…

– Умолкни!

Только когда мы пришли к ней домой, она позволила мне открыть рот: усадила за обеденный стол и выслушала мои объяснения, вытирая кухонные столы полотенцем. Когда я закончила, бабушка некоторое время смотрела на меня, а потом сказала:

– Ладно. Так и быть.

Открыв холодильник, она достала свежую ромовую бабу, довольно ядреную: как только бабушка развернула пленку, я даже издалека почувствовала запах рома. Бабушка отрезала мне кусок и налила морковного сока.

Надо вести себя осторожнее, – проворчала она, когда я начала есть. – Если парни к тебе пристают, скажи, что ждешь своего отца или кавалера. Поняла?

– Да, бабушка.

– Вот и славно.

Я позвонила маме и рассказала ей, что произошло, – пусть лучше услышит от меня, чем от бабушки или случайной прохожей, – и через полчаса она уже сигналила у дома, вызывая меня. Однако бабушка выскочила вперед:

– Почему ты позволяешь ей так непристойно одеваться?

Мама откинула голову на спинку сиденья и вздохнула:

– На улице адская жара, и она одета по погоде.

– Видела бы ты, как мальчишки глазели на нее, Элоиз.

– Она что, кокетничала с ними?

– Я вовремя вмешалась.

– То есть, по-твоему, если бы не ты, Кара пустилась бы во все тяжкие?

– Я такого не говорила…

– Тогда перестань придираться к моей дочери, Верна. Кара разумная девочка, она умеет себя вести.

– Разумная? Как будто ты в этом разбираешься! Помнится, ты тоже была очень разумной, а в семнадцать лет забеременела!

Лицо у мамы потемнело, и она крепко стиснула руль. Не успела я и глазом моргнуть, как мама выскочила из машины, и обе начали орать прямо в лицо друг другу, не обращая внимания на любопытных соседей, с вожделением наблюдающих за скандалом через щели между занавесками. Я тоже настороженно следила за каждым жестом, надеясь, что дело не дойдет до рукоприкладства и таскания за волосы.

– Ты была в возрасте Кары, когда начала шляться по ночам!

– Еще бы, с такой-то матерью! Которая вечно вопит и помешана на чистоте…

– Я, по крайней мере, не живу в свинарнике! Где уж тебе гордиться своим домом! Ты не убираешь, не готовишь, не ходишь в церковь – ты не способна вырастить дочь как следует!

– Клянусь, если еще раз заикнешься о Каре…

– И что тогда будет, а? Думаешь, ты крутая? Попробуй-ка тронь меня, и увидишь, кто здесь круче!

Когда соседи осмелели и высыпали на улицу, чтобы поглазеть на склоку, бабушка вернулась в дом, а мы с мамой сели в машину и укатили. Мама свернула в соседний переулок, остановилась в тени большого дуба и принялась истошно орать – я даже опасалась, что она надорвет горло. Мама стучала по рулю, ругалась на чем свет стоит, а я сидела, отвернувшись к окну и закрыв глаза.

Через некоторое время она завела мотор и сказала:

– Я больше не разрешаю тебе ездить сюда.

Плантан и яичница уже готовы, и бабушка кладет два куска хлеба в тостер. Я стою у холодильника, в нескольких шагах от прихожей, и жду, когда она шикнет на меня за то, что я загородила проход, хотя вряд ли кто-то пожелает войти на кухню.

В доме пахнет сладким и жареным. Я наблюдаю, как бабушка проворно перекладывает еду на тарелку и ставит сковороды в раковину замачиваться. Из тостера выпрыгивают куски хлеба, я вздрагиваю и снова смотрю на часы. Прошло еще полчаса.

– Хочешь чего-нибудь попить?

– Не откажусь. – Я открываю холодильник, но бабушка подскакивает ко мне:

– Не надо ничего переставлять в моем холодильнике. У меня все на своих местах. Иди садись, я принесу.

