Текст книги "В Хангай за огненным камнем"

Автор книги: Юрий Липовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Надо «заболеть камнем!»

Миновав старый деревянный мост, «железный конь» Дашвандана вынес нас на правобережье Чулутын-гола. Перед нами распахнулась широкая, открытая всем ветрам долина, полого спускавшаяся к северу. Наша путеводная нить Чулутын-гол, вырвавшись на простор, спокойно змеилась среди белевших на солнце рыхлых речных отложений.

Остались позади приютившие нас тенистая вязовая роща и темная гряда гор с остроконечными конусами базальтовых лав. Слева, в километре от нас, среди зеленеющих высокогорных лугов призывно белели юрты. За ними по склонам пологого увала, обрамляющего долину с востока, мирно паслись отары овец. Природа дышала живительной теплотой и спокойствием.

Как магнитом потянуло нас к жилью, к людям, и вскоре мы уже с жадностью пили прохладный айраг, [43]43
  Айраг – кумыс, приготовленный специальным способом.


[Закрыть]время от времени отвечая на сдержанно-скупые вопросы хозяев. Они не только угостили нас всем, что было в юрте, но и снабдили вяленым мясом, сушеным творогом, бордогами и дали с собой бидон айрага. Это было приятно и главное кстати, так как запасы продуктов у нас подходили к концу. Выдержав положенное по степному этикету время, мы тепло распростились с аратами и снова отправились в путь.

Вначале газик быстро понес нас по накатанной, покрытой мелкой пестроцветной галькой дороге, но затем следы ее стали теряться из-за многочисленных промоин, образованных мелкими рукавами Чулутын-гола. Пришлось переключить мотор с третьей скорости на первую и двигаться черепашьим шагом. Кое-как преодолели зыбкие пески в расширенной части долины и, обретя под колесами твердую поверхность, остановились у главного русла Чулутын-гола. Ширина его в этом месте была около 10 м, а глубина такова, что всю реку можно было пройти в резиновых сапогах.

Прежде чем определить направление дальнейшего поиска, мы детально изучили строение и характер речной долины. Судя по несформированному профилю, она переживала фазу расширения и углубления вследствие активной боковой и глубинной эрозии. Этот продолжавшийся до настоящего времени процесс сопровождался интенсивным разрушением коренных горных пород, слагавших борта долины Чулутын-гола. Следовательно, в русловых отложениях должны были накапливаться минералы, обладающие физико-химической стойкостью к выветриванию, высокой твердостью и удельным весом, в том числе и интересующие нас пироп и хризолит. Следуя принятой методике, нужно было провести шлиховое опробование русловых отложений Чулутын-гола и ее боковых притоков. Так мы и поступили, идя вверх по течению и выбирая место для отбора проб.

Шлиховая проба берется в местах резкого уменьшения скорости водного потока и сбрасывания переносимого рекой мелкого обломочного материала. Геологи-поисковики знают, что такими благоприятными участками являются перегибы продольного профиля речной долины – ниже порогов и перекатов, места резкого расширения русла и крутых поворотов реки. Именно в таких местах происходит максимальное обогащение обломочного материала и промывка шлиховых проб дает богатый выход концентрата тяжелых минералов – шлиха.

Немаловажную роль в накоплении шлиха играют гранулометрический состав и степень сортированности обломочного материала реки. Как правило, наиболее продуктивными являются грубообломочные, малосортированные отложения с примесью глинистой фракции – галечники и крупнозернистые пески с галькой.

Наличие в русле Чулутын-гола песчано-галечных отложений уже обнадеживало. Выбрав место на речной отмели за крутым поворотом, приготовились взять первую пробу. Намсарай развязал свой рюкзак и вынул из него промывочный лоток, еще новенький, пахнувший свежим деревом. Выделанный из целого куска легкого и прочного тополя, он состоял из двух широких наклонных стенок, сходящихся посредине, и двух боковых, слабо наклонных, примыкающих к первым. Такой нехитрый инструмент, известный в практике как лоток «корейского типа», очень удобен в работе и позволяет промывать пробы весом до 20–25 кг. Сделал нам этот лоток старый русский умелец, человек с необычной и интересной судьбой.

