Текст книги "Корабли уходят к планетам"

Автор книги: Юрий Зарецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Почему же мы ошиблись? (Так и хочется написать: «непростительно». Но причины для снисхождения, однако, есть).

Ну, о том, что исходных данных о планете явно недоставало – и им неоткуда было взяться – уже подробно говорилось. И в этом, конечно, корень ошибки. Авторитетные ученые предполагали, что давление у поверхности может достигать 10 атмосфер. Мы сделали аппарат, способный выдержать давление вдвое больше.

Кроме того, значения параметров атмосферы, полученные в результате экспресс-анализа при отметке радиовысотомера, равной 28 километрам, и далее в более глубоких слоях, хорошо согласовались с величиной пройденного пути. Полученные данные также хорошо совпали со значением высоты, рассчитанным из условий гидростатического равновесия атмосферы.

Вот эти совпадения и позволили сделать вывод, что измерение параметров атмосферы производилось спускаемым аппаратом станции «Венера-4» до самой поверхности планеты.

Позже, когда положили на стол скрупулезно обработанные данные и тщательно проанализировали их, стало ясно, что давления и температуры у поверхности более высокие, чем показали приборы «Венеры-4».

На нашем аппарате стоял обычный радиовысотомер с периодической модуляцией частоты. Подобные высотомеры широко применяются в авиации, хотя им присуще так называемое явление неоднозначности. Отметкам прибора, стоявшего на «Венере-4», могли соответствовать два значения высоты, различающиеся друг от друга в 30–40 километров. Нам стало также ясно, что измерения были начаты на высоте 55 километров (а не на 28) и прекратились на 27 (а не на поверхности), когда внешнее давление, достигнув величины, большей предельной для прочности корпуса спускаемого аппарата, вдавило верхнюю крышку его приборного отсека. Это мы «проходили» при наземных испытаниях аппарата, когда умышленно давили его, проверяя на прочность.

Первым порывом, который охватил всех нас после осознания просчета, было желание, как можно скорее прорваться к поверхности Венеры – в следующее же астрономическое окно. Но очень быстро уразумели, что немедленное исполнение желания хотя и заманчиво, но практически невозможно, ибо за столь короткий срок никто бы не смог спроектировать, сконструировать, изготовить, испытать, отработать спускаемый аппарат, который по прочности раз в 5–8 превосходил бы предыдущий.

Тогда и пришло окончательное решение: параллельно с разработкой аппарата, способного достигнуть поверхности планеты, создать – вернее, продолжить создание – и послать в новую разведку станции-близнецы «Венеру-5» и «Венеру-6», чтобы получить практически одновременные измерения параметров атмосферы в различных районах планеты и таким образом решительно уточнить химический состав и другие характеристики атмосферы планеты, впервые добытые в трудных условиях «Венерой-4». А если говорить коротко: две – это надежность, это достоверность.

В своем рассказе я чуть не забыл сказать об одном фундаментальном открытии, сделанном с помощью не спускаемого, а орбитального аппарата в припланетном сеансе. Вспомним: ученые предполагали наличие у Венеры мощного магнитного поля, раз в пять сильнее земного. И вот измерения показали, что Венера не обладает магнитным полем, дипольный момент которого был бы более трех десятитысячных долей дипольного магнитного момента Земли (предел измерения установленного магнитометра). Проще говоря, Венера не обладает собственным магнитным полем. Это очень важный результат, ибо он опроверг бытовавшее до тех пор мнение, что у всех планет Солнечной системы имеются магнитные поля, подобные земному.

Хотя времени было в обрез, проектантам и конструкторам удалось добиться упрочения корпуса до 27 атмосфер (не разрушающих, а расчетных), разместить новые, более совершенные, учитывающие предыдущие результаты научные приборы и радиовысотомер, теперь уже полностью исключавший неоднозначность измерений. А чтобы аппарат быстрее проходил атмосферные слои, площадь парашюта уменьшили в четыре раза. Аппараты должны были также выдержать большие перегрузки и температуры. Знакомясь со станциями, не мог не подивиться искусству проектантов и конструкторов: так сильно усовершенствовать конструкцию, обладая практически той же массой аппарата.

