Текст книги "Жареный плантан"

Автор книги: Залика Рид-Бента

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

– Это новый друг, – сообщаю я. – Родственник Рошель.

Лучше все-таки говорить правду, до определенной степени.

– Парень. – Это не вопрос.

– Мы познакомились на дне рождения Рошель пару месяцев назад.

Мама берет расческу и продирается зубцами через мои спутанные волосы.

– И о чем вы разговариваете?

– О кино.

Она вычесывает колтун, так ожесточенно дергая пряди, что я охаю.

– Ты виделась с ним с тех пор? – спрашивает мама.

– Он живет в Брамптоне.

Однажды он заикнулся: не все же ему ездить ко мне, могу и я к нему прокатиться на пригородном автобусе. У него-то в гостях мне не придется озираться по сторонам, как на улицах и в кафе, опасаясь знакомых матери. Даже не знаю, почему я не соглашаюсь: то ли считаю, что риск себя не оправдывает, то ли просто боюсь.

– То есть не виделась, – не попадается на уловку мама.

– Обычно мы переписываемся, – говорю я. Мама ничего не отвечает, и я спешу заполнить паузу: – Только не забудь, мне завтра на работу. По субботам у меня утренняя смена.

– Я тебя отвезу.

– Не надо, – осторожно произношу я. – Сама доберусь.

Работаю я в магазине аудио и видео в торговом центре «Йоркдейл». Я подавала резюме на вакансию продавца-консультанта, а меня взяли кассиршей. Когда мы переехали в центр, начальство предлагало перевести меня в филиал в «Итоне», но мне нравится долгая дорога на работу, я ценю время наедине со своими мыслями, а потому сказала маме, что ближе к дому мест нет.

Я умею быстро сканировать штрих-коды и упаковывать товар, но никогда не пристаю к покупателям с анкетами или каталогами, поэтому меня часто ставят работать в субботу утром, когда клиентов мало и смену сокращают. Сейчас половина двенадцатого, обратно в центр я доберусь за полчаса, но пока спешить домой нет необходимости. Все мое время мамой учтено, и она не станет звонить мне ближайшие пять часов. А значит, весь день я свободна.

Бойфренд живет в полутора часах езды от города: нет смысла вызывать его сюда, ведь мы сможем провести вместе всего около часа. Я вынимаю телефон и просматриваю список контактов. Позвонить, что ли, Ханне и Джастину? Оба запросто могут выйти погулять, но я никогда не общалась с ними за пределами школы, и мы не настолько близкие друзья, чтобы встречаться по выходным. А еще я не так далеко от своего прежнего района – можно звякнуть Рошель или Джордан, а те напишут Аните и Аишани, и мы все вместе завалимся в пирожковую или возьмем в кафешке ведерко куриных крылышек. Но это если девчонки ответят на звонок.

В итоге я заворачиваю в ресторанный дворик торгового центра. Еще нет и двенадцати, а потому я довольно быстро нахожу столик посередине под куполообразным потолком. Едва откусив пиццу, я слышу знакомые голоса: Наташа и Лиза – две девушки, которых взяли на работу одновременно со мной после группового собеседования. Уголком глаза я вижу, что они сидят через два столика от меня: фиолетовые косички Лизы елозят по ее красной рубашке, а у Наташи в ушах прыгают большие золотые кольца.

– Давай позовем ее к нам? – предлагает Наташа.

– Зачем? Она же с нами не общается, только «привет-пока».

– Может, стесняется.

– Ага, или нос задирает: думает, она лучше нас. – Зачем ты так кричишь? Она все слышит.

– Ну и что? Мы ничего о ней не знаем. Работаем вместе уже полгода, а она даже не говорила, в какой школе учится.

Я доела пиццу только до половины, но сую оставшийся кусок назад в бумажный пакет и встаю из-за стола, перекидывая зеленую сумку через плечо.

– я же говорю, она нас слышит! – недовольно шепчет Наташа. – Ты слишком горластая!

– Плевать! Не доверяю я тихоням. Молчат-молчат, а потом возьмут и расстреляют целую толпу.

– Раз так, – громко говорю я, собирая со стола грязные салфетки, – может, лучше быть со мной повежливее, чтобы не стать жертвой?

