Текст книги "Из дневников и рабочих тетрадей"
Автор книги: Юрий Трифонов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Больше я его не видела, хотя звонила многажды. Говорят, что он умер.
Мне хочется именно сейчас процитировать записи Ю. В. о Володе Блоке, хотя сделаны они в 1967 году. Какая разница!
Ведь Володя – вне времени, как цыган Мелькиадес. Он всегда был неразрывно соединен с книгой, которую узнавал по корешкам.
«Я человек демонический, а мать – анемичная. Она не разбирается в глубинах жизни, во всех ее широтах...
В двадцатые годы приехали в Одессу. В доме (нрзб.) Дядя Натан – нэпман. У них был магазин радио на Кировской. В советское время работал в метрополитене, финансовый отдел наркомата строительства.
Дом – деревянный.
Раньше жил у тети из милости. Мать жила на Арбате, но не имела средств заработать на семью. Она продавала пирожки, маникюрша. В Ховрине. Дом привезли из Сибири. Сруб! Дядя ездил в Сибирь – живого еврея не видели. Смотрели: нет ли у него рогов!
Сначала дом был весь целиком наш и дядька его постепенно продавал по частям. Вначале дом был метров 120–150. Удобств нет. Утонул в 1944 году сын, дядька сердечник – умер. Жена покончила с собой – приняла уксусную кислоту (1953 год – за два месяца до смерти Сталина).
Мать жила на пенсию – 30 рублей. По болезни.
Я давал ей мало.
Тетка говорила: «Лучшему нет границ».
Не зря морщина так легла на лоб,
Как будто пополам разрезав череп.
С любовью шел я в гущу толп,
Во все хорошее уверив.
Но время шло, и жизнь текла.
Я наблюдал ее биенье живо.
И глубже черточка легла.
И сердце становилось лживо.
Больше я ничего не написал по этому поводу, но Светлов обалдел».
Володя был не только величайшим знатоком книги, но и страстным беговиком, и донжуаном.
«Все время поднимаюсь до бегового дня, а потом опять остаюсь пустой.
Начали играть в (нрзб.). По пять рублей удар. Один считать не умеет, цифры не умеет считать... Только начал играть... А я умею складывать быстро: 4, 5, 8... Я вошел в долю против него. Он должен был проиграть и... – выиграл. И все с меня, с меня... Когда ж с других?»
Вдруг отдельная Юрина запись: слова женщины, обращенные к Володе Блоку.
Наташа Серафимова: «Вы – бахрома от брюк!»
Эта запись поразила меня.
Значит, все-таки была реальная Наташа, та, что во «Времени и месте» воспета с такой щемящей, мучительной силой любви. Любви несчастливой, любви безответной!
И рассказ Володи о том, как познакомился с Наташей. Состояние Антипова (свое состояние) Ю. В. описал в романе «Время и место».
«Антипов смотрел то на Маркушу, то в окно, где раскаленный полдень кипел в синеве над крышами, и предчувствие страха охватывало его. Ведь нет страшнее, чем узнать свое место и время, а он как будто стоял на пороге такого узнавания – оно должно было выплыть из бессвязной болтовни Маркуши. И тайный озноб обнимал Антипова. Он глядел на Маркушу, который столько раз выручал его во множестве мелких, неотлипчивых, жалящих, грязноватых делишек, без которых не существует жизни, как не существует лета без мух и комаров, а теперь должен был, сам того не зная, нанести рассекающий сердце удар, и Антипову вдруг показалось, что Маркуша отсчитывает часы его жизни, будучи сам чем-то вроде часов. Такие кривые, текучие, лысоватые, с пунцовыми щечками, из кошмарного сна, наподобие часов Сальвадора Дали, это и есть Маркуша.
Но эти часы были его, Антипова».[96]96
Ю. Трифонов. «Время и место».
[Закрыть]
Рассказу о Наташе посвящено много страниц в личном дневнике Ю. В., но суть и истинная правда их отношений – на страницах романа. Потому что самое заветное, самое тайное, самое больное годилось только для прозы.
Однако вернемся к болтовне Маркуши, записанной в тоненькой ученической тетрадке.
«Как познакомился? В парикмахерской.
