Текст книги "Братья и сестры по оружию. Связные из будущего (сборник)"

Автор книги: Юрий Валин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 56 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]

Дома тревога отходила куда-то далеко. Здесь было и впрямь удивительно уютно. Горячий вкусный чай и Катя, и Катрин предпочитали пить без сахара. Сыр был чудо, «Кремлевский», из большого тюбика, как зубная паста. По слухам, такие сыры самым настоящим космонавтам на орбиту отправляют. Мазать на хлеб такой сыр просто класс!

Вкусно. Про уроки можно забыть еще на немножко. Мама, конечно, разозлится. Гулять завтра не пустит. Ну, как-нибудь…

Катрин заставила (себя? ее? их?) дожевать побыстрее, выбраться из-за стола и расстегнуть портфель. Катька мысленно скулила. Жалко ей было и себя, и весь мир, до того погрязший в безнадежной борьбе с уравнениями и синтаксисом с пунктуацией, что впору слезу пустить. Больше всего жаль времени, которое сейчас пойдет зряшно и мучительно. Из библиотеки еще две книжки нечитаные лежат.

«Вот блядство, ну почему девчонке хоть один хороший учитель за пять лет не попался?! Ведь не без способностей, выдра ленивая».

Катя грубой мысли испугалась, Катрин тут же почувствовала, как ее выдавливают. Но удержалась. В последние дни удерживаться удавалось все чаще. Главное – матом не думать и вообще поспокойнее быть. Интересно, все твари-паразиты в симбиозе интеллигентными и милыми зверушками прикидываются?

С математикой покончили на удивление быстро. После памятного разговора так ничего и не понявшая Катя (вернее, испугавшаяся по-настоящему обдумать, что, собственно, наговорила) слегка успокоилась. Нинель девочку к доске больше не вызывала. В журнале появились два «трояка». Катька подсознательно чувствовала, что Нина Георгиевна ее трогать опасается. (Ха, опасается?! Да она в панике и жуткой депрессии, дура алгеброидная. Весь пятый «А» опрашивать боится.) Тем не менее учить алгебру с геометрией стоило вдвойне усиленно. Катрин напрягла остатки знаний, унаследованных после собственной школы, пришлось нелегко. В скитаниях, боях и неумеренном разврате изо всех математических наук пригодилась разве что арифметика и начертательная геометрия. К Катьке бы того лейтенанта-артиллериста подселить в башку, – он на вычислениях собаку съел.

От вкуса черного дыма горящих причалов и гула канонады Катька тут же задергалась. Катрин уцепилась крепко, уходить очень не хотелось. С каждым разом опрокидываться в темноту становилось все болезненней. Не только девчонкина здесь жизнь, – уже и твоя. Ох, сиамские вы близняшки!

Писала Катька с какими-то нелепыми ошибками. Интуитивная грамотность у девчонки отсутствовала напрочь. Мысли летели таким аллюром, что рука с шариковой, за тридцать пять копеек, ручкой безнадежно отставала, и потому, брошенная и оскорбленная, уныло выводила странные «шифровки», то принципиально путая все подряд гласные, то вообще теряя буквы. Русский язык, после алгебры и геометрии, оставался камнем преткновения номер два. Катрин изо всех сил пыталась притормозить резвые фантазии девчонки. Потом, когда для себя будешь писать, строчи, как хочется, лети-свисти образами и картинами. А сейчас – «Свой край не узнаешь по-настоящему из окна самолета или поезда. Его нужно исходить пешком», – это только текст. Это не мчащиеся зеленые составы, не «Як-40», стремительно набирающий высоту и пробивающий пышную перину озаренных солнцем облаков. Это не долгие дороги, раскисшие от дождей или ласкающие босые пятки мягкой украинской пылью. Это не легкие кеды, ожидающие тебя на даче, обувь, в которой можно галопировать под теплым коротким дождиком. «Свой край…» – это всего лишь набор из сотни букв и знаков препинания, которые нужно расставить в строго определенном порядке. Шаг влево-вправо, – побег, прыжок на месте – провокация. Споткнулась на запятой, «растяжка» сработала, – считай, пятки у тебя нет. Медленнее, товарищ Любимова, ты на минном поле.