Это самая длинная фраза, сказанная мною сотрудницам. Мне, наверно, стоило просто проигнорировать Лизу – она, как и Анита, всегда стремится привлечь к себе внимание. Ушла бы по-тихому и доела пиццу в поезде, размышляя, чем заняться до возвращения домой. Но мне хотелось поставить их на место, показать, какая я на самом деле. По пути к эскалатору я слышу, как Лиза орет:

– Убедилась? Психичка ненормальная!

Однажды бойфренд пожаловался, что совсем меня не знает. Каждый раз в кино мы оставались в зале даже после окончания титров, пока уборщики нас не выгоняли. В тот вечер они почему-то никак не шли, и мы задержались дольше обычного. Друг отвел у меня со щеки прядь волос.

– Можем еще куда-нибудь пойти, – предложил он. – Соври маме, например, что в метро была авария.

– А куда мы пойдем и что будем там делать?

– Какая разница? Разговаривать.

Я подняла брови.

– Мне казалось, парни не любят девиц, которые много говорят.

Он засмеялся.

– Ты вообще не говоришь, прелесть. По крайней мере, ну не знаю, обо всяких важных вещах.

– А вот отсюда поподробнее.

– Ну перестань, – отмахнулся он. Я хотела было возразить, но он покачал головой: – И не притворяйся, будто не понимаешь, о чем я.

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду под важными вещами. Давай поконкретнее.

Он пожал плечами и почесал подбородок с короткой щетиной.

– Школу. Отношения с родителями. Всякие такие штуки. О которых я тебе всегда рассказываю.

Я подняла указательный палец.

– Первое: школа – это жесть. – Я разогнула средний палец, так что получился знак мира. – Второе: мама… это мама. – Потом безымянный. – Третье… Что там было еще?

– А как насчет отца? – спросил он.

– А что насчет отца?

– Он ведь с вами не живет, да?

Я уставилась на черный экран. В зал ввалились два парня со швабрами и ведрами. Один из них крикнул:

– Кино закончилось, ребята!

– Да, кино закончилось, – подтвердил второй. – Домой идти необязательно, но здесь оставаться нельзя!

Бойфренд встал и уронил на пол двадцатку, отказываясь таким образом от моего участия в оплате билетов. Я молча подняла ее; предвидя такую уловку, я уже сунула такую же купюру в его спортивную сумку, пока он ходил в туалет.

С бойфрендом я познакомилась на вечеринке по случаю восемнадцатилетия Рошель. Гостей звали к семи часам, и мама обещала забрать меня в десять, хотя все стали собираться только в половине девятого. Когда я приехала, мама Рошель, мисс Би, еще суетилась на кухне, готовя, судя по запаху, курицу по-ямайски, а сама Рошель, взобравшись на рваный кожаный диван, развешивала под потолком подвала бумажные гирлянды. Она еще даже не оделась и была в серых трикотажных шортах и драной футболке с ямайским флагом на груди.

– Подержи другой конец, – попросила она.

Я тоже влезла на диван и, балансируя на нем, прижала хвостик гирлянды к стене. Рошель вдруг с раздражением бросила:

– Слушай, ты собираешься включить музыку или так и будешь весь день пялиться на задницу моей подруги?

– Да ладно тебе, Рошель, чего ты бесишься?

Я и не заметила, что в подвале еще кто-то есть. Оказалось, в углу возле лестницы примостился около большой колонки мой будущий парень. Увидев его, я тут же отвела глаза: не могла долго смотреть на симпатичных ребят.

– Это мой двоюродный брат из Брамптона, – объяснила мне Рошель. – Фанат «Звездных войн».

– Рошель!

– Правда? – Я слезла с дивана и пошла следом за подругой наверх. – А мне больше нравится «Властелин колец».

В восемь появились еще три гостя: парень в бандане и две девушки в трикотажных платьях с эмблемами баскетбольных клубов: у одной «Лейкерс», у другой «Сиксерс». Аниту, Аишани и Джордан я даже не надеялась дождаться: они обычно появлялись позже всех. Мы сидели в гостиной – народу пока было слишком мало, чтобы начинать резвиться в подвале. Рошель и другие девочки ускакали наверх в ее комнату подбирать имениннице наряд, а поскольку от меня в этом деле толку мало, я осталась на первом этаже. Сама я была по-простому: синие джинсы и обтягивающая камуфляжная футболка. На выбор одежды у меня обычно уходит не больше десяти минут.