На овальном столе постелена белая льняная скатерть, а поверх нее – полиэтиленовая пленка. Тканевые подставки под тарелки и кружевные салфетки лежат двумя стопками по сторонам от вазы с цветами. Сам стол из темного дерева. Я помню, как бабушка улыбалась, когда однажды после церкви внесла за него последний платеж по кредиту. Владельцу магазина так нравилась бабушка, что он подрядил своего сына доставить ей покупку на дом прямо в воскресенье, и она заплатила парню, чтобы тот выкинул на помойку старый стол из березы.

Едва я успеваю усесться, как бабушка водружает передо мной тарелку с едой, ставит на кружевную салфетку высокий стакан моего любимого лимонада и садится рядом. Всегда немножко странно, когда она перестает хлопотать и отрывается от сиюминутных дел. С мамой то же самое. Только у нее энергия тихая – мощная, но скрытая в глубине, так что, когда мама останавливается, в атмосфере что-то меняется. Бабушка же громкая, крепкая. Когда она сидит спокойно, мир вокруг нее, кажется, замедляется.

Я беру вилку, и бабушка наблюдает, как я кладу в рот кусочек плантана, – на вид она невозмутима, но у меня создается впечатление, что она задерживает дыхание. Когда я киваю, одобряя сладкий вкус любимого детского блюда, она откидывается на спинку стула.

– Не пережарилось?

– Нет, – отвечаю я. – В самый раз.

Некоторое время она не. задает вопросов, позволяя мне поесть, и разглаживает ладонью полиэтилен.

– Как в университете?

– Хорошо. Трудно. Много задают. Жду не дождусь, когда закончу.

– Хм. Да, я понимаю, чтобы стать педиатром, нужно много заниматься.

Я медленно жую.

– Когда я мечтала стать детским врачом, бабушка, мне было девять лет. Сейчас мне девятнадцать. Многое изменилось.

– На кого же ты учишься?

– На киноведа.

– На киноведа? – Повторяя это слово, она кривит рот, словно пытается распробовать каждый слог и выжать из него смысл. Я невольно представляю себе, как она годами надрывалась на работе, как вставала ни свет ни заря, чтобы выносить судна и перестилать постельное белье, как скрипела зубами, когда ее подопечные забывали, какой нынче век, и называли ее черножопой обезьяной. Я громко прочищаю горло.

– Расскажи мне про сон, бабушка.

– Для тебя сны не имеют значения. Ты ведь канадка, – замечает она с подчеркнутым акцентом и ухмыляется себе под нос.

– Но я все же знаю, что надо обязательно приехать, если речь идет о сне.

Она пристально смотрит на меня и начинает медленно и четко говорить:

– Мне снились женские руки, приложенные ко рту. Потом женщина их отводит, и зубы у нее вываливаются, понимаешь? Я отступаю назад, чтобы разглядеть, кто это. И оказывается, что женщина похожа на Элоиз.

Я делаю глоток лимонада, стараясь выглядеть равнодушной. Видеть во сне выпавшие зубы – плохая примета.

– Мама, наверно, подумает, что ее преследует даппи, – говорю я.

– Э-э, не шути над этим, Кара. Даппи – очень злой дух, он может свести тебя с ума, разрушить всю твою жизнь.

– Ты рассказывала мне об этом в детстве.

– Повторенье – мать ученья. Даппи существовали задолго до твоего рождения, задолго до всех нас.

– Мама тоже так говорит, – киваю я.

Бабушка выпускает изо рта воздух, словно хочет свистнуть.

– Кое в чем твоя мама бывает права.

Я переходила в старшую школу, когда мама сообщила мне, что мы будем жить с бабушкой. Для меня это не было неожиданностью: во время Рождества я подслушала, как мама просит бабушку об одолжении. Однако меня поставили в известность только в мае, за неделю до переезда.

Как-то я вернулась домой из школы, и мама сказала: мы идем в ресторан, выбирай любой. Я поняла, что она разогревается перед тем, как расстроить меня. В ресторане мама подождала, пока я распробую гамбургер за пятнадцать долларов, и тогда сказала:

– Некоторое время мы поживем у бабушки.

