Текст книги "Жареный плантан"

Автор книги: Залика Рид-Бента

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

«Дорогой Бог, спасибо…»

Я открываю один глаз и навостряю уши. Ничего. Я снова зажмуриваюсь.

«Дорогой Бог… Дорогой Бог… Дорогой Бог, я хочу пережить это Рождество и никого не потерять. Аминь».

Я беру свои нож и вилку, но не ем. Тишина в спальне меня настораживает. Маме с бабушкой еще никогда не удавалось так долго находиться с глазу на глаз не повышая голоса. В голове у меня вспыхивает картинка: они молча борются, схватив друг друга за горло, и я отодвигаю стул и встаю.

Я свободно не разгуливала по этому дому много лет, но с детства помню, где скрипят половицы, и обхожу опасные места на цыпочках, подбираясь как можно ближе к двери, однако не подходя вплотную, чтобы можно было притвориться, будто собиралась в туалет, если меня застукают.

Затаив дыхание, я прислушиваюсь. Сначала звучит мамин голос:

– Это будет по-христиански.

– Смотрите-ка! – отвечает бабушка. – Видно, здорово тебя припекло, раз ты вспомнила о христианстве.

Мамины слова звучат осторожно и размеренно:

– Как я уже сказала, осталось пол года аренды, но после этого… – Тишина. – Я прошу ради Кары.

– А как же ее папаша? Может, у него попросишь?

Молчание.

– Насколько я знаю, он и себе-то не может помочь. К тому же я не видела его много лет. Послушай, ты действительно моя последняя надежда. Я прошу от тебя понимания и сочувствия. – Глубокий вздох. – В конце концов, сегодня Рождество.

Долгое молчание. Неужели мама с бабушкой открыли дверь и обнаружили меня? Но тут бабушка говорит:

– Один год, Элоиз. Даю тебе один год, и ни днем больше.

Дальнейшего я не слышу. Не хочу слышать. Как можно быстрее я снова семеню на кухню и сажусь за стол. Только взяв в руки нож и вилку, я осознаю, что все еще задерживаю дыхание, и тогда позволяю себе выдохнуть. Год. Я поливаю индейку соусом. Мне опять придется жить здесь, целый год. Я откусываю ветчины. Целый год по строгим правилам. Я кладу в рот кусочек плантана. Не представляю, как мы это переживем, как мама это переживет.

Дверь снова открывается, и бабушка входит в кухню первой, открывает шкаф и вынимает еще одну тарелку. Мама появляется следом за ней и встает за моим стулом, целуя меня в макушку и приглаживая кудряшки над ушами. Обе молчат.

Тогда я спрашиваю:

– О чем вы шептались?

Мама садится на стул рядом со мной.

– Ешь, – говорит она.

– Слушайся маму, – поддерживает ее бабушка, кладя остатки нарезанной индейки на тарелку.

Я отправляю в рот немного начинки. Неловкость, от которой, как мне казалось, я избавилась, возвращается и охватывает все тело; мне даже трудно глотать. Мама может вообще умолчать о том, что мы переезжаем сюда; однажды она просто свернет на Уитмор-авеню, припаркует рядом с крыльцом машину и как ни в чем не бывало войдет в дом, словно мы всю жизнь здесь жили. Бабушка кладет ей на тарелку рис с горошком.

– В прошлом году ты утверждала, что тебя называли Угорелой Кошкой из-за дурного характера, – замечаю я. – Про крикет речи не было.

– А мне она рассказывала, что прозвище появилось из-за цвета волос, которые на солнце отливали красным, – говорит мама. – Каждый раз что-нибудь новенькое придумает.

– Значит, она врет, – решаюсь произнести я. – Бабушка, выходит, ты у нас обманщица?

Мама поворачивается ко мне с редким для нее тихим гневом на лице.

– Извинись немедленно, – требует она. – Сейчас же попроси у бабушки прощения.

Бабушка нас как будто не слышит – она ставит перед мамой тарелку.

– Спасибо, – благодарит мама. Она не отрываясь смотрит на меня, и я опускаю глаза и бормочу:

– Прости меня, бабушка.

Бабушка снова отходит к плите.