Мисс Би уже заканчивала накрывать на стол, и он был заставлен алюминиевыми подносами с рисом и горошком, курицей по-ямайски, картофельным салатом, козленком карри. Чтобы приступить к трапезе, нужно было подождать еще как минимум десятерых гостей, но мой будущий бойфренд пробрался на кухню, пока мисс Би отлучилась в туалет, и умыкнул пару жареных пирожков со сковороды на плите. Усевшись рядом со мной на диван с цветочной обивкой, он протянул мне один пирожок.

Сидевший в кресле парень в бандане окликнул его:

– Эй, а мне?

– У меня ведь только две руки, правда?

– Ага, ясно, – ухмыляясь, ответил тот, что в бандане. – Как в одном из твоих любимых фильмов, да? Благородство и все такое.

– Думай что хочешь.

Я уставилась на пирожок:

– Спасибо. – По правде говоря, я не люблю жареные пирожки. Мне больше нравятся клецки, которые кладут в рагу из ямса и курицы, хотя все считают мои предпочтения странными.

– А зря ты не ценишь «Звездные войны», – заметил мне будущий бойфренд.

– Значит, ты слышал, что я сказала Рошели?

Он ухмыльнулся:

– Конечно, слышал.

Дом стал заполняться народом примерно без четверти девять, и все следовали негласному ритуалу вечеринки: снимали обувь у дверей, нагружали бумажные тарелки едой, благодарили мисс Би и кратчайшим путем пробирались к подвалу, где гремела музыка, где танцевали и где находилась именинница. Но даже там я тихонько сидела на драном диване и смотрела, как праздник идет своим чередом. Рошель плясала в центре, золотая цепочка вокруг талии сверкала в темноте и завораживала парней, подпирающих стенку. Брат именинницы нашел меня и снова сел рядом – хотя в гостиной мы с ним перекинулись всего парой слов о кино, хотя девчонки, стайками снующие мимо, то и дело приглашали его потанцевать.

– Слушай, я не танцую, – предупредила я. – Так что, если хочешь оттянуться, лучше выбери одну из этих девушек.

– Не волнуйся, прелесть, – ответил он. – Я тоже не танцую.

Вранье, причем банальное, и я чуть не засмеялась.

На следующий день Рошель написала мне, что он попросил номер моего телефона: «Ты ему понравилась. Займись».

У мамы снова беспокойный вечер, и ей необходимо вырваться из нашей студии, иначе она скиснет и будет громогласно проклинать крошечную квартиру, мерзавца-начальника, мою неуспеваемость по математике и всю свою паршивую жизнь. Она просит меня прокатиться вместе с ней за город, в Вудбридж, и пока мама сосредоточенно обгоняет еле ползущую «тойоту-приус», я спрашиваю, как она познакомилась с моим отцом.

– Что?

Однажды, в тринадцать лет, я уже задавала ей этот вопрос, но тогда она сделала вид, что не расслышала.

Мама крепко сжимает руль.

– А тебе зачем?

– Не знаю, – отвечаю я, и это правда.

– Он не пишет тебе никаких писем, – говорит она. – Нет никаких имейлов, которые я удаляю, или сообщений, которые я тебе не показываю. Он вспоминает о тебе только в тех случаях, когда я звоню ему и умоляю заплатить алименты, которых мы ждем годами, и это я тоже от тебя не скрываю. Больше мне рассказать нечего, Кара. – Она начинает злиться.

– Мне просто интересно, мам, – говорю я.

– Без всякой причины?

Я плотно сжимаю губы.

– Не слышу ответа.

– Ну, мне интересно, как вы встретились, это ведь мои истоки, вот и все.

– Истоки?

– Да, – отвечаю я. – А разве нет?

Мама молчит.

– Он нравился моей подруге, – произносит она спустя некоторое время. – Она просила сказать ему об этом, а он заявил, что ему больше нравлюсь я. Надо было мне уже тогда сообразить.

– И что потом?

Она пожимает плечами:

– Мы встречались.

Я жду, но она молчит.

– И все?

