Текст книги "Жареный плантан"

Автор книги: Залика Рид-Бента

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

– На полпути к дому Рашель наверняка слиняет и помчится назад в школу, – подхватила Анита.

– Заткнись, Анита. Язык у тебя как помело, – огрызнулась я с ямайским акцентом.

– Что мы слышим? Мисс Канада собирается освоить родную речь? Брось пыжиться, Кара.

Я открыла было рот, чтобы ответить, но вдруг плечи у меня развернулись, я ощутила едкую слюну, наполняющую рот, и поняла, что выгляжу точно так же, как любая женщина из нашей семьи перед громогласной отповедью обидчику. Заявления, сделанные в таком состоянии, всегда обещали неприятности, а мне они были ни к чему. Я молча направилась к выходу. От нападок Аниты я всегда терялась; она умела круто срезать, и ей не было нужды специально имитировать акцент. Мы, остальные, лишь топорно подражали говору родителей или бабушек, но Анита недавно приехала с Ямайки – соревноваться с ней было бессмысленно, тем более что из всех уроженок Канады ямайский акцент мне давался куда хуже, чем остальным.

Мы вышли на школьный двор. С неба повалили белые хлопья, легкие и пушистые; такой снег хорошо лепится и отлично подходит для снеговиков или игры в снежки, но меня не обманешь: так всегда начинается метель. Постепенно.

Все натянули капюшоны поглубже; Рошель и Анита вопили, когда на их выпрямленные волосы опускались влажные хлопья. Из-под капюшонов уже высовывались тугие мелкие кудряшки, ломая шелковистую гладкость, которую локонам придали накануне вечером с помощью плойки. Я провела ладонью по макушке, проверяя свои косички. Они чуть разлохматились, но могло быть и хуже.

Наша школа пряталась в самой глубине района у пересечения Вон-роуд и Оквуд-авеню, где сходились карибские и европейские кварталы. Выйдя со школьного двора, можно было пойти направо в сторону центра и оказаться в Маленькой Италии на Сент-Клэр-Уэст, но мы свернули налево, к Эглингтон-Уэст и Марли – вотчине островитян. Впрочем, куда ни пойди, здесь попадались приметы обеих культур. В окнах коттеджей полоскались яркие флаги карибских стран – красно-желто-зеленые гвианские, черно-желто-зеленые ямайские, – но чуть ли не на каждом крыльце сидели в креслах-качалках итальянские nonnas и nonnos^[7], потягивая пиво или апельсиновый лимонад, а на задних дворах рычали их питбули.

– Капюшон все время сдувает, – пожаловалась Джордан, сжимая ворот куртки, чтобы внутрь не залетал снег.

– Зачем тебе вообще капюшон? – бросила Рошель. – Белым цыпочкам не страшно намочить волосы.

Остальные засмеялись, а Джордан показала нам средний палец. Она была мулаткой, дочерью черной гвианки и канадца – причем канадца в седьмом поколении, а не потомка каких-нибудь понаехавших итальянцев, португальцев и прочих. Джордан получилась очень светлой: кожа с легким оттенком молочного шоколада, маленький острый носик, светло-карие глаза, короткие золотисто-каштановые, слегка волнистые волосы. Год назад она попыталась сделать кожу темнее автозагаром, но цвет получился скорее оранжевый. О случившемся Джордан рассказала только мне. То ли потому, что я тогда еще не тусовалась с ними, то ли Джордан сочла, что я не стану болтать об этом всем и каждому, – но остальным она наврала, будто сидит дома из-за простуды.

Ноги уже утопали в снегу по щиколотку, и встречный косой ветер бросал в лицо снежные хлопья, которые лезли в глаза, склеивая ресницы. Спрятав нос в шарф, я с трудом пробиралась вперед. Некоторые мальчишки из нашего класса решили остаться на школьной площадке и поиграть в снежки – их упрямые вопли и хохот не заглушал даже ветер.

– Давайте купим жареной картошки в «Новом Орлеане», – предложила Аишани. – Умираю с голоду.

– На улице есть холодно, – возразила Рошель. – Лучше дойдем до моего дома и закажем пиццу.

– На какие шиши? – поинтересовалась Джордан. – Сколько у тебя есть, доллара два?