Ходил небритый, опустошенный... Из-за своих неудач. Еще Мопассан жаловался в письме к Флоберу на однообразие женщин, но это детали... Я брился. Ее ноги меня притягивали; 30 апреля. Первый матч в Москве. «Динамо» – «Пахтакор».
Я был очень оживлен, а я могу быть таким. Как один говорит: как интересно смотреть на тебя на бегах, как ты волнуешься! Стали шиться на «Динамо», подошли к буфету... Я отошел в сторону, денег у меня, кажется, не было, как всегда... Она ела ветчину, как положено, пила пиво... На трибунах было интересно. Пшеничников играл... Я, как женщину, прочитал ее всю. Она ахала, я смотрел на ее грудь, ее бедра касались меня...
Да, сюжеты тебе нужны. Чехов бегал, кричал: «Дайте мне сюжет!»
Один старик, 76 лет, беговик, ехал со мной в трамвае. Говорил:
– Поеду сегодня на Птичий рынок... В воскресенье там все рассчитываются: Мишке, Тришке...
В Тирасполе. Один ленинградец старик удивлялся:
– Вы Надсона читаете? Сколько людей ни спрашивал – никто Надсона не знает...
Подошел еще один хмырь. Дело было в ресторане легкого типа. Ему – под полтинник. Работает электросварщиком. Был в Бухенвальде у американцев. До войны играл в Сталинграде в футбольной команде. В Тирасполе женился, двое детей. И умерла жена. Старик показался ему «пришей-пристебай».
У нас, игроков, так бывает: хочет войти в долю, но не решается, боится, что его не возьмут. У нас называется: «Иду 20 коп!» или «Иду 30 коп!». Самая маленькая доля – 10 коп. Иногда можно сказать: «Иду до денег!» Или «Иду деньгами». А «До денег» – отдать, когда будут деньги. Может быть, через месяц или три месяца.
Это – игра в железку, в карты.
– Пробей ему макитру! Плачу 15 рублей!
(во время драки с грузинами)
– Твоя кличка: «Отвались!» – разговор блатных.
...Был такой футболист Дема. Демин. Классный был игрок. Он футбол делал. А тут иду мимо малого динамовского стадиона, а Дема стоит и через решетку смотрит, как в русский[97]97
Имеется в виду хоккей на траве.
[Закрыть] играют. Про него забыли, никто не догадался – проходи, мол, товарищ Дема, бесплатно!..Один раз у Никитских ворот беру четвертинку, а он говорит мне: «Да бери уж сразу целую! Я тут один дом знаю – там такой грибной супчик!» И правда, пошли. В переулке. Я говорю: «А бегать еще можешь?» – «Что ты! – говорит. – Еще как бегаю! Смотри...» И стал бегать по переулку туда-сюда. Раза четыре пробежал. «Видишь, – говорит, – не задыхаюсь. Потому что никогда не пью красное вино, только – белое!»
Умер он вдруг от сердца. Так же, как Гриня, как Соловей. Хоронили его хорошо. Все пришли. Говорили речи. Бобер говорил. Ну – Дема это история! Полтинника еще не было...»
Ю. В. верно и даже как-то нежно любил спортсменов. Особенно хоккеистов. Он очень сострадал им. Сострадал их бесправию, их трагической ранней старости, их обреченности. Он часто рассказывал мне о судьбе знаменитых хоккеистов – Альметова и других (к сожалению, имен не помню). А помню вот что – смешной рассказ Ю. В. о том, как в Стокгольме в гостинице он услышал разговор ребят из нашей сборной по хоккею.
– Шведы в баре сидят, девок к себе водят, а мы месяц живой п...ы не видели! Что это за безобразие! – возмущались игроки.
Однажды мы вошли в магазин «Березка», были тогда такие магазины, где продавали заграничные товары на специальные чеки, эквивалентные валюте. Ю. В. вдруг застыл как вкопанный и прошептал: «Вон Гаврилов стоит! Видишь, около прилавка с обувью. Это Гаврилов!» И столько в этом шепоте, да и в лице было мальчишеского обожания!