Помнится весной, будучи в г. Дархане, мы с Мунхтогтохом заехали в местную геолого-разведочную экспедицию, работавшую на золото, надеясь раздобыть там промывочные лотки, без которых нельзя начинать шлиховые поиски. Свободных лотков у наших коллег не оказалось, но зато нам назвали мастера, делавшего их. Его мы нашли в русской деревушке за Дарханом, затерянной среди бескрайней монгольской степи. Звали мастера Василий Иванович Черкашин.

Кряжистый, с седой окладистой бородой, в ситцевой рубахе навыпуск и загнутых керзачах, Черкашин являл собой традиционный тип сибирского старателя-золотаря. В молодости он действительно занимался старательством, мыл золото в Забайкалье и на Колыме, работал шлиховщиком у геологов. Спокойная и размеренная жизнь с усыпляющей тишиной домашнего уюта была не по его натуре. Черкашин мог месяцами жить в тайге, засыпать у костра, слушая вечный шум леса, и радоваться всему тому, что давала ему матушка-природа. Может быть, вот эта неуемная душа таежника, властно звавшая в новые неисхоженные дали, потянула его в Монголию. Приехав сюда в далекие 30-е годы вместе с земляками-иркутянами, он промышлял пушного зверя, заготавливал лес, сколачивал рыболовецкие артели на Селенге, да так и остался здесь – обзавелся семьей, работал и помогал строить новую жизнь на полюбившейся ему монгольской земле. А когда пробил грозный час войны, Черкашин, как и другие «монгольские русские», ушел на фронт.

Огненными дорогами войны прошел полковой разведчик сержант Черкашин. Был трижды ранен, испытал все ужасы фашистских концлагерей и преодолел немало других нелегких испытаний, отмеренных ему судьбой. Только ничто не сломило его, не ожесточило душу, и сохранились в нем прежняя доброта и отзывчивость к людям.

Черкашин принадлежал к числу людей, которые помимо своей обычной работы всегда захвачены какой-то своей, присущей им страстью. Такой страстью у Василия Ивановича были различные поделки по дереву. Старательно подбирая различные виды деревьев, он искусно вырезал из них русские матрешки, фигурки животных, ложки и, наконец, вняв просьбам геологов, взялся за изготовление промывочных лотков. И делал он их так же основательно и вдохновенно, как и все остальное.

Передавая свою работу, он напутственно сказал нам на прощанье: «Дай бог Вам, ребятушки, найти свой камень самоцветный. Только дело Ваше такое, что надобно заболеть этим камнем по-настоящему, отдать ему всю душу и силы. Без этого фарт сам по себе не придет – поверьте уж мне, старому старателю. А нащот лотков-то не сумлевайтесь – не подведут они вас. Помяните еще добром старика Черкашина!».

Качество черкашинских лотков мы оценили уже раньше, при шлиховом опробовании долины Суман-гола. Правда, фарта у нас пока не было, хотя пироп и владел всеми нашими мыслями и сокровенными желаниями.

Может, здесь удастся зацепиться, думал я, глядя как Намсарай уверенно обрабатывал первую пробу. Погружая лоток в воду и равномерно потряхивая его качально-круговыми движениями, он взмучивал зерна легких минералов и сливал их с водой. При этом он внимательно следил за тем, чтобы не смыть полезные компоненты и довести материал в лотке до серого шлиха. Нельзя было перемывать пробу до черного шлиха, когда в ней сохраняются только рудные (черные) минералы – магнетит, ильменит и другие. Черный шлих нужен только при поисках золота, платины, касситерита, но не драгоценного камня. Однако все делалось, как полагается, и вскоре промытый до «серости» шлих тускло блестел на дне лотка. Просматривая его через лупу, я видел округлые зернышки мутно-белого кварца и рыжие песчинки полевого шпата, среди которых темнела роговая обманка да поблескивал на солнце янтарно-желтый циркон. Это был обычный набор минералов, и ни одного знака пиропа или хотя бы его спутника хризолита. Впрочем, это ведь только первая проба на Чулутын-голе!

