Текст книги "Блуждающее время"

Автор книги: Юрий Мамлеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 17

Одним утром особенно разбушевалось солнце. Оно палило так, будто хотело сгореть. И Таня проснулась в своей комнатке. «Жить… жить… жить!» – было первой ее мыслью.

Быстро вскочила с постели и так, в ночной рубашке, побежала к большому зеркалу – в столовую. Но потом устыдилась: «Не жить, а быть, быть… Я была и во сне… где-то даже в глубинном сне», – мелькнуло в ее сознании. Но избежать своего отражения не удалось – и у нее всегда замирало сердце при этом, как от удара нездешним хлыстом. Отражение увиделось в зеркале, как внезапный восход солнца, как чудо…

«А я красива, – подумала она, глядя на себя: была она в зеркале во весь рост. – Но неужели это я? Совершенно очевидно, что это маска, но родная маска, в которой чуть-чуть присутствует то, что за ней, – и она усмехнулась в зеркало. – Черты лица женственны, но в тайне андрогинны… Ну ладно… Здравствуй, Таня, моя маска!» Начался день.

Она почувствовала, что сходит с ума от радости за свое существование, от любви к себе. Но это было хорошее сумасшествие, и она контролировала его.

Поэтому, когда, помывшись, накинув халат, она села в кресло, то немного опомнилась: эта любовь была не та, не любовь к высшему Я, и Его – к чистому Сознанию. Когда ей удавалось (не так уж часто) входить в это абсолютное состояние – там все было совершенно другое, чем здесь, на этом берегу. Там было очищенное от земного бреда Я, глубинное, недосягаемое для скорби, поток света и сознания в самом себе, совершенно другая Радость, и кроме того, ясное понимание того, что это – Вечность, что это состояние не подвержено смерти и времени. И поэтому оно такое бездонно-спокойное, нет страха и нет связи с этим смертным миром. Бессмертие – просто свойство этого состояния, как прозрачность – свойство воды. И это ясно чувствуется, когда это состояние присутствует. А если в него часто входить, закрепить, то ты останешься в нем «после смерти», которая в этом случае ничего не изменит в тебе. Смерть исчезнет, как сон, потому что ты будешь в вечном состоянии. Высшие индусы на протяжении тысячелетий отлично сохранили это сокровище, и они не ошибались даже в деталях, это очевидно из личного опыта, чего надо еще достигать, кроме Вечного Бытия?

Ты в абсолютной безопасности и в то же время – это ты. Ты – в своем истинном Я, а не в ложном, не в «эго». То, что этому нет земного имени и формы – только во славу, любая форма, любое тело, даже тончайшее, рано или поздно гибнет. Все, что не в океане Абсолюта, все, что в относительном мире, – исчезает. Зачем же тогда любить, быть привязанным к своему телу, которое все равно истлеет? Или к своему временному, маленькому «я», к «эго»? Нельзя себя распускать в этом плане. «Это очевидно, – думала Таня, неподвижно сосредоточившись в своем кресле. – Но на практике, действительно, это не так-то просто. Во-первых, для того чтобы реализовать это состояние, нужен дар. Ведь это то же самое, что сделать прыжок от человеческого обычного сознания к принципиально другому, вечному. Это не более и не менее, как переход от мира к Богу, или, по крайней мере, к Вечности, прыжок через пропасть, отделяющую мир от Абсолютной Реальности. Потенциально такая возможность дана человеку, как архетипу, как образу и подобию Божию, но практически в современном мире – это очень редкий дар, даже в Индии. Есть ведь много промежуточных духовных состояний и иерархий. Только при наличии этого дара можно практиковать, но нужны знания, воля, способность к концентрации и усилия. Почему этот дар есть у нее? Непонятно. Действительно, дух дышит, где хочет», – усмехнулась она.

С другой стороны, это у нее еще совсем не закреплено. Она и там и здесь. У Артема все же успешней, да он и более близок к Буранову, часто встречается с ним.

«Но я доведу дело до конца, – подумала она. – Да и страшно быть все время в мире, в этой Вселенной рано или поздно нарвешься на такой ужас, что упадешь на дно… Главное – трансформировать ту нежность к себе, которая всегда была во мне, перенести ее на свое же высшее вечное Я. На нежно любимый бессмертный Атман. Невозможно не любить себя, зачем тогда вообще жить, зачем «быть», если не любишь «быть», – но надо научиться любить только вечное в себе. – Таня улыбнулась вдруг. – Я добьюсь этого рано или поздно.