Английский… Бедняга Катька, изнуренная сражениями с родным языком, на язык вероятного противника положила большой и тяжелый… Уф, нельзя! Спокойнее, Катя, вот эти зрительные образы оставь в покое. Это у тебя после сотрясения. Доктор сказал – пройдет. Хм, еще года три на эти темы можешь не думать. У тебя, между нами, девочками, по женской линии все в порядке. Не рыбка. Ну да, не зря у тебя в башке Том Сойер со своей Ребеккой-Беккой промелькнул. Ой, только сейчас в ту сторону не думай!

Познавать английский язык, когда у тебя в голове пристроился нелегал-репетитор, все-таки можно. Похоже, интуитивно Катька теперь знает даже больше чем нужно. Вы, товарищ сержант, не зря два с лишним года в англоязычных странах проболтались, да еще полгода страну пересекали, где об иных языках и слыхом не слыхивали. Но все-таки сленговые словечки и всякие «факи» девочке передавать рановато. Странный эффект получается, – Катька сейчас чудесно невежественна, но стоит ей услышать или увидеть написанное словосочетание, смысл в голове тут же высветится. По коротенькому абзацу скользнула глазами – все понятно. Черт, как бы не напортачить. Хватит на сегодня. Писать по-английски Катерина, конечно, всегда будет чудовищно. Ей бы «минными заграждениями» в русском разобраться. Но на тройку по английскому мы в этой четверти вырулим.

Скоро мама придет, а я почти все сделала. Честно. А, все равно не поверит.

Катя потянула учебник истории. Тут девчонка в помощи не нуждается. Историю Античности глотает, как приключенческую книжку. По «Легендам и мифам Древней Греции» профессора Куна девочка могла бы зачеты в университете сдавать. Катрин и в те свои два почти безмятежных года университетской учебы тесты по мифологии, будто орешки, щелкала благодаря этой книжке. Эх, золотое время было! Найни с Цуциком тогда приблудились.

Пушистый? Почему хаски?

«Порода такая. На лайку похожа», – ответила на заинтересованность Напарницы Катрин и спохватилась.

Катька замерла, уставившись на картинку с египетскими пирамидами. И Катрин начало медленно выдавливать, пока вокруг не сомкнулась бесчувственная тьма.

* * *

Вернулась к жизни Катрин уже вечером. Ужинали с мамой. К чаю были бутерброды с зеленым сыром. Катьке нравился не столько вкус, сколько возможность валять намазанные маслом куски хлеба в дивно пахнущем, ни на что не похожем порошке. Зеленый сыр мама хранила в специальной коробке из темно-фиолетового полупрозрачного пластика. По телевизору – черно-белому контрастному ящику с толстым стеклом – оживленно комментировал хоккей Озеров. Впрочем, мама с дочерью на телевизор обращали мало внимания.

– На каникулы к дедушке поедем? – спросила мама.

– Мам, ну ты ведь уже билеты взяла, – изумилась Катька. – Как же мы не поедем?!

– Меньше нужно по брошенным домам лазить, – сердито сказала мама. – Если бы череп пробила, ты бы сейчас в реанимации лежала. Бледная и зеленая.

– Мам, я больше не буду, – соврала Катерина. – И в школе я алгебру подтянула.

– Насчет школы будем надеяться. Но у дедушки будешь дополнительно заниматься каждый день.

Катька закивала.

– Обещаю.

– Странная ты стала, – с подозрением сказала мама. – Голова у тебя не болит?

Голова не болит. В ней голоса странные завелись.

Не голоса, а мысли.

Слушать сомнительные поправки Катька совершенно справедливо не стала и вслух решительно заявила:

– Мам, голова у меня нисколечко не болит. Я даже не простужаюсь. Поедем, а?

– Если все будет хорошо. Я тебя умоляю, закончи без двоек. Не порть себе каникулы.

– Я обещаю, – на этот раз честно сказала Катька.

Маму свою Катька любила. Не очень понимала, насколько любит, но определенно любила. Катрин, обделенная материнской любовью и испытывающая ответные весьма прохладные чувства по отношению к собственной родительнице (пусть ей живется хорошо, долго и отдельно), разницу чувствовала очень остро. И завидовала.