Прикидывая, какой должна быть реакция, я выпила почти всю колу, но придумала только односложный ответ:

– Зачем?

– Потому что так надо.

– Для чего?

– Потому что я так сказала. – Мама отхлебнула мартини, который заказала для себя. – Хватит болтать. Ешь.

У нас ушли три бессонные ночи, чтобы перевезти вещи из квартиры в Белгрейвии. Мебель мы поставили в бабушкин гараж, а одежду занесли в дом. Я даже затащила наверх маленький телевизор – мамин подарок на Рождество, когда мне было восемь лет.

Поначалу все шло почти идеально. Бабушка, кажется, радовалась необходимости готовить для кого-то каждый день, поскольку дедушка снова загулял и появлялся лишь изредка, чтобы поесть и развеять вечернюю скуку. Жареные плантаны и яичница на завтрак. Козлятина карри и рис с горошком на ужин. Бабушка даже собирала мне обед в школу: домашняя ветчина и сэндвичи с индейкой на багете из булочной, что возле магазина мужской одежды.

Однако через неделю после нашего переезда все начало меняться, постепенно, но ощутимо. По вечерам бабушка возвращалась домой и ворчала по поводу нашего присутствия, сетовала, что мы нарушаем ее распорядок дня, что ей приходится стоять у плиты. Мы с мамой старались не высовываться из своей комнаты, выходя только в туалет и в душ. Иногда мы не показывались в доме допоздна, катались по пригородам, рассматривая квадратные особнячки с квадратными лужайками и системой орошения, надеясь, что к нашему возвращению бабушка уже утомится и ляжет спать.

Скандалы начались в сентябре, когда наступил очередной учебный год. Однажды утром я даже не смогла доесть завтрак и заснула за столом. Накануне вечером бабушка, приехав домой с работы, обнаружила на кухонном столе несколько зернышек риса и пришла в негодование: она громыхала кастрюлями и сковородками, долбила кулаком в стену, демонстративно пылесосила ковровую дорожку под нашей дверью и нараспев горланила оскорбления, замаскированные под церковные гимны.

– Я пригласила их в свой дом и принесла на кухню рис! А они устроили БАРДАК! Уму непостижимо, какие же НЕРЯХИ! Убрать не могут даже за собой! Господи помилуй! За что мне наказание такое?

Когда она угомонилась, спать нам с мамой оставалось всего час. За завтраком я постоянно клевала носом, и мама, со злостью швырнув коробку с хлопьями на стол, рывком распахнула бабушкину дверь.

– Моя дочь так не выспалась, что не может даже поесть перед школой!

– Не смей вламываться в мою комнату…

– Девочка пойдет на уроки не спавши и голодная…

– А не надо было гадить в моем доме! Ты грязнуля!

– А ты маразматичка! Больная на всю голову!

С этого времени мама не сдерживалась: каждый раз она встречала бабушкины жалобы новыми выпадами, отвечала оскорблением на оскорбление, криком на крик, грохотом кастрюль на громыхание сковородок. Я опасалась, что они покалечат друг друга, и научилась спать вполглаза, чтобы быть в курсе происходящего в гостиной.

Однажды мы с мамой катались до трех часов ночи, а когда приехали, дверь была закрыта на цепочку.

– Может, бабушка решила, что мы сегодня не вернемся?

Мама не ответила и даже не взглянула на меня. Она вонзила палец в дверной звонок и жала, пока внутри не зажегся свет и сквозь приоткрытую дверь мы не увидели направляющуюся к нам бабушку.

– Пошли вон с моего крыльца! – рявкнула она. – Мне вас тут не надо. Я больше не могу! Вы плюете на мои правила! В вашей комнате бес ногу сломит! Вы ели там гамбургеры из «Макдоналдса»! Теперь воняет на весь коридор!

– А что ты делала в нашей комнате?

– Это мой дом! Где хочу, там и хожу!

– Сейчас три часа ночи. Куда прикажешь нам деться?