Оставив Намсарая и подключившегося к нему Дашвандана заниматься шлихами, мы с Тумуром обследовали близлежащие коренные выходы. Они представляли собой невысокие, отпрепарированные ветром и водой останцы крутопадающих пород, состоящих из плотно сцементированных пестроцветных галечников.

– Похожи на конгломераты, встречавшиеся нам у Тариата, – промолвил Тумур, отбивая молотком образец.

Да, это были конгломераты нижнего девона, выделенные в 1966 г. В. И. Гольденбергом в тариатскую свиту по месту их нахождения. Эти породы – следы девонского моря, которое разливалось в Хангае 300 млн. лет тому назад. Оно размывало и разрушало берег с древнейшими породами, обломки которых отлагались вблизи береговой линии и цементировались песком и глиной. А потом, спустя миллионы лет, море отступило, и Хангай снова стал сушей. Мощные горообразовательные процессы смяли горизонтально залегавшие осадки в крутые складки, превратив их в плотные грубообломочные породы – конгломераты. В них запечатлелся состав пород, слагавших берега девонского моря. Здесь можно было найти древние плагиограниты и липариты, серо-зеленые туфы и сургучные яшмы.

Разговаривая друг с другом, мы незаметно проследили весь разрез толщи девона. В верхних частях разреза на вершине пологого увала нам встретились горизонты полимиктовых песчаников и алевролитов, переслаивающихся с темно-серыми глинистыми сланцами. В последних Тумуру посчастливилось обнаружить ископаемую фауну головоногих моллюсков-брахиопод, что представляло интерес для точного определения возраста этих отложений. И все же проделанный геологический маршрут не принес нам удовлетворения. По всему левобережью реки прослеживалась довольно однообразная по составу и спокойная в тектоническом [44]44
  Тектонические процессы – внешние и внутренние геологические преобразования, приводящие к различным нарушениям в земной коре (трещины, разломы, перемещение блоков).


[Закрыть]отношении толща девона.

Вернувшись на стоянку, мы застали там наших товарищей, только что закончивших шлихование. Они лежали ничком поверх спальных мешков, брошенных на каменистую отмель возле машины.

– Юч бахгуй (Ничего нет), – печально произнес Намсарай, завидев нас. – Во всех пробах пусто. Взгляните-ка еще сами, – махнул он рукой на выложенные в ряд брезентовые мешочки со шлихами, аккуратно подписанные карандашом.

Я просмотрел их под лупой и положил снова в мешочки. Теперь эти шлихи будут исследоваться под микроскопом в минералогической лаборатории. Может, в них и окажутся знаки пиропа, хризолита и других полезных компонентов, которые не всегда можно увидеть простым глазом и даже под лупой.

Обменявшись своими впечатлениями, мы вспомнили, что с утра еще ничего не ели. Пора было подумать об ужине. У геологов-полевиков бывают только завтрак и ужин. От обеда им приходится отвыкать и довольствоваться бутербродом, а то и сухарем, запивая его водой из ручья. За долгий день, проведенный в постоянном движении на свежем горном воздухе, геологи нагоняют зверский аппетит. А освежившись после маршрута в реке и отдав ей свою усталость, они особенно жаждут ужина. Не беда, что кругом ни единого кустика и нечем разжечь костер! Истинный полевик не растеряется и из любой ситуации найдет выход! И Дашвандан нашел его! Порывшись в своей машине, он извлек старую паяльную лампу, разжег ее, и через несколько минут чайник уже кипел. И пока мы пили крепко заваренный зеленый чай, Дашвандан умудрился приготовить еще и гурильте-хол – суп из тонко нарезанной вяленой баранины и солоноватой лапши. Я давно привык к этому излюбленному монгольскому блюду, но трудно привыкнуть есть без хлеба, так же как и пить соленый чай. После ужина устраиваемся на ночлег на речной террасе и, нырнув в свои спальные мешки, почти сразу же засыпаем.

