Текст книги "Формалин (СИ)"

Автор книги: Юрий Нестеренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

В общем, я на полную катушку наслаждалась своей новой жизнью. Той, о какой когда-то мы мечтали с Хуаном и которую я вела теперь без него.

Но даже он вспоминался мне теперь все реже.

Так прошло почти одиннадцать месяцев. И вот настал день, который для меня лично не значил совершенно ничего, но который очень много значил для Эмили. Годовщина аварии. День смерти ее отца. Во время первой годовщины Эмили – тогда еще настоящая – находилась в клинике, но я рассудила, что вторую годовщину мне все же следует отметить походом на кладбище. Хотя я не вела абсолютно никакой светской жизни, не попадала на страницы таблоидов, не завела себе новых друзей, не говоря уже о том, чтобы восстанавливать отношения с прежними друзьями Эмили (так было для меня не только безопаснее, но и комфортнее – передо мной был открыт весь мир, и я не нуждалась ни в утешителях, ни в развлекателях) – я все же решила исполнить этот ритуал на случай, если кто-нибудь все-таки ждет от меня этого.

Известно, насколько Эмили Харбингер была привязана к отцу, и будет логично, если она принесет пару цветов ему на могилу в день его смерти. То есть, конечно, на самом деле ничего логичного в этом нет – по сути все такие ритуалы совершенно бессмысленны, мертвым уже ничего не нужно, а живым это лишь бередит раны (если таковые есть) либо попусту отнимает их время. А уж если вспоминать покойного, то делать это можно в любом месте – совсем не обязательно идти для этого туда, где зарыт его прах, не имеющий уже ничего общего с живым человеком. У меня, к примеру, никогда не возникало желание сходить на могилу Хуана, даже если бы таковая и была (а ее, разумеется, не было – власти, очевидно, дожгли в крематории то, что еще оставалось после пожара, как поступают со всеми невостребованными трупами). Но поди объясни все это тем, кто ждет от тебя именно такого. Проще уж потратить сорок минут.

Ради такого случая я даже надела черную юбку и туфли вместо своих любимых джинсов и кроссовок, но приехала, конечно, на своем ярко-красном «феррари». На кладбище было тихо и практически пусто, как обычно и бывает в таких местах. Беззаботно пересвистывались птицы и сновали под ногами белки, совершенно равнодушные к человеческой скорби, реальной или притворной. Из людей я заметила лишь пару рабочих в комбинезонах, копавших свежую могилу в отдалении, да пожилую леди во всем черном (даже в старомодной шляпке с вуалью), сидевшую на скамейке в тени кипарисов.

Я подошла к могиле с двойным надгробием: «ДЖОАН ЧЕЛСИ ХАРБИНГЕР, любимая жена и мать – РЕДЖИНАЛЬД НИКОЛАС ХАРБИНГЕР, любимый отец», и положила цветы на мраморную плиту, попутно отметив, что на ней нет ни пыли, ни птичьего помета – значит, за могилой кто-то приглядывал. Возможно, это входило в обязанности кладбищенского сторожа а может, существовал нанятый еще Эмили человек, ежемесячно получавший за это скромную плату – меня подобные мелкие расходы не заботили, и я не проводила их ревизию.

Никаких журналистов – или кто там еще мог наблюдать за Эмили Харбингер, пришедшей почтить память отца – в пределах видимости по-прежнему не было, как я и предполагала – помимо всего прочего, им пришлось бы торчать здесь целый день, ведь никто не знал, когда именно я приду и приду ли вообще. Дронов в воздухе тоже не было – кажется, кладбища для них запретная зона. Но в наше время ни в чем нельзя быть уверенным до конца – кто знает, не припрятана ли вебкамера где-нибудь среди веточек кипариса. Так что на всякий случай я постояла еще минуты три, изображая скорбные раздумья, и даже коснулась пальцами букв «любимый отец». Затем с чувством выполненного долга повернулась и пошла обратно к выходу.

– Эмили!