– На два доллара больше, чем у тебя. Мама оставила мне деньги на крайний случай. Так что мы в шоколаде.

– Но я хочу картошки, – заупрямилась Аишани.

Насчет кафе меня никто не предупреждал. Я повернулась к подругам, стараясь не высовывать лицо из капюшона – не столько для защиты от ветра, сколько чтобы скрыть панику в глазах.

– Может, все-таки пойдем к Рошель? Вроде мы к ней собирались.

– Если будешь ныть, лучше вернись в школу, – отрезала Анита.

– Мне вообще по барабану, куда идти, – объявила Рошель, – если мы не будем сворачивать с Вон-роуд.

– А что в ней такого особенного? – поддела ее Джордан. – Тебе здесь как медом намазано.

– Просто мне нравится эта улица, – уклончиво ответила Рошель.

– Почему бы это, интересно?

На Вон-роуд находилась старшая школа, а Рошель встречалась с Крисом Ричардсоном, который учился там в десятом классе. Его знали все девчонки и даже их матери. Он постоянно ввязывался в какие-нибудь неприятности: залезал в чужие дворы, малевал на стенах граффити, хамил копам, проверявшим документы у ребят, которые паслись в парке, около «Макдоналдса» или у автобусной остановки. Но еще Крис с готовностью помогал мамашам донести до двери сумки с продуктами, а бабушкам запросто находил свободное местечко в церкви, причем проделывал все это без единого слова, с хитрой улыбкой до ушей, а самым везучим девочкам мог и подмигнуть из-за спины матери.

«Остерегайся таких парней, – предупреждали нас мамы. – От этих живчиков лучше держаться подальше». А моя мама добавляла: «Таким был и твой папаша. И посмотри, где я теперь».

Крис и Рошель познакомились на дне открытых дверей в старшей школе на Вон-роуд: мои одноклассники пытались понять, стоит ли учиться здесь следующие четыре года, а лично я притворялась, будто сама решаю, где в итоге окажусь. Крис приметил мою подругу в коридоре, схватил за руку и, обняв за талию, притянул к себе. Рошель привыкла к вниманию парней. Она обладала замечательным красновато-смуглым цветом кожи, как у индейцев, и роскошными формами, которые вынуждали водителей притормаживать рядом с ней и вызывали черную зависть других девиц, а жадные взгляды ребят она ловила на себе лет с десяти.

Пока они с Крисом болтали, я делала вид, будто просматриваю заметки, которые велела мне сделать мама; я стояла достаточно далеко, чтобы не мешать им, но достаточно близко, чтобы в экстренном случае Рошель могла быстро повернуться ко мне, и мы с ней, взявшись за руки, гордо удалились бы. Крис принял ее за новенькую из параллельного класса, и только дав ему свой номер телефона, Рошель призналась, что ей на днях исполнилось четырнадцать лет и она учится в восьмом. Он опешил и сразу свалил, даже не попрощавшись. Но тем же вечером подруга сообщила мне по телефону, что он ей все-таки позвонил и они проболтали три часа.

– Только не говори никому, ладно? – попросила она. – Это секрет.

Иногда мы обе представляли, как ей влетит, если ее мама узнает про Криса – а с мамой Рошель были шутки плохи: она наказывала дочь ремнем. Моя же не прибегала к подручным средствам, уверяя, что и голыми руками может отходить меня за милую душу. Если я пыталась представить, как скрываю от мамы бойфренда – если, конечно, на меня хоть кто-нибудь позарится, – то от одной только мысли меня чуть не выворачивало наизнанку, а щеки заранее горели в ожидании удара безжалостной маминой ладони. Когда мне вдруг казалось, что один из ребят на улице мне подмигнул, внутри неуклонно нарастала паника, подобно медленно развивающейся лихорадке, и я даже радовалась, что не слишком сексуальна и мне не нужно, как бедняжке Рошель, хранить всякие опасные секреты.