Как много вдохновенных поэтических строк посвящено сну, сколько поэтов воспели его безмятежный покой и приятные сновидения! Еще А. С. Пушкин в одном из своих стихотворений писал:

 
«Я сон пою, бесценный дар Морфея,
И научу, как должно в тишине,
Покоиться в приятном крепком сне…».
 

И действительно, сон, особенно в поле, ощущаешь как великий дар, снимающий все напряжения минувшего дня и рождающий новые силы и бодрость. В крепком сне сновидения довольно редки, по в ту ночь на Чулутыне они не оставляли меня: снились какие-то фантастические скалы, лотки, выложенные в ряд вдоль реки, и, наконец, дед Черкашин, облаченный в длинный монгольский халат – дэл. Беззвучно смеясь, он вертел перед моим носом камешки величиной с грецкий орех, которые вынимал из своего лотка. Должно быть это были пиропы, но рассмотреть их я уже не успел, так как неожиданно проснулся. Кто-то молча, но достаточно энергично тормошил меня, явно призывая к пробуждению. «Неужели опять потоп?!» – пронеслось в голове. Высунув мгновенно из мешка голову, я увидел возбужденное, будто на охоте, лицо Дашвандана. Прижав палец к губам в знак молчания, он кивнул в сторону реки и устремил туда свой взгляд. Присмотревшись, я разглядел в серой предрассветной пелене силуэты каких-то животных. Вот они подошли ближе, и я смог разглядеть их горделивую осанку и громадные, закрученные кренделем рога. Где я уже видел эти прекрасные рога? Ну, конечно же, на горных перевалах, где они украшали верхушки священных обо. Так, значит, это архары! Спасибо тебе, Дашвандан, что доставил мне радость самому увидеть этих экзотических животных в естественной, первозданной обстановке, а не в зоопарке.

Затаив дыхание, мы следили за архарами, которые преспокойно спустились к реке и жадно пили воду. Внезапно какой-то звук заставил животных резко встрепенуться и прекратить свое занятие. Махнув нам на прощанье своими великолепными рогами, они стремглав бросились за своим вожаком и вскоре исчезли в ближайшем распадке.

«Не спеши, когда цель наметил!»

Опробование среднего течения Чулутын-гола в последующие два дня не принесло желаемых результатов. Такая же неудача постигла нас и при шлиховании мелких боковых притоков реки. Теперь все внимание следовало сосредоточить на самом крупном ее притоке, обозначенном на карте как Шаварын-гол (Глинистая река). Этот приток брал свое начало в районе урочища Шаварын-царам, расположенного в 20 км к западу от реки Чулут.

С геологической точки зрения, долина Шаварын-гола была интересна тем, что именно здесь проглядывался по аэроснимкам крупный разлом субширотного направления. А если это так, то с ним могли быть связаны излияния базальтов и объекты наших поисков – вулканические жерла.

Итак, следовало настойчиво продолжать поиски и быстрее определиться с перспективами района Чулутын-гола. От наших результатов, от того как скоро мы най-дом перспективную на пироп площадь, зависело дальнейшее направление работ нашей партии. Время нас поджимало, и я невольно поторапливал своих товарищей, которые, однако, не разделяли моих волнений. На мои призывы убыстрить наш рабочий ритм Тумур философски заметил: «У нас в пароде говорят: не спеши, если ты ничего еще не успел сделать. Тем более, не спеши, если удалось сделать что-то стоящее. Совсем не спеши, когда цель еще только наметил».

– Разве спешить так плохо, Тумур?