Но некоторые считают, что это состояние, возможное при жизни, только отблеск бесконечной Абсолютной Реальности, в которую полностью войдешь, когда связь с миром порвется окончательно. Это действительно две великие Контрреальности: Абсолютная Вечность, по ту сторону Вселенной, и эти бесчисленные миры, где все погибает и рождается, и которые несутся непонятно куда».

После мыслей о мирах, несущихся неизвестно куда, Таня элементарно поставила чай. «Но все же, как же другие люди, их миллиарды, если нет этого дара? – вдруг вспыхнуло в уме. – Господи, но ведь есть же вера, религии, проверенный путь, и уж тем более, наше православие. Орлов, уж на что непонятно-непостижимый, и тот согласен с этим. Конечно, при условии, что традиция сохранена, не разрушена, и не только формально, но и в смысле Духа. Во-первых, здесь-то уж каждый, любой человек может найти себя, во-вторых, раньше, на Святой Руси или в самом раннем христианстве, были высочайшие реализации нетварного Света. Не так ли?.. Это все мы знаем. Там есть место каждому по силам, и самый слабый не будет обижен».

Думая таким образом, Таня приготовила все-таки чай, села за стол в гостиной, и после первой чашки крепкого душистого напитка, несмотря на его прелесть, мысли ее вдруг приняли довольно тревожный оборот.

«А что же Орлов, – подумала она, – вот он, Гриша наш, совершенно выпадает, он воистину запредельный, и видимо, реализовав Вечность, ушел во что-то действительно уму неописуемое. В полный беспредел, в Бездну, в то, чего для человека нет. Что за горизонтом любых постижений и вер. Путешественник незнаемый…»

И тут сердце ее екнуло.

«Боюсь, и Марина моя идет в том же направлении, только в своем смысле. Она, конечно, хорошо постигла Веданту, но всегда, насколько я ее знаю, ее несло в какую-то пропасть. Она тоже запредельная…»

Таня отхлебнула чайку.

«Вот, тоже мне, адепты Невозможного. Все им мало, – пожаловалась она. – Ну, какие уж есть».

Пора было все-таки подумать об ином, и ее мысли приняли другое направление.

«Да, мне порой трудно побороть прежнюю обычную нежность к себе», – подумала она и забралась на диванчик с ногами. Чай и печенье на журнальном столике оставались, тем не менее, достижимы, – от своего существования в этом, так называемом, мире не так легко отказаться, как это ни смешно… Кроме того, есть одна тайна: Россия. И была такая любовь к ней, такая бездна, что у Тани подкашивались ноги, когда она думала об этом.

…В квартире было тихо и донельзя отключенно. Но постепенно аура рассеивалась. Таня поглядела на часы.

«Вечером позвонит муженек, скажет, когда приедет, сколько заработал. Он всегда точен, мой Юра. Странно, но несмотря на нашу любовь и открытость, он внутренне, может быть, духовно, робеет передо мной. И вот эта неожиданная робость до сих пор не проходит».

Она встала. На час дня было назначено свидание с Павлом Далининым, в чайной на Цветном бульваре. Цель встречи была вполне определенная: очередная попытка отвести Павла от его бредовых затей. После «пира» в подвале с Шептуном, Нарциссом в гробу и Никитой Павел немного приутих, даже сконфузился, но ненадолго: по его покрытым синевой глазам и Таня и Артем чувствовали, что надвигается новая буря, но непонятно, в какую сторону…

Глава 18

Чайная, в которой они назначили встречу, была на редкость уютной. Первая комната представляла собой булочную, со свежими кренделями, калачами и пухлыми плюшками – все качественное, но из булочной дверь вела в чайную, небольшую по размерам, стены которой были расписаны под народные сказки и легенды. В углу, у прилавка, где торговала буфетчица-толстунья, всегда пыхтел самовар. И сластей было видимо-невидимо. Таня любила именно такие заведения; современные кафе, пусть и самые пристойные, раздражали ее своей мишурой и нелепой музыкой. Да и эзотерическое окружение тоже тянулось именно к этой чайной. Тем более, таких чайных в Москве, да еще в центре, было совсем маловато.