– Ну да.

– Но как же…

– Ты спросила меня, как мы познакомились, и я ответила. Разговор окончен. Если тебе так приспичило, позвони ему, путь сам расскажет.

Она знает, что я не буду звонить отцу. Не стану осыпать его упреками или требовать объяснений. У меня нет особой ненависти к нему, как у мамы, и в этом она часто видит предательство с моей стороны.

– Мне просто интересно, – повторяю я.

– Ну ладно. – Мама включает поворотник и перемещается на соседнюю полосу. – Любопытство не порок.

У бойфренда красивый дом. Сам он вежливо проводит для меня экскурсию, показывая гостиную со старинным камином и кухню с гранитными столешницами. Такой дом понравился бы моей маме. Висящие на стене вдоль лестницы семейные фотографии в рамках сопровождают нас на второй этаж, и там бойфренд приглашает меня в свою комнату, где царит некоторый беспорядок, но не полный хаос. Пустая корзина для белья. Кучка одежды на вращающемся стуле. Кедровый стол и прозрачный синий аймак. На комоде телевизор, соединенный с переносным дивиди-плеером и игровой приставкой.

Мне понадобился месяц, чтобы добраться сюда, чтобы возникло желание посмотреть, как он живет.

Мы садимся на его кровать, собираясь смотреть «Гарри Поттера и Тайную комнату», но его рот накрывает мой еще до того, как появляется летающий «форд-англия». Бойфренд не скрывает своих намерений и опрокидывает меня на кровать, задирая на мне майку. Я ощущаю прикосновения его умелых рук у себя на спине, на талии, на груди, что теоретически должно меня возбуждать. Влажные поцелуи на шее напоминают мне о первом опыте в таких делах и о моем первом парне. Терренс Питерс, вот как его звали. Тогда я тоже ничего не чувствовала. Может, радости секса мне вообще не доступны? Я по-прежнему смотрю в экран телевизора, где дядя Вернон падает в розовые кусты во время побега Гарри.

Бойфренд шепчет мне на ухо:

– У меня есть презервативы.

– Хорошо.

Я не волнуюсь. И не боюсь. Я просто хочу понять. Хочу понять, смогу ли я что-нибудь почувствовать, сумеет ли он раскрыть мне глаза, разбудить меня. Он говорил, что стремится узнать меня; возможно, он имел в виду, что я никогда не отдаюсь ему целиком, без остатка. Он снова целует меня, и я заставляю себя отвечать, обвиваю его руками и прижимаю к себе.

Когда все заканчивается, я все еще смотрю на экран. Гарри не удается совладать с летучим порохом, и он оказывается в Лютном переулке. Бойфренд лежит на животе, зарывшись лицом в подушку и обнимая меня за талию.

– Как ты, прелесть? – Он поворачивает ко мне голову. – Как ты себя чувствуешь?

Прежней и безразличной. Не знаю, хорошо это или плохо, поэтому продолжаю смотреть фильм.

– Нормально, – говорю я. – Я чувствую себя нормально.

Вопрос веры

Мы сидели в раскаленной машине больше часа, пока бабушка вместе с другими прихожанами не выплыла из баптистской церкви. Позади нее, словно на невидимом поводке, плелся дедушка. Лениво болтая руками, он пытался поспеть за резвой супругой, семенящей через церковную парковку к тротуару.

Мы стояли на платной парковке через дорогу. Я разбудила маму, подтолкнув ее локтем, опустила ноги с приборной панели и сунула их в сандалии. Мама вернула спинку кресла в обычное положение и распустила растрепавшийся хвостик. Зажав волосы в кулаке, она вытерла лоб, но от пота выпрямленные пряди уже начали курчавиться, и ей удалось только кое-как собрать их в пушистый узел. Я выглянула в окно. Через каждые два шага бабушка останавливалась, хватая за руки очередных «братьев» и «сестер», и я не сомневалась, что при этом она приговаривает: «Благослови вас Бог». Дедушка держался, как всегда, позади; его натянутая улыбка не столько препятствовала ее общению, сколько поощряла к нему. Мужчины в коричневых костюмах и женщины в кричащих фиолетовых, голубых или красных платьях толклись с Библиями в руках вокруг них, как

голодные чайки. Дедушка, молчаливый и отстраненный, выделялся из общей стаи, а потому, естественно, привлекал надоедливое внимание прихожан.