* * *

При создании испытательной бригады сплава опыта и молодости, как задумывалось, не получилось. Из ветеранов удалось заполучить трех-четырех: остальные были заняты работой над другими аппаратами, и начальство их не отпустило. Наиболее многочисленное звено испытателей составила совсем зеленая молодежь – только что со студенческой скамьи. Александр Пыренко, Сергей Кияев, Валерий Солонкин – новые, незнакомые имена. Как ребята справятся с делом? Насколько развито в них чувство ответственности? Последнее особенно волновало.

На испытания поступила тепловая машина. За ней стали прибывать динамические. Как уже говорилось, из множества проблем обычно одна становится особенно острой. На «Венере-4» ломали копья о систему терморегулирования. В этот раз перегрузки ломали аппарат. Конструкция спускаемого аппарата обязана была противостоять перегрузкам в 450 единиц. В полтора раза выше перегрузок, действовавших на предыдущую станцию при входе в атмосферу планеты. Столь большое возрастание перегрузок объясняется тем, что скорости входа станций в атмосферу планеты в 1969 году ожидались значительно выше, чем в 1967, из-за взаимного расположения Земли и Венеры.

Что же такое 450 единиц? Современный читатель в этом деле, думаю, искушен. И все же не откажу себе в удовольствии пояснить сравнением. Вы покупаете батон хлеба и несете в авоське, не ощущая тяжести. А там бы он тянул вниз с силой в полтонны! Представляете, вы вдруг весите в четыреста – пятьсот раз больше!

А теперь представьте болтик, сорвавшийся при «крутеже» на центрифуге. Он мгновенно превращался бы в молот, безжалостно сокрушавший все, что попадалось ему на пути. Лавинная реакция разрушения. Приборы, превращенные в черепки.

Трудились долго. Упорно. Много раз пришлось «пропустить» специальные «центрифужные» машины: не вся аппаратура, не всякое крепление выдерживали такие перегрузки. Не сразу удавалось укротить дикую, неуемную силу, которую сами и выпускали из клетки, и она рвала на части машину.

И вот в это трудное для нас время хорошо показала себя молодежь. Ребята проявили большую работоспособность, инициативу, старательность. Сказывалось, безусловно, и то, что в вузах они получили уже специальное «космическое» образование.

Несмотря на то, что спать приходилось часа по четыре, не больше, настроение было неплохое, даже можно сказать, боевое. Хотелось оправдать доверие Георгия Николаевича, не ударить в грязь лицом. А главное – было поразительно интересно. Немаловажное значение имели также хорошие отношения, сложившиеся с Николаем Александровичем Базовым.

Базов – начальник контрольно-испытательной станции завода, красивый человек, с живыми карими глазами, густыми черными волосами с заметной проседью, – был громок, подвижен, деятелен. Прямота характера и широта натуры делали его превосходным воспитателем, у него в цехе была хорошая обстановка для творческого роста молодежи. Вчерашние студенты становились отличными операторами, затем ведущими смен, руководителями служб. До сего времени на предприятии существует понятие «базовский набор». Тот период, когда я появился в КИСе, был нелегким для Базова. Ему, опытному практику, немолодому уже человеку, трудно приходилось при переходе производства на космическую технику. Тяжело перестраивался КИС, тяжело перестраивался и начальник. Цех нуждался в дополнительных площадях, квалифицированных кадрах, переоснащении. Все эти проблемы решались не сразу, да и это было невозможно. В такой исключительно сложной обстановке Базов не терял присутствия духа, не горячился, не ожесточался. Принимать верные решения помогали ему интуиция, большой опыт, а главное, – знание людей.