– Мне просто нравится рассказывать про Угорелую Кошку, – говорит она. – Элоиз, – она глядит на маму, – может быть, Кара научилась сочинять у меня? Помнишь, как она выдумывала разные небылицы и удивляла ими всю школу?

Мама пробует начинку и кивает:

– Помню.

Я прищурившись смотрю на них. Они достигли некоего согласия – объединились, вступили в какой – то заговор, чтобы таить от меня секреты, лгать мне. Интересно, что будет, если одна из них наконец скажет мне правду? И сколько продлится их взаимопонимание, когда мы снова станем жить под одной крышей?

Мама подталкивает меня локтем:

– Почему ты не ешь?

Я пожимаю плечами и вместо ответа кладу в рот немного риса.

– Ладно, раз ты не уписываешь еду за обе щеки, как обычно, – говорит мама, – тогда переключи канал или вообще выключи телевизор. Раздражает.

Я встаю из-за стола и иду в гостиную. С экрана Гринч улыбается своей знаменитой улыбкой, а его пес Макс, весь в снегу, хмурится. Потом Гринчу в голову приходит идея. Ужасная идея. Ужасная и блестящая идея.

Я беру пульт, выключаю телевизор и возвращаюсь к столу.

– Спасибо, – роняет мама.

Я киваю. Мама отправляет в рот кусок индейки, бабушка ставит назад в духовку окорок, чтобы не остыл, а у меня в голове крутится: «Идея. Ужасная идея. Ужасная и блестящая идея…»

Инспекция

10:30

Кара уже второй раз за утро принимает душ. Элоиз утверждает, что первый раз она только подрызгалась. Теперь Кара моется дорогим отшелушивающим гелем для душа с ароматом розовых лепестков, который бабушка купила в интернет-магазине «Крабтри энд Эвелин». Кузины всегда спрашивают о нем во время семейных поездок за город. Других вопросов у них к Каре нет.

И не забудь тщательно помыть подмышки. Ты сильно потеешь.

Я сама знаю, мама!

Это еще что – голос на меня повышаешь? Извини.

11:00

Важно тщательно натереться лосьоном. Кара намазала ноги три раза. Хуже лохматой головы только грубые локти и шершавые коленки. С сухой кожей гуляют одни сироты, но Кара не собирается гулять, она всего лишь навещает свой старый район. Прошло три недели с тех пор, как она последний раз была на Эглингтон-Уэст и Марли, и восемь месяцев с тех пор, как они с мамой переехали от бабушки на Уилсон и Батерст.

Сухая кожа не привлечет любопытных взглядов и не вызовет неодобрительного шепота, прямых оскорблений можно не опасаться, но скоро все будут знать, что Кару Дэвис плохо воспитывают. Даже ноги не потрудилась кремом намазать, скажут женщины в церкви. И когда эти пересуды дойдут до ушей бабушки, она оставит сообщение на автоответчике для Элоиз, и Кара получит пощечину, а Элоиз станет орать: «Как ты могла забыть намазаться кремом? Теперь все вокруг болтают бог знает что!»

Кара старательно промывает кожу между пальцами рук и особенно между пальцами ног. Для верности надо, пожалуй, взять детский крем.

11:10

Кара беспокойно сутулится – ей вечно нечего надеть. Нужен вполне определенный наряд. Иначе в прежнем районе показываться нельзя.

Платье должно быть достаточно красивым, чтобы люди видели: она знает правила приличия; мама, а до нее бабушка хорошо ее воспитали, – но и достаточно скромным, чтобы ей не фыркали вслед. Подруги из старого района намекают, что ей плохо удается соблюдать баланс.

Стоит июль, причем довольно жаркий. Надень сарафан, предлагает Элоиз. Как носят всякие богемные девчонки вроде Эрики Баду^[15].

У Кары только один сарафан – бирюзовый, что называется цвета морской волны. Она предпочла бы джинсы, даже шорты, но спорить не хочется, и она все-таки надевает сарафан. Уродство.

Висит на ней как мешок. Сразу заметны крошечная грудь и узкие бедра, отсутствие чувственной красоты, отчего тетки и двоюродные сестры втихаря посмеиваются и спрашивают: «А ты действительно с Ямайки?»