– Поспешность часто переходит в суетливость, а это уже, по старомонгольским представлениям, один из пороков. Вы видели, конечно, наши ритуальные маски во дворце-музее Богдо-гегена. [45]45
  Богдо-геген – глава ламаистской церкви в дореволюционной Монголии.


[Закрыть]Страшные такие изображения домашних духов с оскаленными клыками, увенчанные пятью черепами. Они призваны изгонять из жилищ злых духов – носителей пяти пороков (по числу черепов на масках). Эти пороки – трусость, жадность, зазнайство и суетливость. Есть и еще одна человеческая слабость, – усмехнулся в усы Тумур, – это чрезмерная увлеченность женщинами. Забыл, как это называется по-русски. Так что не волнуйся и не спеши – дней в году много, – смеясь, Тумур закончил свою речь старой монгольской поговоркой.

Золотое все же это правило – не спешить, рожденное в бескрайних просторах Азии и испытанное временем. Только здесь, кажется, начинаешь постигать весь его глубокий смысл.

Когда наблюдаешь со стороны за работой монголов – моют ли они шлихи или копают канавы, то вначале воспринимаешь их рабочий ритм как замедленную киносъемку. Поражает неторопливость движений, которые кажутся вначале вялыми, даже ленивыми. Потом уже убеждаешься, что работа выполняется четко и основательно, с экономным расходованием сил, без траты времени на разговоры и привычные нам перекуры. А когда монгол садится на своего легкого степного скакуна, он преображается. Куда деваются прежняя флегматичность и медлительность! В нем вскипает горячая кровь предков-кочевников, предков-воинов, и он самозабвенно отдается безудержной и быстрой, как ураган, гонке. Та же жадная потребность к стремительному движению охватывает монгола, когда он садится за руль «железного коня» или штурвал огромной, как гаруди, [46]46
  Гаруди – мифическая птица.


[Закрыть]«железной птицы», ибо в душе он всегда остается всадником.

Дашвандан не исключение из лихого племени монгольских шоферов. И он доказал это еще раз, как только мы покинули стоянку и помчались с ветерком по ровному, как асфальт, участку долины. Вот и цель нашего маршрута: мы напротив устья Шаварын-гола. Он в 50 м от нас, на противоположном берегу Чулутын-гола, куда нам предстояло переправиться.

Переправа не вызывала у меня опасений, ибо мы уже несколько раз форсировали Чулутын-гол вброд. Поэтому я спокойно отнесся к тому, что Дашвадан сходу направил машину в воду. Вначале все было нормально: ГАЗ-66 уверенно продвигался по твердому грунту, но на середине реки передок машины вдруг угрожающе накренился, а затем провалился но фары в воду. Мотор в последний раз надрывно взревел и захлебнулся. Все наши попытки вытащить машину своими силами были тщетны: передние колеса еще больше зарывались в глинистый грунт. Да, положение, в котором мы очутились, казалось ужасным и ужасным по собственной вине. Я ожидал справедливых упреков в свой адрес и Дашвандана, но не услышал их. «Поспешили», – только и сказал Тумур, когда мы, провозившись свыше двух часов у беспомощной теперь машины, мокрые и усталые, присели на галечную отмель.

Обсудив создавшееся положение, решили идти к ближайшему аилу, [47]47
  Аил – группа юрт.


[Закрыть]находившемуся в 5 км отсюда. Туда иногда заезжают машины, идущие из Цэцэрлэга в Тариат. Возможно, какая-нибудь и появится там на наше счастье. Главное, как говорит Тумур, не спешить и не торопить своим нетерпением события. И даже добравшись за помощью до ближайшего аила и войдя в первую попавшуюся юрту, не говори о цели своего визита. Сначала попей чаю и отведай нехитрую пищу аратов. Затем покури или понюхай монгольского табаку, справься о здоровье хозяев, узнай, как прошла у них весновка и какой был нагул у скота. Расскажи обо всем, что ты слышал или читал, и рассказанные тобой новости скоро обойдут все юрты и всю округу. Такова степная традиция! Конечно, теперь араты читают газеты и познают мир, слушая радиоприемники и транзисторы, но ничто им не может заменить живого общения с людьми. К тому же орос мэрэгжилтэн [48]48
  Орос мэрэгжилтэп – русский специалист.