Мы пересекли дорогу и, толкаясь, ввалились с заснеженной улицы в «Новый Орлеан». В душном зале кафе висел густой чад от фритюра, а гул голосов перемежался звуками стрельбы из парочки игровых автоматов около туалета. Народу было битком. Каждый из четырех угловых столиков занимали подростки: учащиеся старшей школы на Вон-роуд (они оккупировали сразу два стола), наши ребята и ученики еще одной католической школы, имени Фомы Аквинского, расположенной неподалеку от нашей на той же улице.

Рошель оглядела кафе, медленно скользя взглядом по парням в модных мешковатых куртках и меховых шапках-ушанках. Увидев в углу напротив входа Криса, который развалился на диванчике у окна и смеялся вместе с тремя друзьями, она сняла капюшон, откинула волосы и с притворной беспечностью повернулась в другую сторону. Только я заметила ее представление, но не смогла определить, достигло оно цели или нет.

Крис по-прежнему был погружен в болтовню с приятелями, они стукались кулачками и плечами, вопя:

– Респект, чувак! Уважуха! – Но все же его внимание как-то рассеялось; даже не повернув головы, он вроде бы засек наше появление. Правда, не исключено, что он сканировал прибытие любых девчонок, взвешивая варианты. Его друзья, похоже, ничего не замечали. Я знала всех троих: они были рангом пониже Криса, но те, кому не светило свидание с Крисом, вполне могли обратить на них внимание. Это были парни для Аниты, Аишани и Джордан.

Аишани купила большую порцию картошки фри с сыром и нашла свободный столик в середине зала. Мы дружно принялись ковыряться в тарелке пластиковыми вилками, накалывая на них хрустящие кусочки, посыпанные тающим сыром и политые горячей подливой.

– Между прочим, – заметила Джордан, – по-моему, снег – это очень романтично.

– Что в нем романтичного? Чертова пурга.

– Тут я на стороне Аниты, – влезла Аишани. – Чего приятного в том, чтобы отморозить задницу?

– Ну, может, когда не такой снег, как сегодня, а как в том кино, помните, с белым чуваком.

– Очень понятно объяснила: кино с белым чуваком.

– Да вы же знаете, о чем я говорю. Они встречаются в магазине и проводят вместе офигенный вечер и все такое, но белая девица оказывается с приветом, а потому пишет свой телефон на книге, которую назавтра сдают букинисту, а чувак потом пять лет ищет ее номер. Ползает по книжным магазинам и типа того. Рошель, ты же была с нами, когда мы с Джеки его смотрели^[8].

Я знала, о каком фильме идет речь, – видела его два раза, – но вместе с остальными тупо уставилась на Джордан в притворном непонимании.

– Ну вот, а в конце они встречаются на катке, идет снег, и они обжимаются под снегопадом. Как вам это? Не нравится? А я хочу, чтобы со мной такое произошло. Если не будет снега, пусть хотя бы дождь идет.

– Никакого дождя и снега: вспомни о волосах. – Я сняла капюшон и провела рукой по голове. – Глянь хоть на Рошель. – Все уставились на нее: частично вернувшиеся к природному состоянию курчавые пряди хаотично топорщились из-за ушей, а поверх лежали прямые волосы, придавая голове вид причудливого гриба. – Она похожа на пальму.

– Отвали, – буркнула Рошель, но потом, ощупав затылок, бросила беспокойный взгляд в сторону Криса. – Погодите, правда, что ли?

Анита кивнула, после чего Рошель вскочила и бросилась в туалет. Я подцепила очередной ломтик картошки и улыбнулась, довольная маленькой суматохой, которую мне удалось вызвать. Вроде ничего обидного я не сказала, но Джордан одобрительно захихикала, что прибавило мне очков.

Все замолчали, сосредоточенно орудуя вилками и стараясь подцепить кусочки, где побольше сыра.

Потом заговорила Аишани:

– Кара, по-моему, Крис смотрит на тебя.

– И его друг Девон тоже, – добавила Джордан.

Я изо всех сил постаралась не вытаращить глаза от страха.

– Чего?

– Ага, пялится на тебя с тех самых пор, как мы вошли, – подтвердила Аишани.

– Может, он просто ищет Рошель, – предположила я. – Мальчишки вечно ее высматривают.

Рошель вернулась к столику с убранными в высокий хвост волосами и тонким черным обручем, пригладившим непослушные кудри.

– О чем базар?