Хорошо Катьке. Мама у нее замечательная. Дед, которого девчонка обожает. Даже бабушка есть и двоюродная бабушка. И тетушка, которая племянницу в Среднюю Азию на чудесную экскурсию свозила. У Катрин всего этого не было. И на кой хер нужна машина с водителем и возможность в Синевку на дачу каждые выходные ездить? Отдельная квартира, спецшкола, джинсы, футболки и босоножки, от которых здешние модницы в обморок бы попадали. Ну да, двадцать лет еще до твоего рождения пройдет. До твоего первого персонального компьютера – все тридцать. Какой, в жопу, от этого толк? Здесь же лучше…

Про жопу не надо, не надо…

Темнота.

Катя-Катрин проснулась ночью. За окном, которое когда-то было дверью, – там еще сохранилось кованое ограждение, окаймляющее широкий прямоугольник пустоты, – тихо подвывала вьюга. В комнате чуть побулькивала раскаленная чугунная батарея. С диванчика Катя-Катрин видела в зеркале смутное отражение круговерти снега, свет одинокого фонаря, пытающегося пробить декабрьскую ночь. Обе, и Катька, и сержант, думали о маме. Странно, но об одной и той же. Катька думала, что у деда придется заниматься проклятой алгеброй. Мама обязательно проверит. Катрин думала о смелой близорукой женщине, побывавшей в Антарктиде и Южной Америке, ходившей по морям на военных кораблях и траулерах с диковатым экипажем и среди всего этого решившейся в одиночку родить дочку. Впрочем, родители ей помогали, и родственники, и уйма друзей и знакомых помогала. Чудные отношения у людей были. И дерьма хватало. Что в двадцатых, в которых довелось побывать сержанту Мезиной, что в сороковые. Да и в этом спокойном застое. И все же есть чему позавидовать. У тебя-то будет когда-нибудь такой могучий тыл? А дети будут?

Тьфу, у тебя друзей нет, что ли? Есть, пусть и немного. Прыгаешь, как блоха. Но Блоод, Ингерн, мужики с «Двух лап», Мышка-Найни – они же есть? Они тебя помнят. Ждут. У тебя муж был, который тебя по-настоящему любил. Фло… Нет, о ней лучше не надо. Ребята из университета. Валери с малышом, Кора… А парни, ушедшие прорваться за Балаклаву? Разве они не могли стать твоими друзьями? Лейтенант, который единственный раз решился покоситься на твою грудь?

Могли стать они твоими друзьями или нет… ты-то с ними не пошла. Все прыгаешь, блоха бесстыдная. Деньги зарабатываешь. Трахаешься и то на ходу.

Ох, Фло, где же ты?

Схлопотала бы, товарищ сержант, пулю у бухты, – всем было бы легче. Там много людей легло, не осталась бы ты в одиночестве. Пошел он в задницу, отдел «К».

Не нужно. Дым будет сниться. И мертвые.

* * *

Приближались каникулы. Катрин что-то не могла припомнить, чтобы в своем собственном (индивидуальном) детстве так страстно ждала возможности две недели не ходить в школу. Нужно признать, Катька ненавидела среднее образование с совершенно недетским пылом. Довели девчонку.

Пока что Катя-Катрин исправно ходила на уроки, после обеда в одиночестве или с мальчишками гоняла по заснеженным, обезлюдевшим дворам и пустырям Замоскворечья. Район умирал: старые дореволюционные доходные дома, усадебки с почти дачными яблоньками за дощатыми заборами столичная власть беспощадно уничтожала. Разрозненными островками еще торчали дома покрепче и поприличнее, но и их век оставался недолог. Одиноко стоял и родной дом: толстостенный, из отличного красного кирпича. Булочная с замечательным запахом выпечки и свежего хлеба, угловая пивная (оттуда шибало неистребимым, пролитым еще, должно быть, при Николае II пивным духом). Угловой, обнаженный уже исчезнувшими домами-соседями двор.

Жуя вкуснейшую «калорийную» булочку за 10 полновесных советских копеек, Катя-Катрин шла в библиотеку и вяло размышляла о будущем. По смутным предположениям Катрин, выселить Любимовых должны году этак в 78—79-м. Тогда Москву будут к Олимпиаде готовить и зачистят на славу. Солидный дом в малолюдном переулке, куда не ступит нога интуриста, это, видите ли, позор развитого социализма. Козлы позорные. Панельные многоэтажки, конечно, куда привлекательнее. Переселят вас в Орехово-Горохово или в Ясенево.