[Закрыть]– редкий и почетный гость в степи, и его хочется расспросить о многом. Есть ли юрты в Советском Союзе и чем они отличаются от монгольских? Какое небо над Ленинградом и правда ли, что река Нева так же грешит наводнениями, как Тола? Верно ли, что монгольские кони прошли по всем фронтам минувшей войны и пили победной весной воду из Рейна? Вот так, неторопливо беседуя с аратами, незаметно обмолвись о своей беде. И твоя тревога будет услышана и понята, потому что люди, где бы они ни были, должны понимать и выручать друг друга. Если они настоящие люди! И вот без лишних слов молодой арат оседлал коня и, несмотря на сгущавшиеся сумерки, поскакал к большой дороге, чтобы «заарканить» там «железного коня».

Нам повезло: утром подъехала машина, новенький ЗИЛ-130, взявшая на себя функции скорой технической помощи. После короткого чаепития (на дорожку!) мы выехали на ЗИЛе к месту нашей аварии. Прибывший к нам на выручку шофер оказался веселым и общительным парнем, неплохо говорившим по-русски. По дороге он охотно рассказывал о своей работе и несколько сдержанно о себе.

У него обычная биография нового поколения монгольской молодежи. Сын хангайского арата, он с детства пас скот, а затем служил в армии, где и приобщился к технике, которая определила его дальнейший путь. После окончания училища механизаторов работал на стройках Дархана бок о бок с советскими специалистами, строя город интернациональной дружбы. Теперь езда стала его главной профессией, делом всей жизни. Он мчит на своей машине в любое время суток и в любую погоду, мерзнет суровой зимой, преодолевая снежные заносы, а летом парится в раскаленной кабине, когда температура достигает 40 °C. Это стало уже привычным, а главная забота – добраться и доставить по назначению грузы, которые так ждут в далеких сомонах.

– Не надоели ли постоянные разъезды? – спрашиваю я его.

– Нет, – отвечает он с подкупающей искренностью. Когда любишь свое дело, оно разве надоест? А езда у нас в крови! Вы, геологи, тоже мотаетесь, как и мы. И хотя дело у нас разное, а дорога свела одна.

На вопрос, что такое счастье, он задумывается и еще крепче сжимает баранку, словно в ней и заключено оно.

– Митикуй (Не знаю), – смеется он. – Еду в рейс – радуюсь дороге и встрече с людьми. А когда дело сделано, радуюсь возвращению домой. Может, в этом и есть мое счастье.

Когда мы подъехали к Чулуту, он ловко вытащил тросом нашу затонувшую машину и помог Дашвандану завести ее. Вот и все, теперь наши дороги снова расходятся. Что можно сказать друг другу на прощанье?

– Сайн явараай! (Счастливого пути!).

К работе приступили сразу же по прибытии на Шаварын-гол. Дабы больше не рисковать машиной, оставили ее на стоянке, а сами, перейдя Чулут вброд, вышли к ее притоку Шаварын-голу. От устья притока пошли вдоль его открытого и пологого берега, усеянного разноцветной галькой. Вода в реке была мутная, с буроватым оттенком, вполне оправдывающим ее название. Судя по заметному содержанию глинистого компонента в аллювии, где-то на своем пути река размывала глинистые отложения. Возможно, что этим где-то и является таинственное урочище Шаварын-царам, связанное с рекой единым названием.