Они с бабушкой пошли по улице к нам, и через окно с опущенным стеклом я слышала бабушкин голос, разрезающий воздух, как петарда:

– Надо же так меня опозорить! Даже костюм не удосужился надеть! Даже с людьми поговорить не пожелал, даже…

– Помолчи, женщина! Я встал ни свет ни заря, я побрился и пошел в церковь. На большее не рассчитывай.

– Это что же, Бог не достоин большего, а? Неужели нельзя вести себя прилично хоть пять минут? Неужели нельзя…

– Зачем ты столько болтаешь? Ноет и ноет, пилит и пилит. Хоть бы уж сдохнуть скорее, лишь бы не слышать твоей поганой трескотни.

– Ты ужасный человек, Джордж Дэвис. За какие грехи Бог послал мне такого омерзительного мужчину? Да я…

Мы с мамой подняли стекла и включили кондиционер. Когда бабушка с дедушкой пересекли парковку, мы уже накрасили губы – я блеском, мама помадой, – набросили на заднее сиденье полотенце, чтобы прикрыть пятна пролитого кофе, и переключили радио с хип-хоп-канала на новости. Это была единственная станция, которая подходила для праведных ушей бабушки, но не вынуждала нас с мамой биться лбом о приборную панель.

Бабушка подошла к машине, но дедушка остановился за несколько шагов до нее. Выудив из кармана мобильный телефон – он все еще пользовался «раскладушкой», – дед поднес его к уху и зажал пальцем второе, чтобы лучше слышать собеседника.

– Привет, бабушка, – поздоровалась я, когда она забралась на заднее сиденье.

– Здравствуй, Кара. – Она поерзала на полотенце, разглаживая руками в перчатках перед платья, и наконец успокоилась, но потом снова начала елозить на сиденье.

– Почему я должна сидеть на полотенце, а? Неужели так трудно вымыть машину?

– Ты говорила, что служба продлится до двенадцати, – перешла в наступление мама. – Сейчас половина второго.

– Пути Святого Духа неисповедимы, Элоиз, – парировала бабушка. – Когда он овладел тобой, от него не сбежишь. Но ты ведь ничего в этом не понимаешь.

Мама закрыла глаза, привычно сожалея о том, что возобновила общение с родителями. Полгода назад дедушка чуть не умер, и такое почти трагическое событие мы с мамой не могли игнорировать. Но слишком частые контакты с бабушкой и дедом нас изнуряли.

Мама нетерпеливо постучала пальцами по рулю.

– С кем разговаривает Джордж?

Бабушка с досадой цокнула языком, но не ответила.

– Сходи за дедушкой, Кара, – велела мама.

Я вздохнула и вылезла из машины. Когда я подошла к деду, он спрятал телефон за спину.

– Чего тебе, пташка?

Он продолжал звать меня пташкой, хотя мне стукнуло уже семнадцать лет. Единственный раз дед назвал меня по имени, когда я окончила школу.

– Мы все тебя ждем, – сказала я.

– Потерпите, я буду через минуту.

– С кем ты говоришь?

– Не твое дело, – ответил дед. – Иди-иди!

Бабушка смотрела на нас в окно, поджав губы, нахмурив брови и всем своим видом давая понять, что умывает руки. Я снова оглянулась на дедушку. Он отошел на несколько шагов и повернулся к нам спиной, прижав телефон к уху. Тогда я потихоньку подкралась к нему, чтобы расслышать, о чем речь.

– Лорен, – прошептал он.

– Ну так что? – спросила мама, когда я вернулась в машину.

Я выразительно посмотрела на нее.

– Не знаю, придется подождать.

Судя по тому, как мама скривилась, она меня поняла. Она снова опустила стекло на дверце и основанием ладони нажала на клаксон, издав раздраженный гудок.

– Поехали, Джордж!

– Элоиз, – поморщилась бабушка, – хватит шуметь!

– А ну живо, Джордж!

Дедушка захлопнул телефон и с ленивым вызовом неторопливо направился к нам.

– Поезжайте без меня. Я заберу свою машину из автосервиса, это рядом.