Глаза бы ее в зеркало не смотрели.

11:45

Напряжение в плечах перерастает в обыкновенный страх. Приближается настоящая битва.

Волосы.

Она уже неделю их не расчесывала, поскольку почти никуда не ходила, кроме пиццерии на бульваре Коллинсон, да еще заглядывала в круглосуточную прачечную в переулке Лорентия, пока мама была в банке через дорогу. Водя расческой по свалявшимся прядям, она стискивает зубы, стонет и попискивает, распутывая густые заросли и выдирая колтуны, стараясь распрямить кудри, пока они снова не сожмутся в тугие завитки. Кожа под волосами краснеет; наверно, даже будет болеть голова. Нанести смягчитель для волос – дело небыстрое. Кара снимает колпачок с распылителя и разбрызгивает средство по всей голове, втирая его в корни.

Прическа начинает приобретать форму. Не блестяще, но сойдет. Она заранее представляет поднятые брови женщин, тоже предпочитающих естественность, их красиво уложенные афро, напоминающие черные гортензии. Каждый раз ей хочется крикнуть им, чтобы перестали коситься на ее спутанную гриву.

12:30

Подмышки вспотели, и Кара снова брызгает их дезодорантом (Элоиз почему-то дала ей мужской), а потом на всякий случай еще и туалетной водой. Она поправляет сарафан, чтобы бюстгальтер не торчал. Когда в прошлый раз она была в своем старом районе, пацаны засекли выглядывающий из выреза краешек розового кружева и почти два квартала волоклись за ней по пятам. К такому извращенному вниманию Кара не привыкла. Парни, которые вообще-то игнорируют тощих девчонок – ни сиськи, ни письки, подержаться не за что, – все же преследовали ее, ржали и дразнили: «Эй, красотка, иди чего покажу!» С каждым шагом она молилась, чтобы они оставили ее в покое, зато потом было что рассказать подружкам. По их словам, это и значит быть женщиной.

Строгие старомодные дамочки поглядывали на нее, поджимая губы и вздергивая брови, будто она занималась сексом прямо на улице, на глазах у всего честного народа, не боясь Божьего гнева. Она слишком перепугалась и слишком мучилась от стыда, чтобы выискивать среди них знакомых, – просто решила, что лучше пойти домой, пока не случилось непоправимое.

12:32

Наступает время инспекции.

Элоиз приказывает Каре встать поодаль, чтобы лучше ее рассмотреть и составить общее впечатление о внешнем виде дочери.

Дезодорантом побрызгалась?

Кивок.

Зубы почистила?

Кивок.

Блеск для губ?

Кивок.

Хм.

Элоиз сомневается. Как всегда. Но Кара считает, что выглядит нормально. Почти безукоризненно для девочки-подростка. Машины не станут притормаживать около нее, женщины в церкви не будут шептать «Какая распущенность!» при виде ее платья, потому что подол доходит аж до щиколоток, а не до середины бедер.

Элоиз встает с дивана и делает несколько шагов к Каре, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки.

Если встретишь знакомых, не забудь прибавлять к словам «мэм».

Хорошо.

Если увидишь родственников, не обсуждай с ними наши дела.

Не буду.

Если твои бесстыжие подружки заговорят с мальчиками, уходи. Встретишься с ними потом, когда они прекратят вертеть хвостом.

Конечно.

И принеси мне что-нибудь поесть. Курицу по-ямайски и рис.

Ладно, мама.

Кара направляется к двери, чувствуя, как Элоиз провожает ее взглядом, выискивая несовершенства, которые можно поправить. Кара знает, что мать мысленно пробегает по воображаемому списку, проверяя, не забыла ли еще какие-то ценные указания и наставления, чтобы ей потом не звонили по поводу задрипанной внешности или неподобающего поведения дочери. Кара оборачивается и говорит, что знает протокол, который внушался ей последние два часа, последние четырнадцать лет. Она уверяет Элоиз, что держит все правила в голове.

12:40

Готова.

Брэндон и Шейла

Наш сосед Брэндон был наркодилером. По крайней мере, я так думала; мама же полагала, что он просто испорченный двадцатилетний белый парень со всеми проблемами испорченного двадцатилетнего белого парня. Она объясняла, что его выдают беспокойные движения и мешковатая одежда, а еще привычка кривить рот, имитируя акцент. По ее мнению, он сбежал на Уилсон и Батерст, бунтуя против мамочки с папочкой.