Впрочем, в сроках переезда Катрин была не так уж уверена. И насчет Олимпиады. И насчет всего остального. Даром что сама из этих замоскворецких мест. На ту сторону улицы Димитрова так и не удосужилась попасть. Катьке там нечего делать, а Катрин… Ноги-то все-таки общие. На ту сторону оживленной улицы пятикласснице было категорически не рекомендовано ходить. Подземного перехода еще не было, а перебегать улицу между машинами – девчонке действительно не дело. (О боги, неужели эта улица еще расширится до восьми полос, и там плюнуть будет некуда от количества стоящих в пробке иномарок?) Катрин уже не могла в такое поверить. Сержант отдела «К» медленно растворялась. Катя-Катрин все больше становилась просто Катькой.

Попытки Прыгнуть Катрин все еще повторяла каждый день. Сейчас тщетные усилия были вызваны больше упрямством, чем реальной надеждой на успех. Стоило сосредоточиться, представить себе «станцию назначения», и Катрин неизбежно вылетала из реальности, чтобы через несколько часов продолжить существование в привычном теле пятиклассницы. Так было и первый раз, еще в больнице, так продолжалось и сейчас. Глупо биться несуществующей головой о призрачную, но непреодолимую стену. Катьку это пугает. Да и незачем тыкаться. Разве плохо прожить еще одну жизнь почти с начала? Нормальную жизнь, с любящей мамой, с кучей родственников, с чудесным предчувствием того, что случится с тобой и страной через год или два. Конечно, Там со страной не только благостные дела приключатся. Но дурное предчувствие скоро сгладится. Катрин была уверена, что потихоньку забывает прошлое-будущее. В конце концов, здесь ведь вариант «кальки». Почти неотличимый от Основного варианта, но все же различия будут. Так даже интереснее. Тем более что Основной вариант сейчас все меньше кажется основным. Уходит память. И почему-то почти не жаль.

Катя-Катрин дожевала булочку. Не пожалели на хлебозаводе изюма. Вкуснотища. Что толку думать о будущем? Оно и так рано или поздно придет. До этого дурацкого будущего, в смысле, до восьмого класса, еще учиться почти три года. Это же сколько раз в школу тащиться придется?

Сама ты, Катька, дура.

Вовсе я не дура. Тошнит меня от школы. Думать о ней не хочу.

Тут Катрин была согласна. Обеих Напарниц сейчас волновала проблема поактуальней.

Вчера Катя-Катрин чуть не поцеловалась с Геркой Земляковым. Барахтались в снегу у скользанки, что длинным языком от самой школы спускается. И как-то так получилось. Он совсем рядом был, румяный, хохочущий. Шапочка-шлем, так похожая на подшлемник, съехала, открыв подбородок и ямочку на нем. Катька сделала движение, неловко приоткрыв губы, и… кажется, Герка понял.

Гром не грянул. Собственно, и никакого чуда первого поцелуя тоже не случилось. И поцелуя не случилось, и стояли потом в подъезде, отогревая промокшие штаны у раскаленной батареи, выковыривали из ботинок смерзшиеся сосульки, ржали над чем-то очень смешным. Но, как сказал бы Гриша с Дачи Ковалевского, «кошелек нашелся, но осадок-то остался».

Блин, кто такой Гриша?

Кто такой Гриша? Герка, вернее, Герман, мальчишка вообще-то нормальный.

Катрин была готова согласиться. Рослый для своих лет, широкоплечий пацан. Хрен знает, что из него дальше получится, но глаза у него красивые. И подбородок волевой.

Почему получится? Он и сейчас нормальный. В классе нет никого лучше.

Ох, двоечница ты наша! И что у тебя за «классовое» мировоззрение? Разве в классный журнал всех достойных мужиков мира запихнешь? «Клуб кинопутешественников» смотрела бы чаще.