Людей Базов понимал. За что больше всего уважали Базова? За то, что он никогда не прятался за чужие спины, как бы трудно ему не приходилось. В накаленной, сжатой до предела обстановке испытаний, все бывает, все случается: хитросплетение ситуации, виновности и невинности смежников, ошибок конструкторов, разработчиков документации и собственных операторов, соседних цехов. Базов никогда не перекладывал ответственность на другого.

* * *

Слова Георгия Николаевича: «Техруком по „Венерам“ надлежит быть тебе» – не совсем точно отражали приказ. Дело в том, что официальным техническим руководителем всех аппаратов – и лунных, и венерианских, находящихся на заводских испытаниях, – являлся Алексей Григорьевич. И были у него два заместителя: Семен Крупнов – по лунным, я – по венерианским аппаратам. Однажды, после очередной утренней оперативки, он попросил меня задержаться и как-то очень просто сказал:

– Вот что, друг Марков. Денька через четыре Совет главных. Тебе выступать. О ходе испытаний наземных машин. С предложением об испытаниях летных машин. Вопросы будут – заходи. Решение покажешь перед Советом.

Считая разговор оконченным, он поднялся с места.

– Алексей Григорьевич! Мне… на Совете главных…

– Я ж тебе все популярно изложил. А что? Вон, какой вымахал! Пора уж в люди выходить.

Смятение, в которое поверг меня Алексей Григорьевич, понять нетрудно. Мы, работники конструкторского бюро, молодые и не очень молодые, испытывали особое уважение к Совету главных.

Собирался Совет главных конструкторов нечасто – не было в его работе строгой регламентации, а только тогда, когда предстояло решить основополагающие вопросы, непосредственно касающиеся судьбы эксперимента, подготовки ракетно-космического и наземного командно-измерительного комплексов.

В день заседания Совета небольшой асфальтированный дворик, примыкающий к основному корпусу КБ, с памятником основателю фирмы в центре, обычно пустынный, забивался до отказа легковыми машинами – черными «чайками» и «волгами».

Конечно, за четыре года я не раз видел главных на космодроме и в Центре дальней космической связи, на заседаниях технического руководства и государственной комиссии, но все же предложение выступить перед лицом высоко чтимых мною, истинно заслуженных людей, ближайших соратников Сергея Павловича Королева, сильно взволновало меня. Излишне говорить, как тщательно готовился к докладу, шлифовал проект решения. Задолго до заседания явился в кабинет Георгия Николаевича, развесил свои плакаты с таблицами и графиками. Георгий Николаевич оторвался на несколько минут от дел, быстро подошел к плакатам, бегло осмотрел их, задал два-три вопроса, прочитал проект решения и вернулся за стол. Стали подходить другие докладчики. Георгий Николаевич также быстро знакомился с их материалами, иногда давал совет, на чем особенно заострить внимание.

Время приближалось к 15 часам. Одним из первых прибыл главный конструктор радиосистем. Он и Георгий Николаевич были друзьями. Встретились они без церемоний: легкий кивок головы, всепонимающая, короткая, та самая улыбка, которая возможна лишь между близкими людьми. Главный «радист» подсаживается к рабочему столу, а Георгий Николаевич продолжает заниматься делами.

Широко и счастливо улыбаясь, Георгий Николаевич поднялся из-за стола и пошел навстречу Борису Ефимовичу, неизменному заместителю Сергея Павловича Королева, и Борису Викторовичу Раушенбаху (тогда члену-корреспонденту, ныне академику), тоже давнему соратнику Королева. В кабинет не спеша вошел крупный, атлетического сложения, светловолосый, с высоким открытым лбом человек – Николай Степанович Лидоренко, руководитель института, чьи солнечные батареи питали космические автоматы и корабли, надолго покидавшие Землю. Постепенно комната наполнялась. Одни подходили к Георгию Николаевичу обсудить вопросы, прямо относящиеся к совещанию и, пользуясь моментом, непосредственно к нему не относящиеся. Другие споро обсуждали дела между собой. Кабинет гудел. Перед самым началом заседания почти все места уже были заняты. Тихо и скромно, стараясь оставаться незамеченным, вошел плотный человек с крупной седой головой. Присутствующие, как один, живо обернулись к нему, устремив на вошедшего потеплевшие глаза, в которых нетрудно было прочесть чувство глубокой симпатии. На миг смолкли разговоры.