Старые пивные с их беспределом, с дремучими песнями, тоской и радостью безвозвратно ушли в прошлое. Замены им не существовало.

Душевно посидеть было негде, кроме вот, может быть, таких заведений.

Эта чайная словно создавалась для уединенных бесед, на небольшую компанию, не более трех-четырех человек, а еще лучше – для двоих: тесновато было, зато как-то по-теплому. Тем более серьезные беседы лучше вести вдвоем-втроем.

Днем здесь было немного посетителей. Таня сразу нашла уже довольно взъерошенного Павла. Он сидел один за расписным, в русском духе, столиком в углу.

Таня подсела. У Павла все было уже готово: и чай, и калачи, и плюшки, и незаметная водочка, замаскированная под минеральную воду. Кот был под столом.

И сразу начался буйный разговор. Таня рассказала ему о своем утреннем потоке мыслей. И она заключила:

– Благодаря Буранову и Веданте я поняла, как велик и бессмертен человек, что он в своей скрытой глубине – бог. Благодаря Орлову я увидела, что человек может быть страшнее и бесконечнее самого себя, что он – беспредел…

И отсюда она прямо перешла в атаку:

– Павлик, о каком там будущем или прошлом можно говорить всерьез, когда все самое высшее и невообразимое содержится в тебе самом? Куда бежать, когда все есть внутри? Самопознание – трудный путь, потому что все высшее и невообразимое скрыто в тебе, и к этому надо найти ключ… Зачем тебе миры, будущее, все это безумие, когда, если ключ найден, первая награда: Вечность… А потом и другое… Кем ты хочешь быть, сумасшедшим или бессмертным?

Но тут Павел взорвался. Хлебнув полстакана водки, он закричал на всю чайную:

– Вы все бьете в одно место… Вечность, богореализация… Да ты пойми, Таня, в конце концов сама же ты сколько раз говорила, что для этого нужен дар. И этот дар в наше время – почти исключительный случай…

– Редкий, но не исключительный…

– Ладно, утешительница, тоже мне!.. Даже чтоб изобрести самовар, нужен дар, а тут… У меня нет, и в этой жизни не будет, подходов к этому… Я пробовал, бесполезно, нечего меня тянуть… Я иду по касательной.

– Хорошо-хорошо. Все-таки остановись…

– Ты еще скажи, к батюшке пойди, за помощью… Дескать, побывал в прошлом, помогите! Своего отца покалечил там…

– Ну знаешь, батюшки всякие бывают… Помолится за тебя…

– Что происходит, пусть происходит. Значит, так надо! Не нужны мне милости, они только нарушают Высший Промысел…

– А ты попробуй…

– Таня, нет, нет и нет! Хватит меня тянуть и спасать. Я хочу свободы; вы нашли свой путь – и ладно! А я хочу теперь в водоворот!

– Водоворот, и вся жисть наоборот! – вдруг кто-то заорал рядом.

Кот бросился наутек. Таня вздрогнула, обернулась: так это же Валера Иглов, сотоварищ Черепова, Клима!

Но Иглов был жуток – полурваный, глаза блуждали, и все лицо багровое то ли от водки, то ли от какого-то внутреннего напряга. Он очутился рядом с Павлом.

– Павлуша, плесни водяги! – пробормотал он. – Не могу!

– Что так?!

– Конца света не вижу, Павел! – отчеканил Иглов. – Конец света, Таня, опаздываить… – и он обернул к ней вдруг ставшее жалобным лицо. – Как же после этого жить?

Таня засмеялась:

– Хватит юродствовать!

Иглов взвизгнул:

– Не доживу до конца!

Павел еле унял его, утер сопли своим платком, налил водочки. Тогда Иглов примирился, дескать, на нет и суда нет, и затих.

Таня почувствовала, что Павел теперь непреклонен в своих метажеланиях, и, может быть фантом Безлунного сыграл здесь большую роль. Вообще говоря, Таня не считала, что Безлунный – человек, скорее всего фантом, вихрь, внутри которого фигура человека, псевдосущество, лихой, но локальный смерч, посланный каким-нибудь богом из подполья, чтоб почаще и погаже нарушалась гармония, и чтоб предупредить: держитесь, ребята, ужо вам будет… Привыкайте… И эту Танину мысль порой разделяла даже Марина.