Телепутешествия Катька смотрела редко. У нее были свои путешествия: среди ни с чем не сравнимого запаха старых книг, среди обложек-«рамочек», журналов «Всемирный следопыт», растрепанных томиков, с потерянными переплетами и замусоленными до дыр страницами. Бесконечная тропа среди тысяч таинственных названий и мудреных слов, писать которые грамотно девчонка так и не научится до старости. Эти бескрайние территории назывались Детской Плещеевской библиотекой.

Поскольку библиотека – вот она уже, несвоевременные мысли о мальчиках были немедленно забыты и, перемахнув через чугунный заборчик, Катька рысцой кинулась к невзрачной двери в Пещеру Чудес.

Пятиклассница Любимова числилась читателем-отличником (на растрепанном формуляре красовался наклеенный красный квадратик), и ей, как особе избранной, позволялось рыться в книжных сокровищах самостоятельно. Стеллажи библиотеки были плотно забиты разномастными томами. Некое подобие порядка соблюдалось только в читальном зале, куда индивидуалистка Катька захаживала крайне редко. Вообще библиотекари «Плещеевки» были личностями замечательными – ни во что особо не вмешивались, предпочитая заниматься собственными делами. Удивительные фонды старой, когда-то благотворительной, библиотеки все равно шли на списание.

Когда Катька рылась в книгах, ее великовозрастная Напарница могла думать о чем угодно. Собственно, можно было палить из пушек или включать на полную громкость еще не родившуюся Земфиру. Катька упоенно мыла золото и алмазы, и оторвать ее от этого занятия не смогла бы и Третья мировая война.

Катрин вяло размышляла: кто все-таки вздумал целовать пацана? Импульс был краткий, но отчетливый. Можно поклясться, что за секунду до этого у Катьки и мыслей подобных не было. А у тебя, товарищ сержант? Ты – еще та штучка. До педофилии докатилась, мерзавка? Ничего дурного не думала? Блин, считаешь, что недоказуемо, то и ненаказуемо? Ты как индивидуальность растворяешься, но что ты девочке оставляешь? Она и так, когда подрастет… А ты еще и целый склад отравляющих вещей несчастному ребенку в наследство подсовываешь. Нужно что-то делать.

Ух, ты, картинки какие! «Копи царя Соломона». Что такое «копи»? Кладбище? Вон скелет какой жуткий нарисован.

«В данном случае «копи» – это шахта с сокровищами. Бери, тебе понравится».

Кроме кладбищенских копей, Катька зацепила два выпуска древних альманахов «Мир приключений», две книжки сомнительной фантастики, изданных еще в сталинские времена, и относительно свежую книжонку с молодцеватым стрельцом на обложке. Стрелец, надо думать, вел неосознанную, но сугубо революционную борьбу с самодержавием Ивана Грозного. Впрочем, Катьку больше интересовала хорошо прорисованная пищаль в крепкой лапе стрельца. Испытывала интерес к оружию наша пятиклассница. Неужели тоже вновь приобретенное наследство?

Нагруженная сумкой с книгами, двоечница и интуитивный литературовед Катерина Любимова победно покинула старый особнячок библиотеки. На неделю пищи для ума хватит.

* * *

– Ребята, началась последняя неделя. Каникулы на носу, – сказала классный руководитель Екатерина Максимовна. – Всем напрячься. По русскому языку нам прямо сейчас предстоит решающая контрольная. Слышите, Кузин и Яковлев? Любимова, тебя это тоже касается. Вы уж постарайтесь, зачем нам в классе четвертные двойки?

Катя-Катрин уже напряглась. На перемене так стыкнулись с Ромкой Джамальединовым, что связку на запястье опять чуть не потянула. Ромка пальцы отшиб, но это его проблемы. Первый полез. А тебе, бывший сержант, аккуратнее нужно силу и возможности тела сопоставлять.

В некотором оживлении, завихрившемся вокруг Катьки, было виновато легкое изменение имиджа пятиклассницы. Нельзя сказать, что девчонка нереально похорошела после стрижки, но пацаны что-то этакое учуяли. Первые гормоны-подснежники начали лезть наружу. Заодно и две Маринки: Бобылева и Бондарева, признанные симпатяшки класса, начали на сумасшедшую Катьку нервно поглядывать. А вы, девицы, что думали? Конкуренция.