«Проходите, Алексей Михайлович! Вот сюда, пожалуйста, Алексей Михайлович!»

– Ничего, ничего… Не беспокойтесь…

Человек сел в углу, у окна. Глядя на него, легко можно было понять, что он искрение не хочет приковывать внимание к собственной персоне.

Это был Исаев. Главный конструктор ракетных двигателей космических аппаратов. Замечательный, удивительный человек. Крупнейший специалист в области ракетной техники. Алексей Михайлович Исаев отличался глубоким, идущим от самых истоков души, демократизмом, любовью к людям. О его простоте, доступности, стиле общения с людьми ходит множество поразительных историй.

…Время подошло к назначенному сроку. Георгий Николаевич пододвинул к себе список с фамилиями приглашенных.

– Так. Вижу: баллистики здесь. Управленцы здесь? Здесь. А что-то я Владимира Александровича не вижу?

– Я за него, – ответил заместитель главного конструктора оптических приборов. – Владимир Александрович приболел.

– А, Виталий Иванович, тебя за Николаем Степановичем не видно. Ну, что ж, все в сборе. Начнем, пожалуй.

По мере того, как шло заседание Совета, я постепенно успокаивался. Вопросов на повестке дня стояло много. Георгий Николаевич предоставлял слово докладчику, тот коротко излагал суть проблемы.

Затем Бабакин четкими, точными фразами производил как бы усиление речи докладчика, заостряя внимание на самых жгучих сторонах проблемы. Два-три коротеньких выступления с места заинтересованных главных (или их представителей), и зачитывается решение. Если решение длинное, читал автор-докладчик, если небольшое – сам Бабакин. Быстро уточнялись некоторые формулировки, принималось решение. Теперь оно будет в кратчайший срок отредактировано, разослано заинтересованным организациям и принято к немедленному и безусловному исполнению.

Только два вопроса заняли немало времени. Первый касался готовности наземного командно-измерительного комплекса и, в первую очередь, его ядра – Центра дальней космической связи. Там шла реконструкция. А второй – тех злосчастных перегрузок в 450 единиц.

– Знаете, – говорил Георгий Николаевич, – что мы вынули из машины? Дрова! Да, да, дро-ва! С кронштейнами и креплениями мы уже разобрались. При повторных испытаниях все приборы оставались на местах. А вот функционировали многие из них негоже. А то и вообще не включались. Надо, выходит, вернуть приборы вам на доработку. «Центрифужить» – по всей строгости! Выдержите, – милости просим.

Тут и разгорелись дебаты. Одни, ссылаясь на то, что динамические испытания провели достаточные, предлагали после доработки сразу установить приборы на аппарат и прокрутить их в составе всего аппарата. Так, дескать, сэкономим время, да и комплексное влияние всей конструкции учтем. Но Георгий Николаевич убедил коллег повторить динамические испытания по полной программе.

– Так – дольше, но быстрее, – с улыбкой резюмировал он.

Наконец, дошла очередь до испытаний в КИСе. Георгий Николаевич сказал:

– О ходе испытаний опытных машин и подготовке к испытаниям летных нам доложит Марков. – И тихо добавил:

– Давай, Юра!