Таня вздохнула и, не обращая внимания на умолкнувшего, как крот, Иглова, спросила Павла:

– И что же ты намерен делать?

– Вот это другой разговор! – обрадовался Павел. – Я уже надумал: надо мне поискать Никиту! Все-таки в нем есть зацепка: как-никак, а из будущего… Может быть, через что-то и откроется, попадешь в какой-нибудь поток… Кстати, Безлунный бормотал мне последний раз по телефону: «терпи!», а потом исчез. А я терпеть не хочу. Я бежать хочу!

Таня опять вздохнула и заметила:

– Вот и Никита тоже, Марина рассказывала, сидит, сидит, а потом вдруг вскочит и вскрикнет «Мне бежать!» И исчезает… Куда ему теперь бежать?..

Иглов поднял голову.

– А я хочу, пока конца света не видно, в растение превратиться. У них сознание ничтожное и застывшее, им не жутко… Когда Бездна все поглотит…

– Какая еще Бездна? – спросил Павлик.

– Не ваша, не ваша, а которой еще не было, друзья… Которую Черепов ждет.

– Ну раз Черепов ждет, так и будет, – развел руками Павел, но в уме снова мелькнула Верочка… «Почему она умерла?.. Но, если бы жила, была бы сейчас… какая? Но я бы ее нашел все равно. И спросил бы: помнишь тот вечер, тридцать лет почти назад, молодого человека, который был влюблен в тебя в тот день… И вот я пришел за тобой… Как видишь, не постарел… Но многие ушли за это время в пропасть, и нет нигде Верочки. А что искать кладбище, что толку в могиле?»

Валера Иглов в это время встал. Лицо его побагровело еще больше.

– Прощайте, пока я еще не растение, и ветви с листьями не растут на мне, – твердо сказал он. – Пока могу говорить, а не шептать… Я, между прочим, с Череповым примирюсь. Не думайте, мы одного поля ягоды…

Иглов пошатнулся, но Павел удержал его.

– Я доеду. Меня ждут.

И он указал на дверь в булочную. Там за дверью, в булочной, двигались какие-то тени. Потом появилось лицо, опухшее, но призывающее Иглова. И тот пошел на зов…

Павел поглядел на Таню.

– Черепов велик, но опасен, – сказала она. – В теории о некоей Бездне, о «новом» для нас, точнее, скрытом Абсолюте, скрытом за нашим псевдо Абсолютом – здесь, вроде, здорово, радикально, безумно… Истина это или нет – никто не знает… Тут интуиция должна быть сверхчеловеческая… Но на практике, сам знаешь, Черепов только тупо ждет этого Прихода… А что остается делать… Об этой Бездне – что можно предположить? Вот он и ожидает, пьет, скитается, бушует, такое выкидывает, что мурашки по душе ползают…

– Иглов-то, просто как юродивый при нем, – вставил Павел.

– Если бы не Улюша его, Клим бы давно погиб. Он сам мне признавался однажды: умру под забором, – продолжала Таня. – Кто, тем более сейчас, может выдержать такой загиб жизни? Сейчас кто в квартирах сидят, и те мрут…

– Но Улька молодец! Вот наша баба, действительно! Правда, Тань?

– Правда. Но Черепов – это перегиб, отклонение в стане запредельных. Это тебе не Орлов. Во всем бывают извращения, даже в запредельном. Но он велик даже в своем постбезумии.

– Бог с ним. Пусть постбезумствует. «Мне бежать», Таня, как говорил Никита, человек будущего.

– Бегуны вы оба, – рассмеялась Таня.

– Бегу, бегу. В неизвестность. А тебе ведь надо ехать по делу куда-то, ты сказала…

– К сожалению, часа на три я не свободная птица. И они расстались.

Глава 19

Решение Павла искать Никиту, выбрать его в качестве путеводной звезды, или просто типа, на котором лежит печать и который выведет из замкнутого пространства и времени, было выстрадано им долгими ночами.

«Иного выхода не было, иной нити не виделось. Безлунный исчез, да и жутковат при этом, фантом во тьме эдакий, но по телефону позванивает. А сейчас звонков нет. Сыночек? Да где его искать? Умер ли, провалился или бродит?» – думал Павлик.

Первоначально он заехал в подвал, где устроила пир Марина.

Встретили его недружелюбно, да и опустел подвал как-то.