– Тогда ты можешь сам отвезти маму домой, – сказала его дочь.

– В моей машине для нее слишком грязно, к тому же я не желаю слушать ее зудеж. И вообще еще неизвестно, когда я смогу выехать.

– Да и пожалуйста! Я и сама не хочу с ним ехать. Он гоняет, как проклятые китаезы.

– Бабушка, – сказала я, повернувшись к ней, – нельзя так говорить.

Она снова цокнула языком, и мама закатила глаза и издала стон, дернув кончики убранных назад волос.

– Элоиз, не дергай себя за волосы. – Бабушка сморщилась и наклонилась вперед, внимательно рассматривая мамину голову. – Э-э, да ты вся потная! И в таком виде ты ходишь на работу? Туда, где белые люди?

– Я не для того больше часа просидела в душной машине, Верна, чтобы выслушивать твою критику, – огрызнулась мама.

– Элоиз, я только хочу сказать…

Меня вдруг охватило непреодолимое желание выйти из машины. Если я останусь, дорога до дома превратится в бесконечное лавирование между высказанными и невысказанными упреками бабушки и мамы, которые продолжат грызться между собой; я уже знала, что с дедом мне будет гораздо спокойнее.

– Я пойду с тобой, дедушка! – крикнула я. – А когда машина будет готова, просто высадишь меня у бабушкиного дома.

Он надул губы, но не успел возразить, как мама остановила его:

– Разве ты не хочешь провести время с внучкой, Джордж?

– Ну ладно, только я не собираюсь ради тебя тащиться как черепаха, понятно? Так что поторапливайся. – Он злился. Лишь в таких случаях у него и появлялся акцент, резкий и неприкрытый.

Улыбаясь, я вылезла из машины.

– Позвони, если что, – сказала мама, заводя мотор.

Я последний раз посмотрела на бабушку, которая, не отрывая взгляда от водительского сиденья, помахала мне рукой.

Несмотря на предупреждение, дедушка взял неторопливый темп, и мы молча зашагали по улице. В молчании не было ничего нового: те немногие часы, что мы с дедом были вдвоем, мы обычно проводили за чтением в его комнате в бабушкином доме, плотно закрыв дверь, чтобы не слышать, как хозяйка гремит посудой в кухне. Иногда он включал записи – Принса Бастера или «Скаталитс», – и мы оба кивали в такт музыке. И сейчас, благодаря этому дружескому молчанию, я могла спокойно вздохнуть, хоть и ненавидела себя за то, что мне так хорошо в его компании.

– Я не буду заходить к ней в дом, – сообщила я. – Просто поздороваюсь у дверей, но внутрь не пойду.

– Хорошо.

– Значит, ты все-таки идешь к какой-то женщине?

– Я такого не говорил.

– А что ты говорил?

– Ничего. Это ты у нас болтаешь.

Мне хотелось его стукнуть, и он это понимал. Теперь он вышагивал с особым гонором, какой у него появлялся всякий раз, когда ему удавалось довести бабушку до белого каления. Расстраивая нас, он словно бы испытывал удовольствие. Только побывав с ночевкой в домах трех разных подруг, я поняла, что не все семьи живут таким образом.

– Я даже не знаю, как вы с бабушкой познакомились. Вы оба ни разу не рассказывали.

– Нечего рассказывать.

– Ну как же? Бабушка и дедушка должны рассказывать внукам о своей жизни.

– Ладно. Это случилось в шестьдесят шестом. Она тогда была хорошенькой старшеклассницей, я позвал ее, и она пошла со мной.

– Так не бывает. Люди так не знакомятся.

– Мужчины и женщины знакомятся.

– Нет, ты просто вредничаешь.

– Разве ты не видела, как парни на улице окликают девчонок? Разве тебя саму не окликают?

– Вообще-то нет.

– Значит, тебе везет.

Я нахмурилась. Мы уже дошли до Лоуренс-авеню, оживленного проспекта с плотным потоком машин, но почти без пешеходов: вся цивилизация была сосредоточена в торговом центре с закусочными и гипермаркетом «Уолмарт» или в унылых выцветших многоэтажках, теснящихся вдоль тротуара.