– Крис и Девон запали на Кару, – объявила Джордан.

– Я понятия не имею, о чем они говорят, – быстро вставила я. Слишком быстро.

Рошель оглянулась и через несколько секунд повернулась ко мне и захихикала:

– Точно, они на тебя запали. Ты что, слепая?

Я совсем растерялась и уставилась на Рошель в ожидании ее жеста или знака, который подскажет мне, как правильно реагировать, но она не собиралась мне помогать.

– Офигеть! Девон тебе улыбается. Улыбнись ему тоже, Кара, – подначивала Джордан. – Или помаши, или еще что. Он ждет ответа.

– Ничего он не ждет, – стала отнекиваться я.

Тут встряла Анита:

– Будешь ломаться – он больше на тебя и не взглянет.

– Точняк, – подхватила Рошель. – Иди в туалет. Пригладь косички и накрасься хоть раз в жизни. – Она порылась в рюкзаке и достала косметичку, которую тоже прятала от матери: изящную бело-розовую сумочку с рисунком из крупных цветков. – Давай шустрее.

– Ну, я не знаю…

Остальные девчонки закричали на меня:

– Шевелись!

В маленьком и грязном туалете было всего две кабинки с серыми дверцами, некогда белая керамическая плитка пожелтела от копоти. В мутном, почти матовом зеркале над раковиной я едва разглядела свое отражение, где уж тут краситься. Я уже хотела вернуться к столику, как вдруг дверь распахнулась и вошел Девон.

Для парня он был маловат ростом, но все же несколько выше меня. Темная кожа с красноватым отливом, гладкое овальное лицо, невероятно длинные ресницы, которым позавидовала бы любая девочка, и очень широкие плечи; он, наверно, вполне мог бы носить меня на закорках. Я представила, как повела бы себя мама на моем месте, как вздернула бы подбородок и сжала челюсти, как эхо ее голоса заметалось бы между стен. Но я только промямлила:

– Ты в курсе, что это женский туалет?

Девон слегка улыбнулся.

– Твои подруги намекнули, что ты меня тут ждешь.

– Что?! Ничего подобного!

– Как это? Рошель сама отправила меня сюда.

Я ждала продолжения, но он замолчал. Выход из туалета был только один, но прямо перед ним стоял Девон. Не верилось, что Рошель могла так меня подставить. Я даже от Аниты такого не ожидала. Мои подруги порой бывали вредными, но жестокими – никогда.

Я шагнула к двери, но Девон преградил мне дорогу.

– Я хочу выйти. – Оставалось надеяться, что голос у меня звучит достаточно решительно.

– Почему? – беспечно спросил Девон, словно мы вели некую игру. Извращенную игру на нервах. – Не бойся, – добавил он.

Я действительно испытывала страх, но не желала подавать виду. Надо показать ему, что я могу за себя постоять. Надо им всем показать.

Девон сделал шаг ко мне, я – от него. Он усмехнулся и прислонился к двери одной из кабинок.

– Крис предупредил, что ты скромница. Ничего страшного, давай просто не будем торопиться.

– Много он обо мне знает, твой Крис.

– Он говорит, ты тихоня, всегда прячешься за спины подружек. Да ладно тебе, не бойся, – снова сказал он.

У меня мелькнула мысль броситься к двери, но если Девон перехватит меня по пути, будет только хуже. Я чуть продвинулась вперед, и он небрежно оттолкнулся от дверцы кабинки, качнувшись ко мне.

– У меня там еда стынет.

Девон был на расстоянии вытянутой руки.

– Я купила ее на последние карманные деньги…

– Я потом тебя угощу. – Он приблизился ко мне, протянул левую руку и убрал от лица одну косичку, проведя большим пальцем мне по щеке.

Я вспыхнула и повторила:

– Я хочу выйти.

– Не будь такой недотрогой. – Он осторожно приподнял мне голову за подбородок. – Кара…

Я вздрогнула, услышав свое имя, и чуть не закричала, когда дверь вдруг открылась. Девон обернулся, чтобы посмотреть, кто вошел, а я быстро проскочила мимо незнакомой девчонки в зал и помчалась к нашему столику.