…И вот тут волнение вновь охватило меня. Взгляд налево – сидит один главный, направо – другой. И перед ними – прославленными инженерами – надо говорить. Подошел к таблицам, графикам. Начал рассказывать об основных отказах, имевших место в процессе испытаний, их причинах, подробно, может быть, излишне подробно остановился на тех дефектах, анализ которых еще не был завершен. Затяжка же с анализом (нам, испытателям, любой анализ кажется длительным) мешала своевременным доработкам и проверкам летных аппаратов. В ходе доклада ясно ощутил: говорить коротко, сжато, куда труднее, чем с подробностями, но перестроиться уже не сумел. И забыв, что доклад надо сперва обсудить, не сделав паузы, залпом прочитал решение. Георгий Николаевич, до этого несколько раз вмешивающийся в плавное (как мне казалось) повествование в целях того же усиления, меня в данном месте почему-то не остановил и дал дочитать до конца.

– Ну, хорошо, – сказал Георгий Николаевич, – теперь обсудим по порядку. Начнем с незавершенных анализов.

Главный (его представитель) сообщал результаты анализа отказа, которые были у него на момент отъезда со своей фирмы. И хотя точно указать время отыскания причины отказов никогда нельзя – это может произойти там, в лаборатории, либо сию же минуту, либо докопаться до сути удастся весьма нескоро, – «истина не лежит на поверхности», – каждый руководитель называл дату непременного принятия решения. Число называли реальным, но, как правило, не всегда устраивало головную фирму, то есть нас. И тогда наше руководство начинало «жать». Но выжать мало что удавалось. Наконец, решение принято, одобрен предложенный режим работы (кое-кто, правда, повздыхал: «Когда же нормально работать будем? Без круглосуточного „свистать всех наверх!“»).

Вопрос, по которому я докладывал, стоял одним из последних, и вскоре Совет главных завершил свое заседание. Разом все поднялись, стало шумно.

Семен Крупнов, оглядывая меня своими насмешливыми черными глазами, сказал:

– Короче надо. Короче… Они ж понимают с полуслова!

Он, конечно, несколько сбил мой радостный настрой, но все же стало легче, что все уже позади, да и результаты – а это всегда основное – были позитивны.

* * *

Нас предупредили: ожидается большое начальство. Оно обеспокоено и желает разобраться на месте, почему у нас возникли срывы в работе от первоначального графика. К этому времени мы уже пересмотрели график испытаний в сторону его ужесточения. Испытания шли круглосуточные, напряженными темпами, но сократить отставание от графика пока не удалось… Такие посещения летчикам и механикам хорошо известны и не вызывают особого восторга. По опыту знаем – или накануне, или во время визита случится какая-нибудь неприятность. Подобные неприятности получили известное печальное название: «визит-эффект».

Как-то я задумался над природой «визит-эффекта» и пришел к заключению, что неприятности подстерегают нас (и происходят) и задолго до посещения начальства, и после, но происшедшие «накануне или во время» сильно резонируют, а потому запоминаются надолго.

…Ночью при испытаниях станции появилось замечание. На тепловой машине закладка уставок для астрокоррекции шла с частотой 16 герц. Согласно комплексной инструкции, такая частота и должна быть. Поэтому ни оператор центрального пульта, ни контролер – им был Саша Пыренко – не проявили ни малейшего беспокойства. Но прибежали взволнованные радисты: в соответствии с их документацией в данном режиме должна идти частота 4 герца. Тогда какой прибор или, вернее, кто ошибся? Блок коммутации – разработчики наши электрики-комплексники, или блок автоматики радиокомплекса – разработчики смежники-радисты? А может, это из программно-временного устройства, не дай бог, прошла временная метка припланетного сеанса? Словом, было над чем задуматься.

Александр Пыренко и Валерий Солонкин приступили к разбору замечания (одного из первых замечаний в своей производственной практике молодого специалиста). К утру они сделали вывод: блоки работают правильно, согласно комплексной инструкции, следует только откорректировать инструкцию по проверке радиосистемы, привести ее в соответствие с комплексной. Принявший у них смену Сергей Кияев пошел дальше, но, на всякий случай, известил Льва Абрикосова о замечании. (Лев работал по другой теме, однако по-прежнему опекал молодежь, к тому же он являлся автором инструкции и одним из разработчиков блока коммутации). Обеспокоенный Лев примчался в КИС и потребовал остановить проведение дальнейших сеансов испытаний. Одна программа поиска причины замечания, вторая… И выясняется: в блоке коммутации, самом сложном устройстве, организующем работу всей машины, скорее всего, ложная монтажная перемычка. Почему же ошиблись ребята?