Первую пробу взяли на песчано-галечной косе, в 200 м выше устья. Она вся была переполнена темноцветными минералами – пироксенами и ильменитом, среди которых пестрел яркой и сочной зеленью хризолит. Неужели удача? Поочередно работая лотком, «ползли» вдоль реки, жадно вглядываясь в каждый промытый шлих и находя в нем подтверждения еще и еще. Хризолит присутствовал во всех пробах. Он был прозрачный, как стеклышко, и крупный, гораздо больше найденного нами в некке на Чулутын-голе. Хорошо окатанная и гладкая, как у леденца, поверхность зерен хризолита указывала на длительность его переноса рекой и удаленность источника сноса.

На следующий день мы работали уже всей командой. Даже невозмутимому Дашвандану передался наш азарт, и он начал помогать Намсараю мыть шлихи. Наряду с опробованием русловых отложений Шаварын-гола решили обследовать водораздельные части долины. Вооружась геологическими молотками, с накинутыми на плечи рюкзаками отправились в маршрут: я – по левому борту долины, Тумур – по правому.

Поднявшись по крутому склону, покрытому крупноглыбовым делювием, я вышел на скальные выходы вроде бы уже знакомых девонских конгломератов, только здесь они были не похожи на себя! Какими-то гигантскими тектоническими силами эти породы были поставлены круто, почти вертикально, смяты и раздроблены. Помимо колоссальных деформаций обнажившиеся породы претерпели и значительные вещественные изменения. Последние выражались в значительном окварцевании и присутствии по трещинам корочек кальцита и фисташково-зеленого эпидота.

Переходя от одного обнажения к другому и записывая по ходу в полевой дневник свои наблюдения, я всюду встречал то же самое: интенсивно деформированные и гидротермально измененные породы протягивались в субширотном направлении по всему левому борту долины, совпадая с дешифрированным на аэроснимке разломом.

Полоса измененных пород имела в ширину не менее 3 км и переходила на правый берег реки. Перебравшись вскоре туда, я нашел Тумура радостно возбужденным, подобно охотнику, напавшему на след выслеживаемого зверя. Да, сбывались наши предположения: наличие Шаварын-гольского глубинного разлома становилось явью. Мы не обманулись в своих надеждах и потом, когда эта контролирующая структура стала путеводной дорогой к месторождению.

Солнце, казалось, замерло в зените, не было спасенья от его прямых беспощадных лучей. Невзирая на это, мы продолжали какое-то время идти, прослеживая зону разлома.

Спустившись, наконец, в долину, мы с успоением припали к мутной и тепловатой воде. Окончательно придя в себя, начали осматривать речные отложения, пытаясь найти в них подтверждение нашим догадкам. И к нашей радости нашли среди речных отложений полуокатанные обломки смоляно-черных пород. Ими оказались эруптивные брекчии, уже знакомые нам по Чулутскому некку и содержащие глубинные включения оливиновых бомб.

Значит, есть все предпосылки для открытия в зоне Шаварын-гольского разлома нового некка! Но будет ли в нем найден пироп?

И здесь последнее слово сказал Намсарай! Все девять проб у него оказались удачными – недаром девятка у монголов – самое счастливое число. Забыв обо всем, мы сгрудились возле отмытых шлихов, торопясь разглядеть их в последних лучах заходящего дневного светила.

Под увеличительным стеклом лупы проплывали зеленые россыпи хризолита, среди которых горели крохотными огоньками «знаки» оранжево-красного граната. Неужели пироп? Это предстояло проверить в лаборатории. Желанная ниточка была найдена: и Шаварын-гольский разлом, и породы, принадлежащие пока неведомому вулканическому жерлу, и хризолит в шлихах, и в конечном итоге гранат, предположительно пироп. «Может, стоит потянуть за эту нить сейчас, когда мы так близки к открытию?», – подумал я. И словно читая мои мысли, Тумур сказал: «Не спеши, когда цель намечена».

Он был прав – перспективная площадь для постановки поисковых работ была найдена, и можно было возвращаться к своим. Оставалось заехать на обратном пути к сказителю Дашцэрэну, чтобы услышать от него легенду об огненном камне.