Пустые стулья были отодвинуты от стола, заваленного смятыми салфетками в жирных пятнах от соуса и грязной пластиковой посудой. Я огляделась, но не нашла в кафе ни Рошель, ни остальных девочек, а за окном виднелась только сплошная белизна. Заметив на одной из салфеток синие каракули, я взяла ее в руки.

«Извини». Почерк Джордан.

Я уставилась на записку. Они в самом деле бросили меня. Девон вразвалочку подошел к своему углу, и по этим понтам я поняла, что он сейчас наврет про меня с три короба и что девчонка, которая застала нас в туалете, теперь начнет распускать мерзкие сплетни. Я больше не буду считаться тихоней, и все об этом узнают. Из угла раздался взрыв смеха. Дружки Девона вовсю пялились на меня и подначивали его, кивая в мою сторону. Только Крис, казалось, остался равнодушным к общему ажиотажу. Я услышала, как он бросил:

– Угомонись, Девон.

– Ты чего, чувак?

– Хватит, я сказал.

Громкие разговоры в кафе сменились шепотками и бормотанием, и я ощутила, как все глазеют на меня, и некому было прикрыть мне тылы. Действия Девона – насильственные действия, что ни говори, пусть и без применения силы, – и его лживое хвастовство перед приятелями вызвали у меня волну стыда, но к этому мама и бабушка меня готовили. А вот одиночество, навалившееся на меня при виде пустого стола, было совершенно новым и настолько неожиданным, что я даже задохнулась.

Я выскочила в метель, не застегнув куртку и не надев капюшон. Я даже не понимала, куда бегу и где заканчивается парковка и начинается улица. Я не видела ни машин на дороге, ни пешеходов на тротуаре. Мне вообще не было тут места.

– Эй! – позвал чей-то голос. – Эй!

Я не обратила на него внимания и, пригнув голову, чтобы защитить лицо от колючего снега, старалась ступать точно по глубоким следам тех, кто пробирался здесь через сугробы до меня. На снегу валялась маленькая черная перчатка, и я от души понадеялась, что ее обронила Рошель, или Джордан, или другая девочка из нашей компании. И пусть рука у нее побелеет, посинеет и отмерзнет насмерть. Хоть бы они все окоченели, а глаза у них слиплись от сосулек. Хоть бы шевелюра у них окончательно намокла, встала дыбом и превратилась в сплошной колтун, свалялась так, что они начнут рыдать, когда матери перед сном попытаются продраться через нее расческой. Вот только меня не будет рядом, чтобы выслушивать их жалобное нытье про то, как они орали, умоляя прекратить эту пытку. Меня не будет рядом, чтобы выслушивать любое их нытье, – никогда и ни за что на свете.

– Эй!

Мне на плечо легла ладонь, и я резко обернулась. Темная фигура отступила. Это был Крис.

– Извини, но я звал, а ты не оборачивалась. Холод собачий, и не видно ни хрена.

– Чего тебе?

– Давай я тебя подвезу. Я сегодня на машине брата.

– Нет. – Я двинулась дальше.

Крис пошел рядом, прокладывая путь по снежной целине.

– Ну чего ты? Я же просто хотел тебя подвезти.

Мы приближались, как мне казалось, к тротуару, и я остановилась, пытаясь понять, куда идти дальше. Дом Рошель был не очень далеко – на Хоупвелл-авеню. Если я потащусь за девчонками, они решат, что я готова терпеть любые издевательства, а если нет, запишут в неженки – а в такой компании и в таком районе хуже и быть не может.

– Послушай, – сказал Крис. – Девон поступил мерзко, я знаю.

– Если знаешь, то, может, и другим расскажешь?

Он запнулся, потом вздохнул, молча признавая мою правоту: парни не доносят друг на друга, даже если друзья совершили подлый поступок – особенно если они совершили подлый поступок.

– Подруги тебя подставили, Девон над тобой прикололся. Разреши мне отвезти тебя домой. Я ничего тебе не сделаю. Моя машина прямо тут. – Он указал на засыпанную снегом старую «хонду», стоящую на парковке у закусочной.

Ветер выл, насквозь продувая куртку.

– Да плевать.