– Возможно, мы обе правы, – говорила я.

Мама качала головой:

– Не похоже, что у него хватит смелости торговать наркотой.

– Да брось. – Я начинала жестикулировать, чтобы успешнее донести свою мысль. – Ему ведь нужно на что-то жить, а к физическому труду он не приучен. А может, он все-таки берет деньги у родителей, – заходила я с другой стороны, – но исключительно на оплату жилья и питание. Допустим, они думают, будто он уехал в город учиться.

Мы строили такие предположения, когда у него в квартире особенно шумели, а это происходило постоянно. Стены здесь были тонкими как бумага, не то что в нашем дуплексе на Белгрейвия-авеню, не говоря уже о бабушкином коттедже. Даже если бы нас нисколько не интересовала жизнь Брэндона, мы бы не смогли остаться в неведении.

Всякий раз, когда я возвращалась домой, а мама уже была там, я стояла у двери, не решаясь переступить через порог и пробегая в уме список своих возможных прегрешений, которые могут вызвать скандал. Иногда я считала до десяти, а в это время двое-трое мужчин с испитыми лицами подходили к квартире Брэндона и барабанили в дверь, пока он не открывал и они не вваливались внутрь. Сразу же после этого начинал грохотать дэнсхолл девяностых, перекрывая все остальные звуки. В подобных случаях Брэндон считал нужным заглушать музыкой общение с гостями. Но даже тогда до нас частенько доносились обрывки ожесточенного спора, и громче всех орал Брэндон:

– Да не, ты чё, не врубаешься? Он брешет, бро. Зуб даю (мать-перемать)! Вы же все мои кореша, разве не так? Друганы! Да что б мне сдохнуть, это наглый поклеп (мать-перемать)!

– Я же говорю, приторговывает, – повторяла я маме. – Дилер, хоть и мелкого пошиба.

Мама признавала, что сам он употребляет. Брэндон был явным тусовщиком. Едва переехав сюда, он в тот же вечер постучал к нам в дверь и любезно сообщил, что к нему будут иногда захаживать несколько товарищей. Мама поблагодарила за предупреждение. После этого за стеной от заката до рассвета регулярно происходили гулянки, и в нашей гостиной постоянно воняло марихуаной. Однажды я поинтересовалась, почему мама не пожалуется на беспокойного соседа владельцу дома, как она делала на нашем прежнем месте жительства. Она окинула меня одновременно утомленным и проницательным взглядом и вздохнула:

– Потому что я устала, Кара.

Сегодня Брэндон ругался с Шейлой. Она давно не появлялась. Брэндон испытывал к ней прямо-таки пугающую страсть, да и она любила его до безумия. Он вышвыривал гостей из квартиры, если они случайно касались ее колена, в бешенстве разбивал какие-то лампы, или вазы, или стеклянные пепельницы. Потом доносились рыдания. Вопли. Дальше они занимались сексом. После этого он ее прогонял. Шейла прорывалась назад, разбив окно и угрожая «вздрючить» другую женщину, если Брэндон вдруг найдет ей замену, а когда он заявлял, что ей слабо накостылять девушке за здорово живешь, Шейла визжала о своей любви. В первый раз я увидела Шейлу в день вселения Брэндона – она была тихой и даже вялой. Блондинка. Маленького роста. Розовая прядь в волосах. Бледная, почти прозрачная, словно она никогда не выходила на дневной свет. Я не могла представить ее в истерическом гневе. Но мы слышали ее завывания каждую ночь. Может, это Брэндон так на нее действовал?

Наблюдение за отношениями Брэндона и Шейлы стали для нас с мамой чем-то вроде увлекательной игры. Мы убавляли звук телевизора, чтобы лучше слышать их крики, и сочиняли разнообразные драматические ситуации, из-за которых они могли скандалить. Но сегодня я не хотела гадать о причине раздора – я хотела слушать.

– Ты гребаный сукин сын, Брэндон! Проклятый ублюдок!