Гаврилов потом сыграл немаловажную роль в нашей судьбе. Мы с сыном ехали на ответственный экзамен, сын поступал в лицей. В дороге на шоссе закипел радиатор машины. Катастрофа! Я стала ловить попутку. Но никто не останавливается, даже соседка по даче, дочь знаменитого режиссера, промчалась мимо, глянув искоса. Мы были в отчаянии, до экзамена оставалось полчаса. Вдруг притормозили «Жигули»; водитель в спортивном костюме открыл дверь, и я не успела ничего сказать, как дверь захлопнулась, и сын укатил с неизвестными. Вернувшись с экзамена, он рассказал, что его подвез САМ Гаврилов, мчался как бешеный, чтоб успеть, и даже ввел в класс, где уже зачитывали тему сочинения, и объяснил, что произошло и почему мальчик опоздал. Я нашла телефон Гаврилова и много раз звонила, чтоб поблагодарить, но не заставала.
Хорошо помню, как смотрели вместе футбол с Алексеем Николаевичем Арбузовым. Алексей Николаевич был с Ю. В. каким-то другим, более естественным, без наигрыша, что ли. Когда-то они очень дружили; жены вместе ездили отдыхать, потом что-то произошло, я не спрашивала, и они отдалились. Но однажды в Дубултах рванулись друг к другу с такой силой давней привязанности, что я изумилась: оказывается, то, что соединяло их, не угасло с годами. Начался новый виток дружбы, дружбы зрелой, бесконечно доверительной и сцементированной любовью к спорту. Часами сидели рядом у телевизора, обмениваясь короткими, только им понятными, репликами. Они любили друг друга и различали за масками, которые каждый выбрал «для жизни» (Арбузов более экзотичную, Юра – более естественную), так вот – различали под масками подлинное лицо друга.
Что еще, кроме главного – чтения и сидения в архивах – происходило в 1961 году?
В издательстве «Физкультура и спорт» вышла книжечка статей, репортажей и рассказов из «туркменского цикла».
Раз в неделю ездил на «Мосфильм» на заседания шестого творческого объединения писателей и киноработников. Небольшой приработок и возможность помочь хорошим и талантливым людям. Например, Геннадию Шпаликову. Ю. В. назначили редактором сценария «Трамвай в другие города», фильм после многих мучений все же вышел; творчество Шпаликова Ю. В. защищал яростно.
Вспомнилась вот какая история. В ресторане Дома кино «обмывали» чью-то премьеру. Мы с Ю. В. сидели тогда за разными столами. Пьяненький Гена Шпаликов вылез на эстраду и все пытался спеть свою песню (кажется, она называется «Палуба»), он покачивался, начинал не в такт; в зале смеялись, беспрерывно аплодировали, кто-то шикал, а он все мотался по эстраде, взмахивая руками, пытаясь дирижировать. Зрелище было тягостное, но пирующие (уже под парами), кажется, этого не ощущали. Вдруг я увидела, что к эстраде подошел Трифонов (в очках, в черном кожаном пиджаке, медлительный и бледный), неожиданно легко вспрыгнул на помост, обнял Гену и увел. Через несколько лет мне припомнилась эта история. Юра сказал: «Сволочи, он был там самым талантливым».
Вот еще что было. Вышел альманах «Тарусские страницы», и в нем Юрин рассказ «Однажды душной ночью». Это почти дословный пересказ записи, сделанной во время пребывания в Ашхабаде. Ночной разговор с испанцем, неизвестно как и зачем заброшенным туда судьбою. Цензура убрала финал. А он был таким, как в рабочей тетради.
«А что было потом? О, потом! Целая жизнь. Миллион жизней. Потрясения и надежды. (Тридцать седьмой год, война, победа гигантской ценой, смерть Сталина и вновь победы, потрясения и надежды.)» Отмеченное скобками изъяли.
Но все равно «Тарусские страницы» стали не только литературным, но и общественным явлением. Для меня этот альманах – одна из главных ценностей моей библиотеки. Для нас, студентов, он был действительно «утолением жажды» духовной.
Была поездка в Болгарию и в Женеву на чемпионат мира по хоккею. Болгария стала любовью на всю жизнь, болгарские друзья – самыми преданными, самыми неизменными и незаменимыми. Ю. В. болел за команду «Левски», конечно, все знал о ней, а в архиве хранится как реликвия фотография знаменитого футболиста из этой команды с подписью.
В Болгарии мы провели свой «медовый месяц». Банчо Банов и Врбан Стаматов были все время рядом, очень родные и очень разные. Примерный семьянин Банчо и красавец «лубовнык» Врбан. Но в чем-то коренном они очень схожи, – пожалуй, это коренное можно назвать человеческой доброкачественностью.