– Шляются тут всякие, – сказал диковатый старичок, вылезший из-под доски. – И все Никиту ищут. Ночует тут один у нас, тоже как вы, любитель Никиты, – вытаращил глаза старичок. – Громадный такой, но идиот. Много вас.

«Бред какой-то», – подумал Павел.

– Но Никита-то где?

– Говорю всем, хоть Господу Богу: Никиты нет. Давно пропал. Не ходит.

– А концы-то какие-нибудь есть?

– Какие концы? Да, может, он в Германию уплыл. От Никиты всего можно ожидать. Про него было сказано: непонятный человек. Я тогда от етих слов под стол залез. Раз непонятный человек – всякое может быть. Нигде вы его не найдете.

– А этот громадный идиот что-нибудь знает, где Никита?

– Да он сам ищет, ничего он не понимает. Идиот и есть идиот.

Павел погрустнел. Обстановка в подвале была какая-то опустошенная, словно дух этого подвала ушел из него. Да еще сырость кругом, полумрак, тени.

Во время пира было иначе. Жизнь била ключом. А после него все точно заснуло. Кошмар!

Павел не стал углубляться и ушел.

На другой день, в субботу, тихонько выпивая в полумраке своей комнаты, он раздумывал, куда бы обратиться. И мысль его колебалась между громадным идиотом и Мариной. Первый ведь, может, что-то да знает, Марина же наверняка знает, но не укажет ему путь.

И в это-то время шумно звякнул телефон. У Павла екнуло сердце: наверняка Безлунный, даже руки задрожали, когда снимал трубку. Но в ней визжал сам Валера Иглов:

– Паша, родной, Черепову плохо. Напился у Никитиных. Самый жуткий вариант. Сам знаешь. Приезжай, вытаскивай. Обойдемся без Ульяны. Она меня не любит, скажет: «вы спаиваете»… Приезжай скорей, золотой…

Павел смутился, но делать было нечего: переступать закон о помощи друзьям, пусть и бредовым, он не мог…

Далинин долго добирался до этого района за Новогиреевом. Его заброшенность нарушалась массовым потоком машин, людей, шумом. «Сколько же стало народу в Москве», – удивлялся он.

Дом был обычный, девятиэтажный, но квартира – необычная. Павел всегда, как только входил туда, столбенел: такое могло быть только в шестидесятые, так уверяли его старшие друзья по метафизике.

Собственно, в огромной квартире ничего не было, кроме трех стульев, подобия стола и драного дивана. Но на стене висел, как все хором уверяли, чистый листик с подписью Василия Кандинского. Хозяева, два молодых человека, он и она, были вообще непонятно кто друг для друга: то ли брат, то ли сестра; то ли муж, то ли жена; то ли вообще никто друг другу. Пьяны они были каждый день, а деньги были невесть откуда. Да никто этим и не интересовался. Сами гости приносили вино. Главное же ощущение от всего этого была аура дикой бесшабашности, сна, визга и радости саморазрушения. Здесь саморазрушались, но не до конца, не до гибели, а просто до сладострастия наслаждались самим бездонным процессом, ходом саморазрушения в самих себе.

Все, кто находились тут, как будто плыли пьяные по Вселенной. Необычные книги – по алхимии, по трансу, о сознании ангелов – были разбросаны повсюду, особенно на полу. Все читалось, но некоторые страницы были облеваны. На полу же и спали. Редко сюда заходил кто-нибудь из великих, кроме Черепова. Но Черепов порой бывал рад этому дому. Пред ним, конечно, преклонялись все, кто здесь был: за его знания о «потустороннем», за феерические легенды о нем, и за его фантастические рассказы (Черепов иногда даже позволял публиковать их, кстати, в лучших российских журналах). Ходили сюда не то чтобы «пропащие», но несколько «особые» люди во всей закрученной на необычном Москве.

Когда Павел вошел, «она» (Катя Никитина) рыдала. Почему – неизвестно, ибо сразу же бросилась целовать Павла и хохотать. «Он» (Петр Никитин) молча указал Павлу на дверь в кухню.

– Он там спит, – тихо, расширив глаза, прошептал Петя.

Павел тихонько вошел. Черепов лежал на том самом драном диване – единственном ложе здесь. Он действительно спал, но лицо его было в такой страшной отрешенности, что непонятно: умирает он или ушел в ожидаемую им Бездну. Рядом с ним на полустульях сидели два совсем молоденьких искателя, лет по девятнадцать на вид, и, замерев, смотрели на Черепова. Один даже слегка приоткрыл рот – он первый раз видел Черепова.