– Не моя забота! – Бабушка попыталась закрыть дверь, но мама навалилась на створку, а затем, наддав плечом, разорвала медную цепочку и распахнула дверь. Мне не хватило смелости войти следом за мамой в дом и попытаться остановить ее, когда она стала бить об пол тарелки и чайники, срывать картины со стен, топтать ковры и размазывать грязь каблуками.

Я стояла на крыльце и смотрела, сдерживая слезы: если мама увидит, что я плачу, то наорет на меня. Мы уехали только после того, как бабушка пригрозила вызвать полицию. Я ничего не говорила; мамин гнев проникал глубоко в душу и долго не отпускал, и по опыту я знала, что лучше всего промолчать от греха подальше.

Следующим утром, в субботу, я пошла к бабушке, чтобы уговорить ее приютить нас еще на неделю, пока мы не найдем квартиру.

Она перестала скрести ковер и повернулась ко мне, медленно поднимаясь с колен.

– После того, как она разгромила мой дом?

– Всего на одну неделю.

– Кара, я сказала «нет»!

– Сегодня ночью мы спали в машине. Можешь ты сделать одолжение не ей, а мне?

Наконец она взяла бутылку средства для мытья посуды, оглянулась и зыркнула на меня:

– Одна неделя. Ровно через семь дней чтоб духу вашего здесь не было.

– Спасибо, бабушка.

День клонится к вечеру – на часах половина шестого. Бабушка замариновала курицу на завтра, для воскресного ужина. Сейчас она подметает пол в кухне, хотя там и подметать-то нечего. Однако такие мелочи не имеют для нее значения. Всегда найдется где навести лоск. В детстве меня раздражало, что бабушка бесконечно сама себе создает работу, в то время как для нее уборка равнялась противостоянию дьяволу.

– Мне надо идти, – говорю я.

– Уже?

– Скоро стемнеет.

Она прекращает подметать, прислоняет ручку швабры к кухонному столу и подходит ко мне.

– Сначала съешь булочку с сыром.

– Нет, спасибо, – отвечаю я, вставая и направляясь в прихожую. – Не хочется.

– А мороженое? У меня есть в запасе шоколадное, ты же его любишь.

– Я правда наелась.

– Да, тебе немного надо. Давай я хотя бы заварю чаю с мятой – он полезен для пищеварения.

– Я не люблю чай.

– Знаю, и все-таки…

– Бабушка, – перебиваю я, – я хочу домой.

Возникает пауза, и я думаю, что сейчас она заорет, а то и ударит меня или рискнет позвонить матери, но она только хмыкает и возвращается в кухню.

– Тебе долго ехать.

Она подходит к посудомоечной машине, открывает дверцу и выдвигает поддоны; в них громоздятся полиэтиленовые пакеты и пустые упаковки из-под маргарина и йогурта. Вряд ли бабушка когда-нибудь использовала посудомойку по назначению. Она раскладывает в контейнеры остатки жареного плантана и немного риса с бычьим хвостом, который достает из холодильника, и заталкивает все это в желтый пакет с логотипом дешевого супермаркета.

– Съедите дома вместе с мамой.

– Ладно, – тихо отвечаю я, беря у нее пакет. – Съедим.

– Ну все тогда.

Она стоит в дверном проеме между кухней и прихожей и смотрит, как я надеваю сандалии. Мой взгляд падает на цветную репродукцию с изображением ямайского рынка на берегу моря, чуть-чуть надорванную по краю, – она едва не пала жертвой того скандального вечера.

Не забудь поделиться с мамой, хорошо? – говорит бабушка.

Я киваю и стискиваю ручки пакета, ощущая вес полных контейнеров из-под маргарина и йогурта, вспоминая вес всей той еды, которую бабушка каждый раз вручала мне с собой все эти годы. Слегка улыбаясь, я поворачиваю к двери.

– Спасибо за угощение, бабушка.

Благодарности

За годы, ушедшие на сочинение рассказов из этого сборника, я много раз думала, что их никогда не напечатают; что я накопила огромное количество студенческих задолженностей во имя цели, которой никогда не достигну; что, называя себя писателем, я морочу людям голову. И сейчас я хотела бы выразить признательность всем тем, благодаря кому издание моей первой книги стало реальностью (приготовьтесь: список будет длинным).