Русая челка, падающая на глаза длинными прядками, Катьке очень даже шла. По крайней мере Катрин была вполне удовлетворена новой прической. Катя сомневалась – с трудом привыкала к щекочущим нос прядкам. Еще больше сомневалась мама – уговорить ее позволить эксперимент стоило большого труда. «Девочкам косички идут, девочкам косички идут», – фу! А еще университетское образование. Но Катя-Катрин все-таки окончила четверть без двоек (по истории даже пятерка образовалась), и мама запретить стрижку не решилась. Правда, уже в парикмахерской, когда обнаглевшая Катрин потребовала «поднять затылок повыше, чтобы шея дышала», мама была так шокирована, что ее стало жалко. Тем более что хамоватая парикмахерша содрала за детскую прическу аж три с полтиной.

Ну, ладно. С контрольной по русскому разберемся. Тему подсказали заранее, и шпыняемая Напарницей Катя исписала несколько страниц сложными словами. Медленно исписала, пришлось бедняжку все время осаживать и притормаживать.

– После последнего урока никому не разбегаться, – возвестила Екатерина Максимовна. – Будет встреча с ветераном. Кузин, перестань корчить рожи. Все равно никого не напугаешь. Ветеран с фашистами сражался, как-нибудь твои обезьяньи ужимки переживет. Чтобы после ботаники все сразу сюда. К нам придет настоящий герой, – мальчикам послушать нужно обязательно, девочкам тоже не повредит. Чтобы были все до единого человека. Все, сейчас все мысли о диктанте.

Диктант Катька накорябала. Классная посмотрела ее работу сразу после сдачи тетрадок.

– Задержись, Любимова.

Катя-Катрин смотрела, как бегает над кривоватыми строчками стержень хищной красной ручки. И правда, как под огнем снайпера себя чувствуешь. Ручка-убийца оставила над листом три кровавых отметины. Классная вздохнула.

– Ну, уже лучше. Твердая тройка. Катя, я тебе сколько раз говорила, не спеши. Ну, куда ты вечно несешься, будто осой ужаленная? Я вас разве подгоняю? Кузин и тот успевает. Куда ты всегда гонишь?

Вперед. Чего на месте-то топтаться? Рассказа вы только обрывочек прочитали. А что дальше, никому и не интересно, да?

Вслух Катька благоразумно сказала:

– Я готовилась. Сейчас с математикой справилась, и время заниматься русским появилось. Вы меня простите, Екатерина Максимовна. Я, если два часа алгеброй с геометрией прозанимаюсь, потом не то что писать по-русски, уже и разговаривать нормально не могу.

– Что делать, Катюша. Вы уже не маленькие, нагрузка увеличивается. Отдохнешь за каникулы, и с новыми силами… Гуляй побольше, дыши свежим воздухом. Хотя ты и так много по улицам бегаешь. Наслышана я про твои подвиги. Голова не болит? Сколько раз вам говорили, в выселенные дома ни ногой.

– Это случайно получилось. Я больше туда не хожу.

Классная вздохнула, цену таким обещаниям она знала хорошо. Покосившись на девочку, Екатерина Максимовна неуверенно спросила:

– Катя, если не секрет, тебя кто так постриг?

– В парикмахерской. А что, нельзя было? – Несмотря на все старания, в голосе прорвался грозный сержантский рык. Катрин страшно не любила давления и критики в адрес своего внешнего вида. Начальство в отделе «К» и так задолбало. Ну, если майору и можно было иногда нахамить, то педагогу дерзить абсолютно неразумно, и Катрин быстренько смягчила: – Так удобнее, и возни меньше. Вам не нравится? Или в школе так ходить нельзя?

– Не то чтобы нельзя, – с некоторой неопределенностью ответила классная. – Несколько вызывающая прическа у тебя, Катя. Хм, ну пока завуч и директор претензий не предъявляли. Хотя я не понимаю – не мальчик, не девочка, – нужно ли так?

«Унисекс».

Что?!

– Ладно, за каникулы обрастешь, – решительно закончила Екатерина Максимовна. – Иди, Любимова. Про встречу с ветераном не забудь.

– Не забуду, – Катька подхватила свой боевой портфель и поскакала к двери.