По пути к машине мы молчали, а когда залезли внутрь, он включил обогреватель на полную мощность и врубил радио – салон заполнился битом Фифти Сента. Я стала согревать руки, дыша на них и потирая ладони. Логично было бы поехать к Рошель – этого подруги и ждали, – но меня разъедало сомнение; с одной стороны, я докажу, что способна выдержать унижение, но, с другой стороны, они могут решить, будто теперь вообще никаких границ не существует и можно творить любую дичь.

Крис начал медленно сдавать назад и предупредил, что ему нужно положить руку на спинку моего сиденья, иначе он ничего не увидит. Только когда мы выехали на дорогу, мне пришло в голову: а заметил ли кто-нибудь, как я сажусь к нему в машину? Сумел бы хоть один человек разглядеть меня сквозь вьюгу?

– Куда тебя отвезти?

От тепла окна запотели, и я проследила взглядом за стекающей по стеклу каплей влаги. Мне вспомнилась бабушка. Когда я была маленькой и вздрагивала от треска половиц или скрипа кресла, она бормотала: «Даппи^[9] чует твой страх». Услышав непонятную фразу в первый раз, я спросила, что это значит, но бабушка только посоветовала тренировать волю, чтобы не стать мишенью для злых духов, чтобы призракам и плохим людям неповадно было связываться со мной и они оставили меня в покое.

– Кара, – сказал Крис, – куда ты хочешь поехать?

Я выпрямилась на сиденье и снова подышала на руки.

– Отвези меня назад в школу, – попросила я.

До и после

Днем в четверг мистер Эспозито велел нам с Анитой отправляться в столовую.

– Почему мы? – начала упираться Анита.

– Вы ведь обе участвуете сегодня в круге доверия? Так вот, он пройдет в столовой. Оставьте учебники в шкафчиках.

Когда мы вышли в коридор, Анита раздраженно распахнула дверцу своего шкафчика и, забросив туда вещи, гневно захлопнула ее. Я услышала, как она бормочет себе под нос:

– Зачем при всех говорить о таких личных делах?

Я чуть слышно заметила:

– Ребята все равно бы увидели, как мы уходим.

Анита повернулась ко мне:

– Тебя не спрашивают!

Ничего не ответив, я закрыла свой шкафчик и пошла по коридору. Анита всегда заводилась с полоборота, а я не хотела ругаться с ней, пока мистер Эспозито мог нас слышать. Но возможная ссора больше не пугала меня, как раньше. Я уже две недели не разговаривала ни с Анитой, ни с остальными подругами, после того как они бросили меня в «Новом Орлеане». И каждый день с тех пор я внутренне готовилась к конфликту.

Однако Анита была права насчет круга доверия. Если бы мы, как я изначально рассчитывала, отправились туда всей компанией – я, она, Рошель и Джордан, – другие ребята знали бы, что мы лишь отбываем повинность, что пришли мы не по своей воле и не собираемся ничего обсуждать всерьез. Но теперь все выглядело так, словно мы с Анитой жаждем поделиться какими-то проблемами. Проблемами, которые можно обернуть против нас, использовать как оружие.

Впервые мы услышали о круге доверия накануне того дня, когда из-за метели нас распустили по домам, – хотя мадам Риццоли чуть не забыла рассказать нам о нем. После утреннего приветствия по школьному радио мы сели за парты и молча открыли тетради. В тишине было слышно, как в соседнем классе мистер Эспозито рассказывает о групповых встречах седьмому классу, подчеркивая значение этого мероприятия, и мадам со стоном вздохнула. Она достала из огромной папки лист сиреневой бумаги и показала его классу. На нем вычурным шрифтом было напечатано: «Беседа лечит душу». Я сложила руки на груди. Листок напомнил мне буклетики, которые вечно раздают на станции метро «Сент-Джордж» или около универмага «Итон», – как говорила мама, таким образом секты завлекают в свои сети слабоумных. Мадам Риццоли подержала листок несколько секунд и, бросив его на стол, объяснила суть нововведения по-английски, после чего быстро заговорила по-французски, словно стремясь поскорее выплюнуть слова изо рта:

– Aucun de vous n’etes obliger d’assister cela, mais c’est encouragee. C’est un espace sur pour chacun d’entre vous de parler^[10].