Их, думаю, подвела не слабость знания предмета – ребята были грамотными специалистами, а психологическая сторона вопроса, присущая обычно молодости и хорошо знакомая нам прежде, а именно: чрезмерная вера в то, что сделали старшие, и недоверие к себе. Они, вероятно, считали: раз блок изготовлен опытными производственниками, проверен ОТК, а инструкция составлена их старшими опытными товарищами, то, скорее всего, они сами чего-то недопонимают. И разбираясь в ситуации, анализируя схемы, искали не возможный дефект (конечно, такой случай они не исключали), а подспудно, невольно доказывали, прежде всего себе, что все сделано правильно. Поскольку же схема в этом месте сложная, вариантов срабатывания различных элементов множество, то и доказали. Понимая суть ошибки, мы их сильно не журили. Но резкий Лев не упустил момента, чтобы высказать им все, что о них думает. Может быть, он был и прав: изживать такой психологический недостаток в нашем деле необходимо, как можно быстрее.

…Машина замерла. Погасли огоньки на пультах. Грустные, стоим мы с Базовым между машиной и центральным пультом. И тут в зал входит большая группа людей в белых халатах. Впереди шагал Председатель государственной комиссии Александр Георгиевич. Наброшенный на плечи халат развевался у него за спиной, словно белая бурка Кочубея. За спиной председателя удалось разглядеть секретаря госкомиссии, Георгия Николаевича, директора завода Лукшина, Главного инженера Алексея Платоновича, других «высоких гостей». Группа подошла к нам.

– Ну, голубчики, так почему не работаете?

– Мы работаем. Только в другом месте. Блок коммутации ремонтируем.

– А что с ним?

– Завязка.

– Что это значит. – «Завязка»… «Развязка»… Отвечай конкретно: что за дефект? Кто виноват?

– Действительно, завязка между командной цепью 16 герц и исполнительной. Предположительно: монтажная ошибка. Блок сейчас на исследовании.

– Что же это, Лукшин? У тебя уже и блоки разучились делать?

Директор смутился, не зная, что ответить.

– А куда ОТК смотрит? – Председатель строго смотрел сверху вниз на главного контролера.

– Блок еще на исследовании. Поэтому рано говорить, чья ошибка, – поспешил на помощь директору и начальнику ОТК Георгий Николаевич, недовольно поглядывая на меня.

– Ты вечно всех защищаешь, Георгий Николаевич, – поморщился Александр Георгиевич. – Ну, ладно. Блок вы сегодня сняли. А почему машина до сего времени не в тепловой камере?

– Причин много, – вступил в разговор Базов, – но основная – частые дефекты в наземной аппаратуре Соловьева. Отсюда большие простои.

– Вот как! А скажи, Соловьев часто у вас в КИСе бывает?

– Нет, ни разу не был, – ответил я, но тут же поправился, – зачем ему бывать, его представитель Кисляков постоянно у нас.

– Так вот: скоро он у тебя будет. Вот ему все и выскажи. А я потом проверю, как наземка работает.

– Ну, ладно, – сказал Председатель, – пойдем приборное производство поглядим.

И неожиданно, внимательно посмотрев в глаза, по-доброму, просто улыбнулся:

– Ничего. Вы ребята молодые, крепкие. Дело должны вытянуть. А если сработаете, как на «Венере-4», спасибо скажу.

– Жди гостя. Да будь стоек, – предупредил меня Базов.