– Стой, тезка! – Складывая стопкой тетради, классная глянула поверх очков. – Во-первых, перестань прыгать. Не первоклассница уже. Во-вторых, ты так и не сказала, где стриглась. Меня про твою прическу, представь себе, спрашивали.

– В Бродниковом переулке, – с недоумением сообщила Катька. – Тут через дорогу…

– А, знаю. Иди, иди.

Катька выскочила в коридор.

Классная что, тоже в парикмахерскую собралась?

«А ты как думала?»

Но она же старая! Ей же, наверное, уже за сорок?

«Глупости не городи. На ботанику опоздаешь».

С ветераном обманули. Героем Советского Союза он не был. Имел грузноватый Николай Николаевич два ордена Красной Звезды, орден Славы 2-й степени и полтора десятка медалей, – какие из них боевые, а какие юбилейные, рассмотреть было затруднительно. Чувствовал себя старший лейтенант в отставке неловко. Перед непоседливыми пятиклассниками он выступать явно не привык. Смущенно пристроил коленкоровую папку на учительском столе.

Екатерина Максимовна командно хлопнула в ладоши.

– Тихо всем! Николай Николаевич выкроил время, пришел нам рассказать о героических днях битвы за Москву. Человек он занятый – заведует 32-м автокомбинатом, который, между прочим, каждый день возит нам завтраки и обеды. Давайте послушаем. Кузин, я кому говорю!

Николай Николаевич откашлялся, пригладил порядком облысевшую макушку и начал:

– Битва за столицу, ребята, шла жестокая…

Катрин развлекалась тем, что пыталась разглядеть медали. По цветам колодок, к своему стыду, она ничего вспомнить не могла. Ну, медаль «За отвагу» наш Николаич заработал – серую колодку узнать нетрудно. Еще, кажется, «За боевые заслуги». Остальные «за города». Ну, и юбилейные, конечно.

Рассказывал Николай Николаевич плохо. То ли спутал пятиклассников с подготовительной группой детского сада (собственно, они не так уж и отличались), то ли просто не был хорошим рассказчиком. Класс впал в привычное школьное оцепенение. Катя раздумывала о том, как же это воевать в заснеженном поле в лютый мороз? Замерзнешь же мигом. Кузин ковырял в носу карандашом, – очевидно, конспектировал термин «мы окопались насмерть». Остальные развлекались мечтами о каникулах. Только Леночка Щукина, сидящая рядом с классной, дисциплинированно пялилась сквозь ветерана в плохо протертую доску.

Наконец Николай Николаевич изнемог и закончил:

– …Ну, а уж отбросив фашиста от Москвы, мы его гнали до самого вражеского логова – до Берлина!

«Угу. Безостановочно и с криками «Ура!».

Обрадованная Екатерина Максимовна подскочила:

– Спасибо, дорогой Николай Николаевич, за интересный и познавательный рассказ. Вот так, ребята, ровно тридцать четыре года назад начался разгром немцев под Москвой.

Класс очнулся и с энтузиазмом зааплодировал. Всем хотелось домой.

Екатерина Максимовна одобрительно кивнула и поинтересовалась:

– Может быть, у кого-нибудь будут вопросы?

Леночка Щукина подскочила и заученно пропищала:

– Николай Николаевич, скажите, пожалуйста, где вы начали войну и где закончили?

Ветеран показал пальцем на медаль:

– Закончил я войну под Берлином. Там, у зоопарка, меня в последний раз ранило. А начал я войну, ребята, аж двадцать второго июня. Наша дивизия входила в состав 8-го мехкорпуса. Так что, можно считать, приняли мы бой в самый первый день войны.

Опа! Вот тебе на!

Катя-Катрин подскочила, потом вспомнила и вытянула руку:

– Товарищ Николай Николаевич… Тьфу, Николай Николаевич, а вы в то время где служили? Случайно не в 34-й танковой дивизии? 64-й танковый полк не знаете?

– Знаю, – с удовольствием сказал ветеран, глядя на любознательную девчонку. – Служил я в 12-м отдельном зенитно-артиллерийском дивизионе, во взводе связи. Так что в 64-м танковом неоднократно бывал по делам службы. Знал лично его командира, Героя Советского Союза подполковника Васько. Слыхали про такого?