Я обернулась. Ко мне обращалась та самая леди в черном, сидевшая на скамейке. Теперь она встала и подходила ко мне.

Теперь я разглядывала ее внимательнее, мысленно выругав себя за то, что не уделила ей должного внимания раньше. Лет пятидесяти пяти, сухощавая, невысокая, но кажущаяся выше из-за прямой, как палка, осанки. Строгий взгляд из-под полуопущенной вуали, сухие губы без косметики поджаты словно бы в гримасе вечно оскорбленной добродетели. Хотя я пересмотрела все фотографии, относящиеся к жизни Эмили, какие смогла найти, я была уверена, что никогда не видела ее прежде. А память на лица у меня хорошая, в трущобах это вообще полезное качество. Во всяком случае, ни на журналистку, ни на чьего-либо агента она уж точно не походила, но – внешность бывает обманчивой. Мне вспомнился английский сериал про мисс Марпл, хотя это, конечно, выдумка…

– Ты не узнаешь меня, не так ли? – она приподняла вуаль еще выше, совсем задрав ее на шляпку.

Я по-прежнему готова была ответить отрицательно – и собиралась в крайнем случае сослаться на последствия травмы – но тут мне показалось, что в верхней части ее лица все же есть смутное сходство с кем-то, кого я видела – но с кем?

– Я тетя Дженни, – пояснила она, ничуть, похоже, не удивленная моей «забывчивостью». – Сестра твоей матери.

Ах вот оно что. Да, теперь я поняла, что ее глаза и нос выглядят, как у Джоан. Не требовалось даже делать особую скидку на возраст – на последнем фото матери Эмили, которое я видела, она была уже сильно изнурена болезнью и выглядела намного старше своих лет. И все же я могла поклясться, что мне не попадалось никаких упоминаний о тете Дженни!

– Твой отец не хотел, чтобы мы общались, – продолжала она, – Мы с ним были… не в очень хороших отношениях.

– Тем не менее, вы пришли сегодня почтить его память? – не удержалась я. Или поторжествовать над мертвым врагом, добавила я про себя. Впрочем, скорее всего причина была не в том и не в другом – она просто воспользовалась благовидным предлогом, чтобы встретиться со мной. Встретиться лично, наедине, не прибегая к телефону и электронной почте.

Она открыла рот, и я подумала, что сейчас услышу что-нибудь вроде «Христос велел прощать!», но она выдала не настолько фарисейское объяснение:

– Здесь похоронен не только он, но и Джоан.

– Сегодня не ее годовщина.

– А разве о близких надо помнить только в годовщины? – возразила она и после короткой паузы добавила: – Ты ведь помнишь о нем не только в этот день?

Я не знала, какого ответа от меня ждут, и предпочла счесть вопрос риторическим.

– Ты все еще тоскуешь по нему? – продолжила она.

– Он был моим отцом, – ответила я. – И… я не знаю, что там произошло между вами, но для меня он на протяжении многих лет был самым близким человеком. Пожалуй, даже единственно близким, – настоящая Эмили, скорее всего, ответила бы именно так.

– Ты ведь не была здесь год назад?

А ты и тогда меня тут караулила? То есть, конечно, не меня, а Эмили…

– Я была в клинике, – ответила я вслух. – Проходила курс терапии, который помог мне преодолеть последствия аварии.

– Психические последствия? Ведь физически ты оправилась гораздо раньше?

– Тетя Дженни, – произнесла я уже тоном, призванным поставить ее на место, – как говорится, при всем уважении, ты не мой врач. Теперь я в порядке, и это все, что тебе следует знать.

– Да, конечно… но… Эмили, пойми меня правильно – я просто хочу тебе помочь. Пока он был жив, я не пыталась ничего тебе рассказать, потому что дала ему слово. Но теперь – ему это уже не повредит, а тебе позволит… тосковать не так сильно. Потому что твой отец был… не очень хорошим человеком. Я понимаю, что ты любила его, но не стоит его идеализировать.