После смерти Юрия первым примчался Банчо. Пытался утешить, а у самого в глазах такая тоска! И так нежно, совсем по-отцовски, он нянчился с нашим двухлетним сыном...
Запись в дневнике 1962 года помечена числом недобрым. Да и радоваться было нечему.
13 апреля
Больше пяти лет прошло со времени последней записи в этом дневнике. Огромный срок! И такой маленький. Все это было недавно. Я успел три года прожить на Ломоносовском, обменять квартиру и поселиться здесь, на 2-й Песчаной. Я успел издать две книжки рассказов – успех средний и написать роман. Сдал неделю назад, вернее, четыре дня назад.
Тоскливо и беспокойно. Нету денег.
Е. Герасимов попросил посмотреть роман и на другой же день вернул: не подходит. Придется ориентироваться на «Знамя», которое будет сосать мою кровь. «Новомирцы» полны чванства. Второй раз отталкивают меня – посмотрим, что будет с романом. Надо делать что-то «на полную железку!».
Читаю Достоевского «Преступление и наказание».
Поразительно, как просто написано! Во фразах нет того, что называется «литературным мастерством», – отточенности, изящества, каких-то особых метафор.
Наоборот, много штампов.
«Он покраснел как рак... Красный, как пион... и т. д.
Все это как молния пронеслось в голове...»
Весь роман написан на одном громадном подтексте: Раскольников убил старуху. Это – подтекст, который держит читателя в диком напряжении с самого начала. Они говорят о пустяках, шутят, философствуют, спорят, ругаются, а читатель-то помнит – Раскольников убил!
Все речи героев Достоевского таинственны – они говорят одно, о простом, а на уме-то у них что-то иное!
Андрей Семенович Лебезятников – прогрессивный идиот.
Диалоги Достоевского – это не диалоги людей, какие произносятся обычно. Люди ТАК не разговаривают – длинно, глубоко, развивая и повторяя, и варьируя мысли.
Свидригайлов, Порфирий Петрович, Раскольников и другие говорят РЕЧИ – по страницам!
Эти диалоги – раскрытие нутра, характеров и идей, но именно потому что происходит непрерывное раскрытие новых сторон характеров, новых граней идей, читателя не коробит эта неестественность диалогов Достоевского.
Интересно, что диалоги Хемингуэя, по видимости такие естественные – на самом деле тоже неестественны! (мысль Эренбурга). Люди так не говорят, как говорят герои Хемингуэя – кратко, сжато, глубоко. В каждом слове – подтекст. Диалоги Хемингуэя – квинтэссенция чувства, лирического начала.
В этой же тетради: конспекты трудов Авраама Дж. Хеншела, Паскуале Виллари, афонского монаха Максима Грека, Савонаролы, Сократа, Кальвина; статей об иконоборчестве, иконописании, статей В. В. Стасова об искусстве XIX века. (Ю. В. сердится и называет Стасова дураком.) Еще бы, ведь Стасов считает импрессионистов «истинными членовредителями» и палачами искусства. А чего стоит пассаж: «...Всех этих Бакстов, Бенуа, Боткиных, Сомовых, Малютиных, Головиных с их безобразиями и разбирать-то не стоит».
Все лето Юрий пристально вчитывается и конспектирует работы Толстого об искусстве, о том, что есть красота и что есть правда в искусстве. После Толстого – Баумгартен, Винкельман, Мендельсон, Гом, Кант, Фихте, Шеллинг, Гегель, любимый Шопенгауэр, Вольтер, Дидро... Конспекты, конспекты. Что-то подчеркнуто, что-то выделено красными чернилами.
Комментировать эти записи мне не по силам, поэтому процитирую некоторые выводы Ю. В.
Итак, два лагеря.
1) Красота – нечто мистическое, объективное, сливающееся с Богом. (Фихте, Гегель...)
Красота – особое, получаемое нами бескорыстное наслаждение. То, что нравится без практической выгоды. (Кант, англичане)
Толстой ближе к Канту.
Итак: искусством считается то, что проявляет красоту; красота же есть то, что нравится (без вожделения). Гутчисон, Вольтер, Дидро сводили вопрос – ко вкусу.