– Тише, – проговорил другой, обратясь к Павлу.

Павел не знал куда деваться и сел на пол. Тут же раздался истерический шум, и влетел Иглов с пирамидоном. Не обращая внимания на молодых, Иглов так занервничал, так затараторился, что перепугал Павла. Валерий, оказывается, на днях был приглашен Череповым, и был прощен. Иглов теперь отчаянно боялся, что Клим умрет и он потеряет такого недоступного друга.

– Гляди, какой он красный, какое лицо! – бормотал он второпях. – А губы побелели уже, побелели… Ему холодно… Он холодеет.

В этот момент Черепов открыл один глаз. Молодые остолбенели и не знали что сказать. Они и не считали, что Черепов умирает. Наоборот, они полагали, что он думает.

Черепов же по-лунному посмотрел на Павла одним глазом. Другой глаз открыть было трудно – веко отяжелело.

– Что вы, ребята, с ума сошли, – с трудом выговорил он, обращаясь к Иглову и Павлу, – меня не надо спасать. Я сам кого угодно спасу.

И он тяжело приподнялся на драном доисторическом диване. Но правый глаз был по-прежнему закрыт.

– Плесни-ка мне немного водки в стакан, Валера. Пятый день пью эту проклятую дешевую водяру, от которой и бык околеет. Но другого ничего нет.

Павел злобно посмотрел на Иглова: ну зачем, как всегда, поднял панику. Разве с Климом может быть плохо?

– Черт вас всех возьми, – проговорил, тем не менее, Черепов. – Отдохнуть не дают. Вчера прочел собравшимся тут целую лекцию… И хоть бы кто-нибудь чего-нибудь понял… Одна какая-то тут была, Зина, что ли, она поняла, но в обморок почему-то упала…

– Откачали сразу! – закричал Иглов, возвращаясь в кухню с водкой. – Все в порядке, Клим.

И он налил.

– Все равно, я люблю порой в пустоту читать… Пусть просветится то, что за ней скрыто… Только вот, Валера, – и Клим сурово приоткрыл второй глаз, так что Иглов вздрогнул, – не смей больше мои рассказы в журналы таскать…

– Не буду, – быстро среагировал Иглов.

– Ладно, – и Клим медленно выпил полстакана.

У Иглова и Павла стало спокойно на душе: значит, жив, значит, будет еще безумие. Значит, солнце светит не только для мертвых. «Марина и Танечка, как ни осуждают они порой Черепова за извращенный радикализм, – думал Павел, – ведь любят его они в глубине души до озарения. Да и как же жить без Черепова? Не представишь!»

– Мы хотим жить, очень хотим, но только с Череповым, – хором говорили не раз те двое молодых людей, которые сидели сейчас напротив Клима.

А Иглов нередко уверял:

– После некоторых речей Клима я на четвереньки становлюсь, чтобы выразить их высшую непонятность для меня и для всех!

Павел, однако, при всей радости от оживления Черепова увел разговор в более нейтральную сторону: стал расспрашивать Клима о том, кого он видел последние дни (если вообще что-нибудь видел), попадались ли бредовые, в хорошем смысле, типы.

– Особо я никого и ничего не видел последние дни, – устало проговорил Черепов. Лицо его уже почернело, и только глаза сквозь тьму сверкали каким-то вечным огнем. – Правда, встретил Трупа.

Молодой человек справа взвизгнул.

– Да нет, это человека одного так называют. Имя такое, – подбодрили юношу.

Павел остолбенел. Он и забыл о том, что, благодаря Марине, Черепов попал-таки в подвал, к Трупу. И, как оказалось сейчас, раза три бывал там потом. Естественно, такое в его духе.

– И что Труп? – переспросил Павел. – Да, кстати, не упоминал ли он такого – Никиту?

– Как же, восторгался очень старичком… Труп, он, кстати, сам себя так любит называть и даже обижается, когда его не зовут Трупом, – ухмыльнулся Черепов, – так вот. Труп этот получил по наследству однокомнатную квартиру и из подвала утек. Но сам души не чает в Никите, в старичке, и тот приходит к нему теперь на новую квартиру. Что они там делают – Труп обещал поведать.