– Как же, – поспешно пробормотала Катрин. – Товарищ старший лейтенант, если вы из 12-го зенитного… Ваши батареи прорыв 2-й Ударной группы прикрывали?

– Не только прикрывали, но и непосредственно вошли в прорыв в составе Ударной группы. Между прочим, я в этой операции принимал личное участие. Мы тогда в Люблин прорвались. К сожалению, о той операции мало кто знает. А мы ведь фрицев до конца сентября держали. Считайте, целую немецкую армию на себя оттянули. А у тебя, девочка, в 8-м мехкорпусе кто-то из родственников воевал?

– Бабушка, – пробормотала Катрин.

– Бабушка? – изумился Николай Николаевич. – У нас женщин, считайте, и не было. Тогда армия была не то что потом. Кто в прорыв женщин брал бы? Только боевые части шли. 2-я Ударная группа – это, я вам доложу, сила была. Мало кто из тех людей в живых остался. Героическая операция была. Действительно, до последнего патрона в Люблине дрались. А как твоей бабушки фамилия?

Со всех сторон с интересом смотрели одноклассники. Екатерина Максимовна неуверенно улыбалась.

– Вы бабушку вряд ли знаете, – с трудом проговорила Катя-Катрин. – Она была прикомандирована к 64-му танковому полку. Обеспечивала подготовку прорыва, но сама на Люблин не пошла. Была такая группа под командованием танкиста лейтенанта Любимова. Я запомнила, потому что он наш однофамилец. Он у Васько тогда вроде порученца был.

– Женька Любимов?! Да я же его знаю! – ахнул Николай Николаевич. – Мы же вместе в Люблине на аэродроме в последние дни сидели.

– То есть как?! – Девочка двумя руками уцепилась за парту. – Он же в прорыв не пошел. Он после войны жив остался, я точно знаю.

– Так и я жив, – Николай Николаевич широко улыбнулся, блеснув золотыми коронками. – Мы вместе эвакуировались. Я с перебитыми ногами, а он с документами штаба. Женьку прямо на моих глазах подполковник Васько пообещал пристрелить, если тот приказ не выполнит. Это уже в последних числах августа было. Мы, считайте, чуть ли не последним самолетом, что с Люблинского аэродрома взлетел, эвакуировались. Васько тогда почти весь госпиталь вывез. Об этом тоже мало кто знает…

За окном уже стемнело. Только на гигантском скелете-стройке нового корпуса Третьяковской галереи вспыхивали синие огоньки электросварки. Екатерина Максимовна оставила ключ от класса, и девочка с Николаем Николаевичем сидели за первой партой.

– Операция была из ряда вон, – хрипловато повторил Николай Николаевич. – До сих пор не пойму, почему о ней так мало говорят. В сорок первом рейд на Люблин по всей стране гремел, боевой дух поднимал. А потом разве что между делом упомянут. У нас всегда так, – грузный мужчина посмотрел на девочку и поправился: – Нет, историки все правильно освещают, другие операции напрямую судьбу войны решали. Как говорится, каждый со своей колокольни глядит.

– Понятно, – Катька шмыгнула носом. – Война большая, про все операции не расскажут. Вот и про крымскую осаду не всегда все вспоминают. Там тоже… было.

– Это точно, – согласился Николай Николаевич и принялся разминать сигарету. – Кать, так как твою бабушку зовут? Здорово она тебе все рассказала. Ты молодец. А мои оболтусы ничего слушать не желают. Один хоккей на уме.

– Хоккей тоже хорошо, – улыбнулась девочка. – Пусть лучше клюшками стучат, чем гранаты швыряют. Хотя в свое время, может, и им придется. Бабушку мою Екатериной зовут. Меня в честь ее назвали. Жаль, она сейчас за границей работает, а то бы обязательно встретилась. Она о прорыве на Люблин очень часто вспоминает.

– Еще бы, – Николай Николаевич сунул незажженную сигарету в рот. – Такими делами гордиться нужно. Я, например, горжусь. Я тебе как умной девочке говорю. Ни медали, ни ордена я тогда не заработал. Зато горжусь. Все на восток пятились, а мы на запад рванули. Эх, что за парни были! А танки? Я, чтобы так танкисты работали, ни до, ни после не видел. Знаешь, как ходили они в контратаки под Люблином? Цвет армии, эх!