Тогда мы с Рошель еще сидели рядом в четвертом ряду, и она подтолкнула меня локтем:

– Не понимаю, что она там тараторит.

Анита и Аишани, сидевшие позади нас, наклонились вперед, чтобы услышать мой перевод. Я старалась говорить как можно тише: меня уже наказывали за болтовню, и мадам Риццоли грозилась в следующий раз позвонить моей маме.

– Мы не обязаны идти, если не хотим, – прошептала я, – но учителям идея кажется хорошей.

– Тоже мне хорошая идея: признаваться толпе незнакомцев в своих проблемах. Вот идиоты.

– Для твоих проблем, Анита, и целой толпы не хватит.

– Очень смешно, Аишани. А какая там столица Тринидада?

Рошель фыркнула от смеха, и я толкнула ее в бок, прошипев:

– Тише ты.

– Кара! – Голос мадам Риццоли вынудил меня посмотреть на доску. – Останешься после уроков!

– Но, мадам, я же…

Я сообразила, что говорю по-английски, а это, в дополнение к предыдущему наказанию, автоматически лишало меня большой перемены. Пришлось замолчать, чтобы не навлечь на себя новые неприятности, хотя Анита и Аишани у меня за спиной хихикали и постоянно тыкали меня под лопатку, подбивая развернуться и рявкнуть на них, – а уж тогда мне и вовсе было бы несдобровать.

В тот день в половине четвертого еще пятеро наказанных учеников притащились в кабинет мадам Риццоли. Семиклассница Мануэла Лао и ее подруга Кристина сели рядом и принялись шептаться о круге доверия и о том, что его посещение автоматически дает освобождение от уроков на всю вторую половину четверга. Тогда-то мне в голову и пришла мысль: если рассказать девчонкам о возможности официального прогула, я заработаю как минимум неделю неприкосновенности – хотя бы ненадолго стану недосягаемой для насмешек подруг. И не потому, что меня считают слишком слабой для их подколов, а заслуженно. Может, тогда меня бы не бросили на следующий день в кафешке.

Когда в половине пятого мадам нас отпустила, я заявила ей, что хочу принять участие в круге доверия. Она внимательно оглядела меня своими похожими на бусинки голубыми глазами.

– Все равно ты валяешь дурака на уроках. Я скажу мистеру Эспозито, что ты записалась.

Когда мы с Анитой подошли к столовой, у дверей топталось около десятка учеников. Длинные обеденные столы были составлены друг на друга и придвинуты к дальней стене, посередине на полулежал пестрый ковер, а на нем – четырнадцать подушек с кисточками. На ковре уже сидели по-турецки двое: светловолосый мужчина в парусиновых брюках с большими карманами и тощая темноволосая женщина в джемпере со смайликом.

Мистер Сильва, учитель физкультуры, расположился на стуле в дальнем углу столовой и читал газету. Я издала тихий недовольный стон: физкультурника я ненавидела, и меня раздражало в нем буквально все. Бесил его спортивный костюм, всегда только синий^[11], от бейсболки с кленовым листом до широких штанов, вечный запах кофе изо рта, но больше всего возмущало его презрение к нам – не ко всем, а к избранным. Зачем такие люди вообще становятся учителями, если дети по большей части выводят их из себя?

– Проходите, пожалуйста! – пригласила женщина. – Не стесняйтесь.

Ученики вошли в столовую и стали рассаживаться. Мы с Анитой устроились друг напротив друга.

– Здравствуйте, ребята! Меня зовут Лиз, а это мой напарник Джейсон. Буду с вами честной: сегодня мой первый рабочий день. У Джейсона опыт гораздо больше моего, так что я немного волнуюсь, уж простите.

Улыбаясь, она обвела всех взглядом. Не знаю, хотела она нас утешить или сама ждала утешения, но ученики продолжали глазеть на нее без всякого выражения.

– Итак, – продолжила Лиз, – давайте начнем с очень простой задачи: назовем свои имена.

– Мы все и так знакомы, а вы только что представились, – заметила Анита убийственным тоном, который меня покоробил, однако я невольно отдала ей должное.