– Заткнись, Шейла! В соседней квартире живет четырнадцатилетняя девочка!

До этого момента мама спокойно сидела в кресле. Я решила делать уроки на кухне, куда, кроме обеденного стола, помещались только два шкафчика, плита и крошечная разделочная стойка. Жилую комнату загромождала мебель, которую нам удалось втиснуть в квартиру-студию: небольшой диван, журнальный столик и тумбочка под телевизор из вишневого дерева. Даже через всю квартиру я почувствовала на себе пристальный мамин взгляд.

– Откуда он знает, что тебе четырнадцать?

– Мама, мне ведь шестнадцать.

Она об этом не забыла. Просто хотела поймать меня на вранье. Она всегда так делала, с самого моего детства: скажет что-нибудь, что угодно, и ждет, как я отреагирую. Ребенком я часто совершала ошибку: давала слишком развернутые объяснения, наивно полагая, что обилие подробностей быстрее ее успокоит. Но в итоге я всякий раз выдавала какой-нибудь секрет, хотя даже не догадывалась, что у меня есть тайны от мамы. Теперь я была научена горьким опытом и старалась говорить как можно меньше.

Мама с подозрением присматривалась ко мне с той самой минуты, как я приходила домой, – наблюдала, внимательно следила за моими движениями. Я знала, что она подшивает к делу каждый мой жест, чтобы перед сном раскритиковать его. Чаще всего мы начинали лаяться, как только выключался свет. Тогда все становилось ясным, мама понимала, к чему собирается прицепиться, и не могла заснуть, пока не найдет ответы на все вопросы, теснящиеся у нее в голове. По крайней мере, так она объясняла мне. Но мы не ругались уже почти две недели – абсолютный рекорд. Мама старалась выудить у меня откровения по поводу моего друга Терренса, но я не хотела рушить наш хрупкий мир.

Не могла же я рассказать ей про поцелуй.

В тот день после уроков Терренс Питерс сунул язык мне в глотку. Правда, сначала он спросил разрешения, объяснив, что хочет узнать, справедливы ли слухи, будто мы с ним тайно влюблены друг в друга. В английской группе десятого класса Терренс был единственным черным учеником, кроме меня, и мисс Гаррисон всегда сажала нас вместе, когда разбивала класс на пары. Остальные постоянно меняли собеседников, а с нами разговаривать никто не жаждал, вот мы и подружились. Нам и в голову не приходило, что вся школа решит, будто мы встречаемся.

Когда прозвенел звонок с последнего урока, Терренс догнал меня у библиотеки и взял за запястье. Не говоря ни слова, он потащил меня вверх по лестнице, по которой никто не ходил, – она вела на пятый этаж, где находился бывший класс рисования, сейчас заброшенный.

– Привет, – сказал он.

– Привет.

Некоторое время он молчал, а потом начал говорить, избегая моего взгляда и то и дело пожимая плечами.

– Может, нам надо поцеловаться? – спросил он. – Ты когда-нибудь думала об этом?

У Терренса было не много девочек, но его избранницы – бойкие, пышногрудые, с длинными светлыми волосами – заставляли меня задуматься о себе: можно ли считать меня хотя бы симпатичной? Быть похожей на этих девиц я не хотела, но не могла не заметить, что такой тип красоты превращает парней в круглых идиотов. Я скрипела зубами, когда видела тупое умильное выражение лица Терренса после поцелуя с очередной его подругой. Когда однажды во время первого урока он признался мне, что потерял девственность, я не разговаривала с ним целый день.

Прислонившись к перилам, я подняла на него глаза. Высокий и курчавый, с гладкой и черной как патока кожей, он был довольно симпатичным. Даже моя мама отметила это, когда несколько месяцев назад я познакомила их на родительском собрании; однако в ее устах эти слова прозвучали как обвинение. Она устроила меня в местную школу, потому что тут отлично готовили к поступлению в университет, но здешние ученики ее беспокоили. Родители предоставляли им полную свободу, что приводило к сексу, дерзости и опять сексу, плохим манерам и снова сексу – так говорила моя мама и при любом удобном случае напоминала, что в своем доме не допустит подобной вседозволенности. В тот вечер при знакомстве с Терренсом она вскинула брови, и я поняла, что в ближайшее время напоминания только участятся.