Дедушка достал из кармана упаковку «Джуси фрут» и предложил мне пластинку. Когда-то много лет назад я сказала ему, что это моя любимая жевательная резинка, и с тех пор он всегда носил ее с собой, без слов предлагая мне при каждой встрече. Я взяла жвачку, но недолго наслаждалась сладким вкусом: мне вдруг пришло в голову, что, принимая угощение, я словно потворствую отвратительному поведению деда и предаю бабушку и маму, а он должен знать, что я на их стороне. И я выплюнула жвачку.

– Вы с бабушкой всегда ненавидели друг друга или ненависть пришла с возрастом?

– Нет у меня никакой ненависти. Я просто не хочу, чтобы меня дергали. Покоя хочу.

Он медленно снял серебристую обертку с жевательной резинки. Выглядело это печально, впрочем, как и все его движения и жесты. Даже уголки рта у него смотрели книзу, придавая и без того вытянутому лицу неуловимую грусть. В детстве я его боялась и всячески избегала: каждый раз, когда он задерживался у бабушки на день или на пару недель, дом, казалось, съеживался в его присутствии. Поэтому я старалась улизнуть, если бабушки не было рядом. В первый раз мы остались один на один, когда он повел меня к Кларинде – причем поход был спонтанным.

Мама поручила меня бабушкиным заботам на день, но бабушку срочно вызвали в дом престарелых на работу, и за мной пришлось присматривать деду. Я сидела на ковре в гостиной, прислонившись спиной к накрытому полиэтиленом дивану, и смотрела, как бабушка в спешке мечется между кухней и спальней.

Потом она убежала, хлопнула входная дверь, и я осталась одна перед телевизором. Вскоре я услышала, как открывается дверь спальни и под тяжелыми медленными шагами скрипят половицы. В арочном проеме между гостиной и коридором появился дедушка.

– Пойдем со мной, – сказал он.

– Куда?

– Какая тебе разница. Просто идем.

– Бабушка велела сидеть дома.

– Ну а я говорю, что мы немного прогуляемся.

Я уставилась в телевизор. Я не знала деда и не признавала его авторитет.

– Мама велела слушаться бабушку.

– А мама не учила тебя уважать старших? Я твой дед, так что хватит спорить. Идем.

Его машина стояла в начале подъездной дорожки, частично перегородив тротуар. Заднее сиденье было завалено газетами, отвертками, деталями старых проигрывателей и телевизоров, так что мне пришлось сесть рядом с ним спереди.

– Тебе нравится музыка ска?

Я пожала плечами.

– Небось, никогда и не слышала. – Он вставил в магнитофон кассету, и я подскочила от неожиданно громкого вступления труб. – Деррик Морган.

Под лихие гитары и фортепиано я запрыгала на сиденье, а дедушка посмеивался, передразнивая мои движения. Я заулыбалась ему и попросила поставить песню с начала.

– В каком ты классе?

– В четвертом.

– Нравится учиться?

– Ненавижу математику. – Я покосилась на него. О деде я по-прежнему ничего толком не знала, но он показался мне одиноким. Возможно, он мало говорит, потому что никто им не интересуется? – А тебе нравилось учиться в четвертом классе? – спросила я.

– Я тогда уже начал работать, так что в школу нечасто ходил. – Взглянув на меня, он заметил мое изумление и откашлялся. – В то время на Ямайке все было по-другому.

Скоро он притормозил у парикмахерской. Название салона – «Черная красавица» – было выведено на зеркальной витрине большими розовыми буквами с завитками. Кларинда стояла около входа в красном сарафане из легкой полупрозрачной ткани, которая вызвала у меня неодолимое желание разорвать ее, чтобы почувствовать, как материал расползается у меня в руках. Запомнила я тот визит только урывками – дедушка что-то говорил женщине вкрадчивым игривым голосом, которого я раньше у него не слышала, потом она повела его на второй этаж в свою квартиру, – но сарафан ярко запечатлелся у меня в сознании, и я беспрерывно твердила о нем маме, когда в конце дня она забрала меня. Мама требовала более подробного описания внешности Кларинды, но я могла вспомнить только режущий глаза цвет сарафана.

Вопреки моим ожиданиям, на то, чтобы забрать машину, ушло всего десять минут. Владелец автомастерской, Оливер, был другом деда, и я смолчала, когда он ущипнул меня за щеку. По возрасту я уже имела полное право пить, курить и голосовать, но, вероятно, выглядела еще совсем ребенком. Я постаралась не закипать.