Стало быть, определить каноны искусства нет возможности. Существует лишь привычный канонический, принятый в определенном кругу, ряд художественных произведений, признанных произведениями искусства. (Фидий, Софокл, Гомер, Тициан, Рафаэль, Бах, Бетховен, Дант, Шекспир, Гете и др.).
Фолькельт пишет: «Требование нравственного к искусству неправильно, ибо – куда же Шекспир».
Толстой сравнивает красоту с пищей.
Что же такое искусство?
Шиллер, Дарвин, Спенсер: искусство есть возникшая еще в животном царстве от полового чувства и от склонности к игре деятельность.
Искусство основано на способности людей заражаться чувствами других людей.
Искусство – это передача чувств?
Толстой не чувствует и не понимает поэзии. Цитирует Верлена: «Как это в медном небе живет и умирает луна и как это снег блестит как песок?»
Толстой в карикатурном виде пересказывает современные картины, пьесы, стихи... Лишь скуку вызывают у него «все концерты с произведениями Листа, Вагнера, Брамса и новейшего Рихарда Штрауса».
Нетерпимость ко всему, что не отвечает его, толстовскому, миросозерцанию, его религии!
Однако, он не осуждает нового искусства!
Ю. В. находит противоречия в эстетических штудиях Толстого. Например, после записи:
«Если же талантливый к словесному искусству человек хочет писать повести и романы, то ему надо только выработать в себе слог, то есть выучиться описывать все, что он увидит, и приучиться запоминать или записывать подробности. Когда же он овладел этим, то он может уже не переставая писать романы или повести, смотря по желанию или требованию: исторические, натуралистические, социальные, эротические, психологические или даже религиозные, на которые начинают появляться требования и мода. Сюжеты он может брать из чтения или из пережитых событий, характеры же действующих лиц может списывать со своих знакомых».
Ю. В.: «Иронизирует над собой, что ли?!» («Анна Каренина», «В. и М.»[98]98
«Война и мир»
[Закрыть] ).
Время, наше время, показало, что прав был Толстой. Как только появилось «требование» – возникла и соответствующая литература.
Истинное же свое отношение к Толстому Ю. В. обозначил позже в эссе «Толстой Лев Николаевич».
«Он сказал много горького о людях, о том, что жизнь не знает пощады. Он показал сатанинскую правду: умирающий обременяет родных. Литература до него не касалась этих бездн. Бур проник до рекордных отметок. Писатели после Толстого догадались: можно и нужно бурить в еще более глубинных горизонтах. Кафка написал рассказ «Превращение», где своими средствами развил найденное Толстым: родственники Замзы, любившие его, но отчаявшиеся спасти, с облегчением вздыхают после его смерти и уезжают на прогулку за город, а родственники умирающего Ивана Ильича идут с будущим зятем в театр. Осуждает ли их Толстой? Нет, не осуждает...»
Думал ли Ю. В. в 1978 году, когда были написаны эти строки, что пройдет всего лишь три года, и он, умирающий, увидит, как любящие его люди заняты своим – детьми, работой, неизбежными мелочами жизни? Осуждал ли их? Нет. И здесь я продолжу цитату: «...он горюет вместе с ними, он понимает их: они должны подчиниться естественному ходу вещей».
А тогда, в шестьдесят втором, волновало другое: страстное желание понять, научиться, узнать то, чего никогда и ни за что нельзя допускать и как «добывать» жизнь.
Однажды, полушутливо, полусерьезно, он сказал, что подозревал меня в том, что я хочу выведать у него тайны мастерства. Я так и не поняла, действительно ли он верит в то, что эти тайны можно выведать, или просто посмеивался надо мной. Сейчас, читая его тетради, понимаю: выведать нельзя, но нужно стараться эти тайны постичь, общаясь с мыслями и творчеством мастеров.
Шестьдесят второй был унылым годом. Летом никуда не поехали отдыхать. Денег на отдых не было. Жили на мизерные гонорары от рассказав, которые брала газета «Физкультура и спорт», и на зарплату члена худсовета одного из творческих объединений «Мосфильма». Неизменно преданно поддерживали эстонцы. То одно напечатают, то другое. Не забывали. Они и после смерти Ю. В. первыми перевели и издали «Опрокинутый дом». А тогда газета «Спортдинехт» («Спортивная газета») в нескольких номерах публиковала рассказ «Победитель шведов». Для Ю. В. радость, конечно, была не в гонораре, вернее, не только в гонораре.