– А где сам Труп-то живет?

– Адрес не дал. Но в субботу договорились встретиться.

Павел умолил Черепова добыть для него адрес Трупа.

– Нужен он мне позарез, без него жизнь концами не сходится, – бормотал Павел.

Черепов подтверждал…

До субботы оставалось пять дней. Павел решил уединиться. Раньше он иногда отдыхал от московской метафизической истерии, от неразрешимости противоречий, от бесконечных встреч, попоек на даче в Загорянке, доставшейся от родственников. И сейчас он решил отдохнуть там до субботы – не от людей и встреч, хотя Таня говорила ему: «После всего, что случилось, ты так изменился, что даже твои постоянные девочки, любимые Галя и Соня, сбежали от тебя, не понимая, конечно, в чем дело. Достаточно было им поглядеть на тебя».

Нет, отдохнуть надо было от ощущения того, что прошлое есть, что время превращается в пространство, – но, что все равно Веры как будто нет. На природе (дача была в березках и елях), все это как-то легче переносилось. Да и ожидание Никиты, «человека будущего», становилось в лесу веселей. «Какой ни есть, а будущий, сокровище наше неподдельное», – издевалась Таня.

…Первые два дня на даче прошли неплохо, но походили на похороны времени. Павел разговаривал в основном с деревьями, зная чуть-чуть язык общения с ними. Больше всего любил он молодую березку, приютившуюся между двумя громадными елями, и особенно кусты вокруг нее:

 
…И друг другу доверимся, мой избранник.
Человеком ли быть иль лесным кустом?
Кто из нас зачарованный, кто изгнанник?
Я не знаю, и ты помолчи о том.
 

На четвертый день Павел лег спать поздно, по обыкновению в маленькой комнатке на первом этаже. После истории с провалом в прошлое он вообще забыл о собственной безопасности: ночью спал, к примеру, на даче с открытыми окнами, хотя времена были тревожные. Но Павел меньше всего боялся бандитов, и, скорее, не помнил существуют они или нет. Да и «углы» почему-то обходили его стороной: они ведь народ чувствительный ко всему непохожему. Сон Павла в начале ночи был настолько глубок, что там на дне покоя ни одна капля, ни один шорох сознания не возмутил его. Возмутило его легкое прикосновение из внешнего мира. Но внешний мир казался ему из глубин сна потусторонним. Все же он очнулся слегка, хотя сознание было окутано бесконечностью ночи.

– Ты любишь меня? – услышал он шепот и увидел Безлунного, сидящего у него в ногах на постели, такого же аккуратненького, румяненького, толстенького, каким он был тогда, в день встречи у памятника Гоголю. Точно времени для него не было.

А Павел замер, как в сказочном бытии.

– Люби меня, Паша, люби, – услышал он, – мы с тобой в такие ураганы попадем, в такие завихрения и тоннели провалимся, что ой-ей-ей… Далеко, далеко подзалететь надо… О, какие времена будут, не о человечестве говорю, что – человечество… – глубокий вздох дошел до Павла и погрузил его в еще большее затмение. – А ты, Паша, правильно Никиту ищешь… Это прямой путь… Не в ад, не думай… Узнаешь когда-нибудь.

И вдруг Павел увиде-почувствовал, что глаза Безлунного расширились, все человеческое, если и было, исчезло в них, но зато внутри глаз, сияя оттуда, стояла луна или какое-то лунное божество, но холодное и великое в своем отчуждении. Эти глаза втягивали в себя. В этот момент сознание Павла вернулось к Нулю. Может быть, кругом была ледяная ночь, но Павел уже не знал об этом. Исчез и Безлунный, во всяком случае, Павел не осознавал его присутствия. Впоследствии Павел решил, что это было спасением. Хотя, что, собственно, ему угрожало? Но впервые он почувствовал, что есть что-то более ужасное, чем смерть. Но объяснить это было невозможно…

Тем не менее, вопреки всему, проснулся он с твердым намерением продолжать поиск провала и поиск Никиты. Последовать совету Безлунного. Была ли это проекция, «сверхъестественный» приход, или Безлунный пожаловал в теле – его это не интересовало. Если есть что-то более жуткое, чем смерть – значит, так надо. Ужаса не надо бояться, это естественное состояние. Более того, его нет.