– Эта пташка – моя внучка.

– Ах да, – сказал Оливер, оглядывая меня и вытирая руки промасленной тряпкой. – Та, которая изучает кино?

– А что, – поинтересовалась я, – Джордж представлял вам других своих внуков?

Дедушка зыркнул на меня, словно хотел дать подзатыльник за дерзость, но Оливер засмеялся, и я вместе с ним. Мы уехали на выцветшем голубом драндулете, но дедушка свернул не к Лоуренс-авеню и Марли, а в переулок и припарковался около дома с небольшой верандой, бумажными жалюзи на окнах и искусственными цветами на подоконнике.

Протянув руку за спинку моего сиденья, он достал красный ящик с инструментами.

– Не уходи никуда, – велел он, вышел из машины и направился по подъездной дорожке к дому.

Я наблюдала, как он позвонил в дверь и подождал. Открыла высокая фигуристая женщина, не слишком молодая, но моложе деда. Она впустила гостя, и когда за ними закрылась дверь, горло у меня перехватило.

Ситуация была до странности знакома мне. Дедушка блудил всегда – и когда я была совсем маленькой, и даже еще до моего рождения, – однако единственным последствием его поведения стало решение жить с бабушкой порознь. Но у деда все равно был ключ от ее дома, где ему отводилась комната и где он неизменно мог рассчитывать на сытную трапезу. Квартира, которую он снимал, больше напоминала запасное убежище: там он скрывался, когда ссоры с бабушкой становились невыносимыми. Раздельное проживание считалось временным и вовсе не означало конец брака. Оба продолжали носить обручальные кольца, словно те еще что-то означали, хотя пребывание в одном помещении, по-моему, лишь изнуряло деда и бесило бабушку. Однако мне пришлось пересмотреть свое мнение, когда три месяца назад они решили повторить супружеские клятвы: тогда дедушка чудом выжил в автомобильной аварии и понял, что самое важное в жизни.

Раньше я думала, что бабушка не знает о других женщинах, но однажды, когда мне было одиннадцать лет, я убедилась в обратном. Мы с ней пошли на рынок, бабушка увлеклась выбором манго, фыркая и давя плоды пальцами, и не заметила стоявшую у прилавка с апельсинами женщину, которая косилась на нее.

Даже в пятьдесят бабушка так и не изменила стиль сообразно моде или возрасту. Она по-прежнему укладывала выпрямленные волосы мягкими волнами и гордо вышагивала в платьях с широкой юбкой, как в фильмах с Дороти Дендридж^[16]. Я привыкла к тому, что женщины разного возраста на нее оглядываются, и решила, что это одна из них, но дама вдруг с какой-то мстительной решимостью подошла к нам.

– Извините, – сказала она, – мы знакомы? Мне кажется, что да.

Бабушка оторвалась от фруктов, окинув незнакомку своим обычным взглядом с ног до головы. Женщина была приятная, на несколько лет моложе бабушки, с темной гладкой кожей; говорила она с акцентом, который я не могла определить: не ямайский, не тринидадский, но точно островной.

– В какую церковь ходите? – поинтересовалась бабушка.

– К преподобному Митчеллу, – ответила женщина. – Пятидесятническую.

– Не слыхала про такую.

– Может, мы встречались где-то в другом месте?

– Не волнуйтесь, милочка, я обязательно вспомню.

Я перевела взгляд с одной собеседницы на другую и заметила, как ядовитая улыбка исказила лицо бабушки. Она выпрямилась и задрала подбородок.

– Вы, похоже, подруга Джорджа, – проговорила она. – У него подруг не счесть.

– Наверняка. Он мне очень помог. Я про Джорджа.

– О да, он щедрый малый. – Бабушка положила руку мне на плечо и подтянула меня поближе. – А он показывал вам эту ясноглазую пташку? Наша маленькая внучка. Кара, поздоровайся с этой милой дамой.

Женщина быстро глянула на меня.

– Славная девочка. – Потом она снова посмотрела на бабушку и улыбнулась: – Что ж, у меня дела. Я просто хотела поздороваться.