Говорят, что он стал родоначальником особого, своего, стиля и подхода к литературе о спорте. Наверное. Не мне судить. Но в 1989 году издательство «Физкультура и спорт» выпустило книгу Ю. В. «Бесконечные игры», в этой же серии вышли книги Конан-Дойля, Джека Лондона, Эрнеста Хемингуэя.
Походы на «Мосфильм», в ЦДЛ, в редакции были «внешней» жизнью, но была еще «другая жизнь» – в архивах, в библиотеках, дома за письменным столом. Он читал виконта де-Брока, Вольтера, французского историка Низара, вдумывался в историю Французской революции. Одновременно делал записи о революции русской. Не забывал и историю казачества.
Сейчас, когда к казачеству возвращается его прежнее особое положение в России, мне кажется, будет небезынтересным по записям Ю. В. напомнить кое-что из истории.
Размер казачьего пая был установлен в 1835 году – в 30 десятин. Однако, к 1915 фактически надел сократился в 2–3 раза.
11 казачьих войск: Донское, Кубанское, Терское, Астраханское, Уральское, Оренбургское, Сибирское, Семиреченское, Забайкальское, Амурское и Уссурийское. Во главе каждого войска стоял наказной атаман, подчинявшийся Главному Управлению казачьих войск военного министерства. Казаки числились на военной службе с 18 до 38 лет. Строевого коня и иное снаряжение справляли за свой счет.
Иногородние, крестьяне: из 15 миллионов десятин земли в Донской области казаки имели 12 миллионов, крестьяне – 3 миллиона. Однако, в населении области казаки составляли 43 процента.
Казачьи богатеи: полковник Орлов-Денисов имел на Дону 29 тысяч десятин, генерал Митрофанов, Кутейников, Кулыгачев (?) и полковник Чернозубов, графы Платовы, коннозаводчик Корольков.
КАЗАКИ НА ПОЛИЦЕЙСКОЙ СЛУЖБЕ.
В 1905 году во время революции царское правительство решило, кроме служивших казаков, привлечь для полицейской службы, «внутренней», казаков 2-й и 3-й очереди, в том числе вернувшихся с войны.
Это вызвало протест. На многих станичных сходах протестовали.
В 1909–1910 годах во время весенне-летних лагерных сборов в Хоперском, Усть-Медведицком, Первом Донском и Втором Донском округах казаки требовали увеличения паевых наделов малоимущих казачьих хозяйств, введения земского самоуправления и – отказа от использования казаков для несения полицейской службы.
Не иссякал у Ю. В. интерес к личности и судьбе знаменитого героя Гражданской войны на Дону Филиппа Кузьмича Миронова. Не было в тех краях человека более знаменитого (кроме Думенко), чем командующий казачьим корпусом Миронов. Его жизнь и судьба – сгусток трагедии Гражданской войны. Две судьбы – его и Думенко – слились в образе Мигулина в романе «Старик». Но это позже, «Старик» появился в журнале «Дружба народов» в марте 1978 года. А в 1962 году Ю. В. записывает:
Миронов родился в 1872 году в бедной казачьей семье.
Окончил церковно-приходскую школу и два класса Усть-Медведицкой гимназии. Поступил в Новочеркасское Юнкерское казачье училище. В 1898 году – окончил.
В 1902 году 30-летний Миронов имел чин хорунжего.
В 1904—05 во время русско-японской войны Миронов участвовал в боях в Маньчжурии в составе Гвардии Донского казачьего полка, награжден 4 орденами и повышен в чине – стал подъесаулом.
Первое революционное выступление – 18 июня 1906 года в Усть-Медведицкой на станичном сборе. Сбор был для проверки списков 2 и 3 очереди мобилизации на внутреннюю полицейскую службу.
Миронов выступил с речью – против мобилизации. Ему поручили приговор казачьего съезда отвезти в Петербург, в Государственную Думу.
На обратном пути из Петербурга Миронов был арестован и посажен в Новочеркасске на гауптвахту. Станичный сход арестовал окружного атамана как заложника и вынудил его обратиться к наказному атаману по телеграфу – освободить Миронова и двух его товарищей.