Спасибо издательству «Хаус оф Ананси» за то, что так замечательно отнеслись к книге дебютантки, за отзывчивость, легкость в общении и восприимчивость к моим художественным предпочтениям. Отдельно от всей души благодарю Амелию Спеда-льере, которая истово верила в мою рукопись и дала мне время переработать рассказы и объединить их в сборник, прежде чем снова представлять на рассмотрение издательства.

Большое спасибо моему агенту Эмми Томпкинс, которая рискнула заняться продвижением произведения неизвестного автора – даже не романа, а сборника рассказов.

Благодарю своего редактора Мелани Литтл, которая не жалела времени, чтобы вникнуть в мою работу, была открыта для диалога, но не равнодушна и давала мне вдумчивые и скрупулезные комментарии.

По опыту знаю, что для профессионального роста писателю необходимы готовые прийти на помощь, талантливые и вдохновляющие на подвиги учителя, поэтому я хочу воспользоваться возможностью и отдать должное тем, кто способствовал моему развитию.

Я очень признательна Иби Каслик, моей первой наставнице, побудившей меня вернуться к сборнику, когда я почти сдалась. Она сразу сказала мне: «Я хочу увидеть эти рассказы в книжном магазине». Спасибо Джорджу Эллиотту Кларку, невероятно щедрому советчику, за рекомендации, которые я вспоминаю каждый раз, когда пишу, и за неизменную готовность без колебаний помочь в продвижении, будь то рекомендательным письмом или простым советом.

Также хочу выразить признательность моим преподавателям в Колумбийском университете. Благодарю Алану Ньюхаус, чьи терпение и умение задавать правильные вопросы побудили меня к большей откровенности; Пола Битти, чей критический взгляд и стремление обсуждать творческие проблемы помогли мне найти свой голос; Виктора Лавалье, который устроил прямолинейное и бескомпромиссное обсуждение моей работы, что позволило мне преодолеть внутренние барьеры, о существовании которых я и не подозревала.

Еще хочу сказать спасибо Дженис Галлоуэй и Грегу Холлингсхеду. Без их руководства сборник не обрел бы четкого посыла.

Конечно же, я благодарю Советы по делам искусств Онтарио и Торонто за финансирование, позволившее мне потратить нужное время на редактуру рукописи.

Было бы невежливо не упомянуть моих руководителей в «Дайэспере дайалогс» и «Авана капитал», Хелен Уолш и Вэли Беннетт, за готовность идти навстречу и понимание творческих нужд писателя. Спасибо, что никогда не заставляли меня выбирать между писательской карьерой и удовлетворением базовых жизненных потребностей.

Спасибо моей бабушке Эвелин за помощь во время моей учебы и за веру в мой талант.

И наконец, я хочу поблагодарить маму – мою самую преданную поклонницу и самого первого читателя. Спасибо за твою непоколебимую поддержку моих устремлений, зато, что ты не пыталась слепить из меня человека, которым я не являюсь. Спасибо, что требовала от меня совершенства и всячески направляла мою страсть в практическое русло – то вручая мне словарь рифм, когда в старшей школе я писала песни и стихи, то рассказывая о курсах и мастерских литературного творчества. Я всегда буду тебе благодарна.

notes

Примечания

Один из четырнадцати приходов (округов) Ямайки. – Здесь и далее примеч. пер.

Диалект ямайских креолов, возникший в среде рабов из Западной Африки.

Молчать! (фр.)

Я сказала, молчать! (фр.)

До завтра (фр.).

Самая большая этническая группа Тринидада и Тобаго – потомки индийцев, привезенных на работу начиная с середины XIX века.

Бабушки, дедушки (ит.).

Имеется в виду фильм Питера Челсома «Интуиция» (2001).

Призрак, злой дух в карибском фольклоре.

Никто из вас не обязан их посещать, но это приветствуется. Вам предоставят безопасное место, где каждый может высказаться (фр.).