– Неважно. Нам нужно сделать первый шаг, – пояснила женщина. – Привет, меня зовут Лиз. – И она повернула голову к Джейсону, который тоже назвался еще раз.

Все по очереди представились, как на собраниях Общества анонимных алкоголиков в цокольном этаже церкви, которую посещала моя бабушка. Я случайно застала начало одной такой встречи два года назад, когда мне было одиннадцать, – в то время по вторникам я помогала бабушке отвезти угощение на вечерние занятия по изучению Библии и случайно перепутала помещения. Скоро бабушка нашла меня и отвела наверх.

– Эти люди больны, – сказала она мне по пути.

А так и не скажешь, – удивилась я. – Вид у них просто усталый.

– У них душа больна, – пояснила бабушка. – Вот и приходится им собираться вместе и разговаривать о том, что их мучает и толкает к пороку.

– А мы тоже должны так поступать? – спросила я.

Бабушка покосилась на меня:

– Мы сильные, нам беседовать не обязательно.

Когда последний ученик, Джамал, назвал свое имя, лицо Лиз вспыхнуло от сознания выполненного долга.

– Замечательно! – воскликнула она.

Мы промолчали.

Лиз посмотрела на Джейсона, который кивнул ей, поощряя к продолжению.

– Скажите, кто из вас сам записался на эти собрания? – спросила она.

Я осмотрела круг. Около половины ребят неуверенно подняли руки. Лиз задала следующий вопрос:

– А кто пришел потому, что учитель считает такой способ общения полезным для вас?

Остальные, включая Аниту, подняли руки. Я сжала губы, чтобы сдержать усмешку, и заметила, как Лиз, прищурившись, уставилась на меня.

– А ты что же? – На этот раз заговорил Джейсон. Он повернулся ко мне, и все остальные тоже уперлись в меня пустыми взглядами, ожидая ответа.

– Что? Я не поняла вопроса.

– Ты не подняла руку ни в первый, ни во второй раз, – пояснил он.

– Учительница не отправляла меня сюда…

– Так, значит, ты сама записалась?

Анита подняла брови и громко прошептала:

– У некоторых ни стыда ни совести, им только дай потрепаться о личном.

В животе у меня разверзлась пустота, и я отчеканила:

– Я действительно записалась, но не потому, что мечтала сюда попасть. Просто не хотела идти на математику.

Лиз нервно заерзала на подушке, но Джейсон кивнул:

– Мне нравится твоя честность. – Он обратился ко всему кругу: – Должен сказать, ребята, мы не обидимся, если вам покажется, что это собрание – полный отстой. Большинство детей так и думают. В вашем возрасте я бы тоже с ними согласился. Но кто знает, может, в конце концов вы откроете на наших встречах нечто неожиданное.

Пока он говорил, я рассматривала его тунику в африканском стиле и гадала: пришита ли с внутренней стороны горловины бирка? Надеюсь, от нее у него чешется шея. Только почувствовав боль в ладонях, я оторвала взгляд от его лиловой рубахи – лиловой, как динозаврик Барни, – и обнаружила, что кулаки у меня стиснуты, а ногти вонзаются в кожу. Джейсон глянул на мои руки, потом на меня – с выражением, похожим на понимание и сочувствие, но от этого кулаки у меня сжались еще крепче.

Он продолжил свою речь:

– Я не хочу вас смущать. Мы называем наш круг безопасным местом, а значит, здесь можно говорить свободно и сказанное не выйдет за пределы круга. Согласны?

Лиз оглядела собравшихся в ожидании кивков или нестройного хора наших «да», хотя бы и не совсем искренних. Похоже, увиденное ее удовлетворило, поскольку она снова заулыбалась, а я закатила глаза. Ни она, ни Джейсон не пробудили у меня желания торчать здесь, но ради освобождения от уроков я была готова посидеть на полу, скрестив ноги.

– Думаю, мы готовы начать. Ничего страшного, если вы еще немного стесняетесь, дальше будет легче.

Лиз потянулась к лежащей рядом с ней холщовой сумке с логотипом в виде зеленого дерева и лозунгом «С заботой о природе». Она вынула оттуда короткую деревянную палочку, украшенную разноцветными перышками и бусинками на ниточках, и вытянула ее вперед, чтобы всем было видно.