Возвращение Миронова – митинг, 2 тысячи казаков. Его проводили с пением революционных песен. На этом же митинге выступал друг Миронова – сотник Сдобнов.
Миронова лишили офицерского звания и отчислили из Войска «за действия, порочащие звание офицера».
В 1910 году Миронова назначили Начальником земельного стола областного управления. Он разработал проект перераспределения земель. Уравнение паев.
С началом войны 1914 года ему возвратили офицерский чин подъесаула. Миронов подобрал себе сотню охотников и в составе 30-го Донского полка выехал на фронт.
Уже в ноябре 1914 года отличился и награжден высшей наградой – Георгиевским оружием. Еще четыре ордена, чин есаула, а затем войскового старшины (подполковник) и был назначен помощником командира 32-го Донского казачьего полка по строевой части.
В декабре 1916 года Миронов ранен.
Федерализм, сепаратизм. «Устройство Донской «Финляндии».
Директор Каменской гимназии М. Богаевский.
В 1906 в Петербурге Миронов сошелся с Крюковым, – «трудовыми народными социалистами».
Гибель Валека[99]99
А. Я. Валек – участник революции 1905–1907 гг.
[Закрыть] – он должен был смотреть, как рубят шашками товарищей. Сердце не выдержало (эпизод Гражданской войны на Дону).
И одновременно подготовка к «Московскому роману».
14 съезд. Декабрь 1925 года
«Новая оппозиция» – Зиновьев, Каменев, Крупская, Сокольников, Лашевич.
Каменев – о Сталине: «...не тот человек, который может сплотить вокруг себя большевиков».
О ДОНОСАХ
Гусев:[100]100
Я. Д. Гусев – один из политических руководителей Красной армии. Член Реввоенсовета.
[Закрыть] «Ленин нас когда-то учил, что каждый член партии должен быть агентом ЧК, то есть смотреть и доносить... У нас есть ЦКК, у нас есть ЧК, но я думаю, что каждый член партии должен доносить. Если мы от чего-либо страдаем, то это не от доносительства, а от недоносительства...»С. Минин (заявляет от имени Ленинградских организаций)
«...Вместе с тем развившаяся в последнее время система писем, использования частных разговоров, личных сообщений, когда всем этим пользуются без всякой проверки, и все эти сообщения объявляются сразу вполне достойными веры, причем авторы подобных сообщений и писем берутся тут же под особое покровительство (Ланде, Тагунов), не может не привить в партии самые нездоровые и до сих пор немыслимые обычаи».
Горячие защитники Сталина: Ворошилов, Куйбышев, Ярославский, Молотов.
Выступления ленинградских рабочих – по бумажкам. Голос народа!
От рабочих Донбасса (Сталинский завод)
«...Мы обещаем оправдать имя, которое с честью носит наш завод, имя тов. Сталина, лучшего и верного ученика тов. Ленина».
29 декабря 1925 г.
Сталинские рудники. Сталинский округ (Макеевский).
От Глуховской мануфактуры... преподносят портрет Сталина, прекрасно сделанный из лоскутов материй, которые они вырабатывают.
И постоянный интерес к Достоевскому.
Из письма Достоевского Майкову.
«Совершенно другое понятие я имею о действительности и реализме, чем наши реалисты и критики. Мой идеализм – реальнее ихнего. Господи! Порассказать толково то, что мы все, русские, пережили в последние десять лет в нашем духовном развитии – да разве не закричат реалисты, что это фантазия! Между тем, это исконный русский реализм!»
Письмо написано в 1868 году, после несчастной Крымской войны, смерти царя Николая, освобождения крестьян, реформы и уже после покушения Каракозова на царя-освободителя.
П. Н. Ткачев.[101]101
П. Н. Ткачев – публицист, один из идеологов народничества.
[Закрыть] «Больные люди».«Крепостное право завещало им (детям) лень, непривычку к деятельной жизни, пассивность и власть. И с такими свойствами им пришлось попасть в обстановку пролетария!» (журнал «Дело» 1873 год).
Факт, документ, конкретность – обладает своей собственной громадной и взрывчатой силой.
В документальной прозе лишь два героя: один из них автор с его мировоззрением, другой – правда. Документальная проза – это правда. С нее все началось. Тацит и Плутарх до сих пор – лучшие прозаики, так же, как протопоп Аввакум, как Пушкин – автор «Истории пугачевского бунта».