Я разрешила поцеловать меня, Терренс наклонился и впился мне в рот губами; они оказались шершавыми, сухими и потрескавшимися – парень явно забыл после физкультуры смазать их вазелином. У меня губы еще были вытянуты трубочкой, когда Терренс стал раскрывать рот. Кончик языка он прижал к моим зубам, пока я не разомкнула челюсти и не впустила его внутрь. Что это он делает? Я закрываю рот, он открывает; я-то думала, он наклонит голову в сторону, потом мы одинаково повернем шею и начнем без толку тереться губами. Уши мне резануло звонкое чмоканье, но Терренса это, казалось, не смутило; может, зря я так пристально слежу за процессом? Он обхватил меня за талию, и я постаралась как-то ответить на его пыл, вспоминая глубокие стоны, которые иногда доносились из квартиры Брэндона, но не осмелилась издать такой звук. Вместо этого я опустила плечи, пытаясь изобразить томление, и провела языком вокруг языка Терренса, но он распалился и засунул свой так глубоко мне в глотку, что у меня возник рвотный рефлекс и я отстранилась.

– Все хорошо? – спросил он.

– Угу.

– Здорово, да?

Интересно, не остались ли у меня на губах отпечатки его зубов?

– Ага, – кивнула я.

Он плутовато улыбнулся мне, и я вознаградила его, как мне казалось, удовлетворенной улыбкой.

В тот день, когда Крис поцеловал мою подругу Рошель, они стояли позади магазина на углу Эглингтон и Локсли-авеню. Он схватил газировку Рошель и отпил через ее же соломинку, рассказывала она. Рошель поддразнила его по поводу обмена бациллами, говоря, что это похоже на поцелуй, а Крис склонился к ней, скользнул языком в рот и потом шепнул на ухо: «Не-а. Вот это похоже».

Первый поцелуй Энтони и Аниты произошел в поезде до торгового центра «Йоркдейл». Она стояла около сиденья Энтони, когда состав резко затормозил и она плюхнулась Энтони на колени. Мгновение поколебавшись, он прижался губами к ее губам. «Прикольно было», – сообщила нам Анита, пожав плечами и надувая пузырь жвачки так, чтобы он лопнул.

Оба случая произошли два года назад. Анита и Рошель регулярно пересказывали подробности, но по ходу повествования внимательно смотрели мне в глаза, ища в них проблеск изумления. По тому, как они старались не улыбаться, я понимала, что обстоятельства поцелуя важны не меньше самого события. Поэтому я собралась поведать подругам, что Терренс прижал меня к шкафчику и стал целовать, страстно и нежно одновременно. В действительности мы стояли на лестничной площадке, никаких шкафчиков поблизости не наблюдалось, но Анита и Рошель об этом не узнают. Мама отправила меня учиться на Маунт-Плезант-роуд, а они остались в нашем старом районе – не поедут же они сюда осматривать здешнюю школу. К тому же обе уже продвинулись гораздо дальше меня: Анита вовсю живет половой жизнью, а Рошель позволяет новому бойфренду трогать ее через трусы. Поэтому мой первый поцелуй тоже должен быть достаточно сексуальным.

– Может нагрянуть кто-то из учителей, – сказала я Терренсу. – И вообще мне надо домой.

Он взял меня за руку, и так мы вышли из школы. Я размышляла, значит ли это, что я подписала некий условный договор, к чему-то меня обязывающий, – но у Терренса ничего не спросила. На самом деле мне хотелось схватить его за куртку и, уткнувшись лицом ему в грудь, попробовать застонать, как Шейла; но, вероятно, подобная порывистость усложнила бы условия нашего договора. Возможно, такое поведение предполагало секс – отдаться ему полностью, чтобы бешено заколотилось сердце.

Терренс стиснул пальцами мою ладонь, и я расслабила руку, которую он держал, внезапно осознав, что мы вышли на улицу, где нас может увидеть кто угодно. Правда, мою семью здесь никто не знал, но я все время боялась встретить за ближайшим углом маму или попасться на глаза случайно проходящим мимо подругам бабушки из церкви. Мы с мамой уже несколько месяцев не разговаривали с бабушкой, но если та узнает, что меня видели с парнем, то, отбросив гордость, обязательно позвонит маме на мобильный.