Через два дня, под самый вечер, приехал Соловьев. Нервно сбросив пальто и шарф в раздевалке сборочного цеха, он стремительным, широким шагом прошел в кабинет Базова.

– Разве так можно работать?! Разве с такими, как вы, можно работать?! Я ничего не знаю. Мне никто не сообщает, что наземка или что другое барахлит. И сразу жалуются! Кому? Председателю! Нет, с вами я отказываюсь работать!

– Николай Иванович, взгляните, пожалуйста, на этот график, – как можно миролюбивее произнес Базов. – Зеленым – это наше продвижение вперед, красным – стоим. А вверху причина, почему стоим. Видите: наземка, наземка…

– Тоже мне автомотолюбители! Зеленый, красный… Ну, почему мне своевременно не сообщили? Почему?!

– Пожалуй, вы правы. Здесь наша вина. Но мы надеялись…

– На что надеялись?.. На кого надеялись?.. А ты, Виктор Тимофеевич, почему не принял мер? – Соловьев, помрачнев, даже не взглянул в сторону Кислякова.

– Да я забросал телефонограммами Юрия Федотовича и Ивана Григорьевича. Специально приезжал на фирму по этим делам.

– Ну и что?

– Говорят, не могут снять Янгурова с другого заказа.

– А на меня почему не вышел?

– Через голову Юрия Федотовича?

– Да если нужно, через две головы! Все отношение боитесь испортить. Ну-ка, позови, кто тут у тебя наземкой занимается.

В кабинет вошел бледный «ответственный».

– Расскажи-ка нам, как ты допустил, чтоб твоего начальника, твоего директора Председатель, как мальчишку, прикладывал? До каких пор без Янгурова работать не сможете?

«Ответственный» молчал.

– Ну, вот что. Янгурова с того заказа я на пару деньков сниму. Но не больше. Не научитесь работать – пеняйте на себя! Ну, ладно. Наземка наземкой. А борт все же меня больше волнует. Какие есть замечания? Разговор перешел в нормальную, деловую плоскость.

* * *

Машины работали все лучше и лучше. Близилась их отправка на космодром. Дмитрий Дмитриевич Полукаров с большой группой специалистов вылетел на космодром встречать «Венеру-5». В КИСе осталась маленькая бригада завершать работу над «Венерой-6». И как только машина была передана в сборочный цех для проведения заключительных операций, и эта бригада улетела. «Тяжело в учении – легко в бою!» Если хорошо подготовлено изделие на заводе, насколько же легче идут испытания на космодроме… «Венера-5 и -6» были подготовлены на «отлично».

* * *

Мы заканчивали комплексные испытания второго объекта. В тот день на другом полушарии готовились к полету американские астронавты Борман, Ловелл и Андерс. На космическом корабле «Аполлон-8» им предстояло стартовать к Луне и побывать на селеноцентрической орбите. Естественно, это событие не могло оставить нас равнодушными, и мы пристально следили за сообщениями о подготовке к полету космического корабля. После окончания каждого «венерианского» сеанса операторам сообщали, как идут дела у астронавтов. В наушниках слышен четкий голос: «На „Венере-6“ закончен солнечный сеанс коррекции. Замечаний нет. „Аполлон-8“ вышел на околоземную орбиту».

И наконец: «Закончен звездный сеанс астрокоррекции. Замечаний нет. „Аполлон-8“ получил вторую космическую скорость и идет по трассе „Земля – Луна“. Мы от души пожелали мужественным астронавтам успешного полета и благополучного прилунения…».

К тому времени наши пути в исследовании Луны сильно разошлись. Американцы бросили все силы, весь свой огромный научно-технический потенциал на программу «Аполлон». Что заставило капиталистов раскошелиться? На десятки миллиардов долларов?! Деньги – просто так, за здорово живешь – они не бросают, всем известно, считать их умеют (в этом у них незазорно и поучиться). Ответ однозначен. Конечно же, достижения советской космонавтики.