Я думаю, что конкретная, фактическая основа лежит в основе успеха многих произведений, т. н. – чисто художественных.
Например – Бабель.
«Конармия» – это историческое повествование.
Как Квинт Курций Руф рассказывает о походах Александра. Но Курций Руф, уже читавший Библию и Мопассана.
...Зачем нужно было Сталину уничтожать людей, бесконечно преданных революции?
На этот вопрос Ю. В. должен был ответить в «Московской истории», названной сначала «Исходом», потом «Исчезновением». Он ответил:
Сталин звериным чутьем угадал тягу обывателей (бывших «участников революции») к власти, учуял их жажду «своего куска пирога».
Было и другое; обреченные на заклание, до последнего смертного момента, думали, что «ХОТЯТ НЕ ОТ МЕНЯ, ХОТЯТ ОТ ДРУГИХ» (выделено Ю. Т.).
Эти слова в своем эссе о терроризме Ю. В. отнес к обывателям второй половины двадцатого века, но выкристаллизовалась эта мысль в процессе изучения истории другого террора – красного.
Сталин тем временем выполнил все требования оппозиции – быстрая индустриализация, удар по кулаку, коллективизация... Оппозиционеры стали думать: за что же их преследуют? Не следует ли присоединяться к партии, т. к. Сталин выполняет программу... Идиоты не понимали, что их преследовали НЕ ЗА ИДЕИ!
Не понимали, что Сталин – не идейный борец, никакой не теоретик, а элементарный властолюбец, действующий как главарь банды!
Один из методов Охранного отделения. Выдвижение секретных сотрудников на высшие посты в революционной организации – «путем последовательного ареста» более сильных окружающих их работников.
Эту запись мне не хочется понимать как убеждение Ю. В. в том, что Сталин был завербован Охранным отделением и состоял у него на службе. Так считают некоторые историки и просто любители сенсаций.
Однажды я спросила Ю. В., считает ли он, что Сталин был связан с Охранкой.
«Тогда все объяснялось бы слишком просто и не объясняло бы ничего», – ответил он.
Сам он думал, что все гораздо сложнее.
Динамические силы русской революции не были исчерпаны Гражданской войной.
За словами «оппозиция» и «фракция» стояли живые люди.
Какими они были?
Как хочется представить их мучениками, героями и как легко злодеями.
Вот чем жил, чем мучился и о чем думал Ю. В. в 1962 году, не отмеченном ни особыми достижениями, ни особыми событиями.
Седьмого марта 1963 года в жизни Ю. В. произошло важное событие: из непостижимой дали пришло письмо человека (может быть, уже единственного на земле), который не только знал его отца, но и сражался на фронтах Гражданской войны рядом с Валентином Андреевичем.
Вот это письмо.
Уважаемый Юрий Валентинович!
С глубоким волнением прочитал я Вашу статью в «Литературной газете» от 23 февраля. А я-то (до этого), просматривая и читая Ваши статьи, и не подозревал, что Вы сын Валентина Андреевича. Его я знал с 1920 года, когда он был Членом Реввоенсовета Кавказского фронта (я в то время был сперва комиссаром 40-й Богучарской стрелковой дивизии, а затем помощником командующего Кавказской трудовой армией по политической части).
Частенько встречался я с Валентином Андреевичем в 30-х годах.
В своей статье Вы подняли очень важный вопрос. Да, наши историки действительно действуют еще очень медленно и, к сожалению, порой с оглядкой на те «путы», о которых Вы упоминаете.
Обращаюсь к Вам с просьбой: перешлите прилагаемое письмо Л. Славину. Прошу Вас об этом, полагая, что, если Вам и не известен его адрес, Вам не трудно узнать его. Кстати, прочтите мое письмо тов. Славину.
Если и Вы предполагаете писать подробнее о Валентине Андреевиче, тогда, быть может, и Вам следовало бы встретиться со мной.
Мой адрес: Москва, В-313, Ленинский проспект, д. 90, кв. 375: Ивану Яковлевичу Врачеву.
Я старый москвич, но превратился в «новосела» и у меня поэтому нет телефона.
С приветом. подпись (И. Врачев)
7 марта 1963 г.