Я притворилась, что хочу потянуться, высвободила руку и сунула в карман пальто.

– Холодно, – объяснила я.

– Ладно. – Терренс кивнул.

Ужасно хотелось снова коснуться его руки. Каждый раз, когда мама замечала, как я смотрю на кого-то из парней, ошивающихся стайками у магазинов, она с растерянностью, почти со страхом в глазах хватала меня за плечи и, сжимая челюсти, подталкивала вперед, словно хотела стукнуть или встряхнуть, – боялась, что желания разрушат мою жизнь, сломают меня, как чуть было не сломали ее. Терренс не околачивался у магазинов, но я сделала с ним такое, чем иногда мечтала заняться с одним из тех бездельников. Ощутив во рту кислый привкус, я глотнула воздуха, пытаясь не растерять чувства греха и любопытства, которые вызывал у меня Терренс. Я знала, что мама быстро вернет меня на путь истинный, если рассказать ей о поцелуе, отрезвит меня, прояснит положение вещей, но сначала всласть накричится – и этот крик расколет задушевное молчание, установившееся между нами. А я не спешила отказываться от тишины.

Но когда в тот день я пришла домой, мама сразу почуяла неладное.

Она сидела в кресле, подчеркивая красной ручкой фрагменты своей диссертации, а свободной рукой потирая левый висок.

– У тебя странный вид, – заметила она.

– Нет, все нормально. – Я развязала шнурки на ботинках и, подойдя к обеденному столу, отодвинула пакеты с едой из ресторана на другую сторону, чтобы выложить учебники. – Как дела?

– Похоже, будто тебя тошнит.

– Я хорошо себя чувствую.

– Ты получила двойку за контрольную по математике?

– Я же сказала: все в порядке.

– Это что, ты повышаешь на меня голос?

– Нет, мама.

Она уставилась на меня, постукивая ручкой по подбородку.

– Случись что-нибудь, ты бы мне рассказала, верно?

– Да, конечно, – ответила я.

– Да, конечно, – повторила она.

Остаток вечера прошел в молчании – пока Брэндон не явился домой на пару с Шейлой. Вскоре он уже швырялся вещами, потому что Шейла переспала с каким-то Тревором, то ли его братом, то ли другом. Она игнорировала его вопросы: «Спала? Спала, да? Говори, стерва, да или нет!» – только постоянно вопила: «Я видела тебя с этой лахудрой, Тессой, мать ее, Миллер!» Оба сходили с ума от страсти, так что я была уверена: они скорее поубивают друг друга, чем разбегутся. Я сомневалась, хочу ли испытывать столь же сильные чувства, возможно ли такое вообще и что для этого требуется. Терренс, проводив меня до автобусной остановки, ничего не сказал на прощание, и я тоже смолчала. Я так и не поняла, помог ли ему поцелуй ответить на вопрос или я еще нужна ему, чтобы предпринять новую попытку. Я даже не знала, хочу ли быть нужной: очень уж было похоже, что меня попросту используют.

Тут Шейла взревела: «Перестань!» Брэндон, видимо, врезал кулаком по стене. Я уже давно бросила попытки сосредоточиться на задании по биологии и теперь только изображала, что делаю уроки, держа в руках ручку.

– Как ты думаешь, она виновата? – сказала вдруг мама. Ее резкий тон испугал меня, и я вздрогнула.

– Что? – переспросила я.

Она подняла глаза от бумаг и уставилась на меня, поджав губы.

– Извини, – поправилась я, – что ты сказала?

– Как ты думаешь, Шейла изменила ему с Тревоном?

– Кажется, его зовут Тревор.

– Неважно. И как ты считаешь?

Я не знала. Вряд ли это имело значение. Не будь Тревора – или Тревона, – подвернулся бы кто-то другой.

– Конечно, – ответила я. – Может быть. Неизвестно.

Мама усмехнулась.

– Ты сегодня какая-то тихая.

– Да нет, какая обычно, – возразила я, пытаясь не выдать голосом волнения и ровно дыша.

– Я ведь все равно узнаю, Кара, – пригрозила мама. – Имей это в виду.