Первый искусственный… Советский. Первый человек в космосе… Советский. Первая жесткая и первая мягкая посадка аппарата на Луну. Зондирование далекой Венеры… Все получило колоссальный резонанс в цивилизованном мире, заставило о многом призадуматься миллионы людей в разных странах. Американские руководители решили противопоставить впечатляющим советским достижениям программу «Аполлон». Наши ученые при выборе стратегии освоения космического пространства наметили иной путь: всестороннее исследование Луны и планет автоматами, создание крупных пилотируемых орбитальных станций в интересах науки и народного хозяйства. Лететь же человеку на Луну, мы считаем, надо тогда, когда возникнет реальная необходимость планомерного освоения естественного спутника Земли, сооружения многоцелевых лунных баз. Нисколько не умаляя великолепного достижения американских ученых и астронавтов, хочу обратить внимание читателя на такой факт: дальнейшие полеты людей на Луну они сами признали нецелесообразными на данном этапе.

* * *

Суровые предстартовые дни «Венера-5, -6» совсем не похожи на дни старта «Венеры-4». Тогда не знали, куда деться от жары. Сейчас лютые морозы с не знающими пощады, пронизывающими до самых костей ветрами. Таких морозов не знали старожилы здешних мест. Помню, как спорили за кружкой чая в скромном буфете «банкобуса»<sup>[5]5
  «Банкобус» – так прозвали испытатели одноэтажное здание с небольшим залом совещаний, буфетом и прочими служебными комнатами. Ранее на этом месте стоял автобус, в котором на первых порах проходили предстартовые совещания («банковали»).


[Закрыть]</sup>, что легче перенести – жару или холод? И, конечно, единодушно сходились на том, что жару. Вслух мечтали: «Если бы можно было занять хоть немножко того тепла!» Молодцами показали себя стартовики. Готовить ракету к старту в открытой степи, на семи ветрах, когда руки примерзают к металлу, когда только пояс с карабином удерживает тебя наверху жутковато поскрипывающей площадки обслуживания, – согласитесь, нелегкое дело.

Георгий Николаевич тоже на стартовой площадке. Одет – по-московски: в пальто, легких ботиночках. Дмитрий Дмитриевич чуть ли не силой увозит его на склад, заставляет облачиться в меховую куртку, унты. Резервный день. Раз на машине полный порядок – день отдыха. Полукаров поручает провести традиционную беседу со стартовиками, рассказать им о Венере, о результатах предыдущего полета, задачах завтрашнего. Ленинская комната. Портрет Ильича на стене, красные знамена. За столами, как за партами, совсем молоденькие ребята. Замечаю: одни, что называется, – уже опытные, с чуть обветренными лицами, другие – почти юноши, с прихваченными морозом щеками, носами, ушами. Ясное дело, впервые на космодроме попали в такой лютый мороз. Бравировали друг перед другом, не надели специальные меховые шлемы, в которых лишь глаза открыты.

Венеру называют «утренней» или «вечерней звездой». Мы считаем ее «утренней», потому что «стартуем» к ней всегда утром… Морозная январская ночь. Последние предстартовые часы. Бабакин возбужден, деятелен, подвижен. Не может присесть ни на минуту. Он всегда там, где проводятся самые важные в данный момент операции. Начинается заправка – он на нулевой отметке. Раскручиваются гироскопы системы управления – он в бункере, наблюдает за индикаторами…

* * *

В Георгий Николаевиче удивительно гармонично сочетались такие черты характера, как мягкость, доброта со смелостью, решительностью, быстродействием. Как техническому руководителю пуска и полета на его долю выпадали весьма нелегкие моменты.

Французский писатель и педагог Ф. Фенелон, современник Петра I, мудро заметил: «Не столь опасно принять плохое решение, как не решиться ни на что или решиться слишком поздно». Такому совету обязан всегда следовать Технический руководитель пуска и полета с одним лишь существенным дополнением: он не имеет права на неверное решение.