На следующий день мы решили попробовать снова на большой перемене. Обычно лестницу на пятый этаж занимали прогульщики. Терренс поддерживал с ними хорошие отношения, как и с любой другой компанией: единственного на всю школу черного парня поневоле приходится любить. Но в тот день лестница оказалась полностью в нашем распоряжении. Я поинтересовалась, не он ли попросил лоботрясов удалиться, поскольку для успеха ему требовалась приватность.

– Ничего подобного, – ответил Терренс. Впрочем, он бы и не признался. – Кара, я и правда их не просил.

И он начал целовать меня. На этот раз он прижался ртом к моей шее. Я чувствовала только влажные прикосновения к коже, а звук, который издавали его губы, наводил на мысль о нырянии в воду. Я не знала, куда девать руки, – Рошель и Анита об этом не говорили. Однажды Брэндон выходил выбросить мусор в одних шортах, и я заметила царапины у него на спине возле лопаток. Но мне показалось, что в данном случае такой номер не пройдет. Внезапно от очередного поцелуя Терренса я чуть не ахнула, и ужас вперемешку с виной вспыхнул у меня в груди. Чтобы не застонать, я стиснула зубы, а когда почувствовала сильное желание вцепиться в рубашку Терренса, оттолкнула его.

Только в конце учебного дня, войдя в туалет на первом этаже и посмотрев на себя в зеркало, я увидела на шее темно-красное пятно.

Я вбежала в библиотеку – к счастью, за стоящими у дальней стены компьютерами не торчали старшеклассники, – вошла в свой почтовый ящик и в панике написала Рошель. У нее теперь был телефон, так что она сразу видела приходящие письма.

ЧЕРТ!!!!

…

…

Что случилось??

Я объяснила, и она велела мне прекратить истерику и встретиться с ней и Анитой в парфюмерном гипермаркете на Брайер-Хилл, на полпути между нашими школами. Это означало, что придется ехать домой более длинной дорогой.

А матери скажешь, что пробки.

В автобусе я все время придерживала косички на одном плече, пытаясь скрыть засос, хотя жесткие волосы натирали шею. Встретившись с подругами, я снова пригладила косички, убеждаясь, что они лежат где надо.

– Оставь их в покое, – сказала Рошель, отводя мою руку.

Анита, бросив рюкзак на пол, оперлась о полку с продукцией «Диора». В конце прохода замаячила продавщица, неназойливо, но внимательно посматривая в нашу сторону.

– Сюда уже третий раз заглядывают, – заметила Рошель.

Анита показала на свою сумку и громко сообщила:

– Здесь только учебники.

Я преувеличенно вздохнула и так же громко изрекла:

– Хотела купить губную помаду, но передумала: здесь слишком навязчивый сервис.

Продавщица исчезла, и Анита закатила глаза.

– Ладно, – обратилась она ко мне. – Вернемся к нашей проблеме. Закон обжиманий номер сто один, Кара: никаких засосов.

– Анита, перестань, – одернула ее Рошель. – Тебя позвали, чтобы помочь.

– Ну правда, чего она ожидала? – Анита уставилась на меня, с поддельной строгостью нахмурив брови: – Как только чувствуешь, что он присосался, тут же посылай его ко всем чертям. – И добавила с ямайским выговором: – Надо же, наша цыпа слетает с катушек.

– Ну извини, Анита, – огрызнулась я. – Не у всех такой богатый опыт, как у тебя.

– Что ты сказала? – Анита шагнула ко мне, но Рошель встала между нами и велела ей успокоиться.

Анита подняла руки, как бы сдаваясь, а я уткнулась взглядом в стеллажи с товаром, раздраженная, но не испуганная. Анита тут вообще была ни при чем: мы все знали, что она не подняла бы на меня руку. Но на полках не оказалось дешевой темной пудры, и я в тревоге сжала кулаки, впившись ногтями в ладони. Та, что была, стоила половину моих карманных денег за неделю, а я даже не знала, удастся ли замаскировать ею синяк. Мне трудно описать тон своей кожи; обычно ее называют желтой, а люди подобрее – карамельной. Я не имела представления, какой тон косметики ей соответствует.