Эмили, вероятно, на этом месте должна была заявить, что не желает этого слушать, и поспешно уйти. Но я, конечно же, хотела знать все, что расскажет, тетя Дженни. Это могло быть важно.

– 25 лет назад, – продолжала она, – когда твоя мама была уже очень больна, он нанял для нее сиделку. Я тогда часто приезжала проведать Джоан, но, конечно, я не могла ухаживать за ней постоянно. А он уж тем более был на это неспособен. Так что само по себе это было, конечно, правильное решение. Но весь вопрос в том, кого он нанял. Не нормальную патронажную сестру с документами и рекомендациями, нет. Какую-то мексиканку. Нелегалку. Ты ее, конечно, не помнишь, тебе было всего два года… Ну, сама знаешь, сколько стоят в этой стране, – она, очевидно, имела в виду Штаты, – любые медицинские услуги. А той девке можно было платить гроши. К тому же она говорила, что училась на курсах медсестер – там, у себя в Мексике. Врала, наверное – иначе почему она не осталась работать там? В общем, он, то есть Реджинальд, решил сэкономить на умирающей жене – что, по-моему, уже характеризует его определенным образом. Хотя четверть века назад он еще не был таким богатым, как потом – его бизнес только раскручивался, но все равно… А может быть, для него уже и тогда деньги были не главным. Просто он знал, что эта девка согласится на все, и в случае чего не пойдет в полицию, чтобы ее не депортировали. Ну, ты понимаешь, что я имею в виду.

Еще бы мне, выросшей в трущобах Тихуаны, не понимать.

– И вот однажды, – продолжала тетя Дженни, – я в очередной раз приехала навестить сестру и застукала их вдвоем. Твоего отца и эту девку, я имею в виду.

– Это было изнасилование? – холодно осведомилась я.

– Хуже!

– Хуже?

– Они занимались этим, как я поняла, далеко не в первый раз, и по полному взаимному согласию. Я не берусь судить, кто из них кого соблазнил первым. Очень может быть, что это была она, мечтавшая подцепить богатого американца, который вот-вот станет вдовцом. Но даже в этом случае, он-то хорош! Можно сказать, прямо через стенку от умирающей Джоан! И кстати – очень может быть, что она, то есть эта мексиканская шлюха, собиралась ускорить эту смерть. Уж ей-то, как сиделке, это было проще простого! А он… я, конечно, не могу знать этого наверняка, но он вполне мог знать или хотя бы догадываться об этих ее планах. А то даже и прямо подталкивать ее к этому – это, мол, эвтаназия, а не убийство…

– Меня интересуют факты, а не твои предположения, – холодно перебила ее я.

– А факты таковы, что я, разумеется, потребовала, чтобы эта шлюха убиралась навсегда – не только из дома, но и из страны. Чтобы он заявил на нее в иммиграционную службу, и ее депортировали. Иначе о том, чему я стала свидетелем, станет известно всем. И даже если полиция не найдет признаков покушения на убийство, этот скандал разрушит его репутацию, а следом и его бизнес. Ему было некуда деваться, и он пообещал. Я потребовала, чтобы он позвонил и доложил о ней при мне. И тогда, вообрази себе, эта сука бухнулась передо мной на колени и принялась умолять меня этого не делать. Сказала, что они любят друг друга, что он обещал жениться, и что она… беременна от него. Ну, это ж у них всех любимая тактика – любой ценой родить в Америке! А потом пускай хоть депортируют, лишь бы их выблядок автоматом получил гражданство. А как вырастет – перетащит сюда и шлюху-мамашу, и всю ее родню, чтоб они тут жировали на наши налоги… Ну, с этим-то у нее не выгорело. Вышвырнули обратно в Мексику, как миленькую. Но и Реджинальд взял с меня слово, что я никогда никому не расскажу, особенно тебе, когда ты вырастешь. Что я честно и выполняла, но раз уж теперь он мертв…

Реджинальд. Мне мешало догадаться это имя.

Но полное имя отца Эмили – Reginald Nicolas Harbinger.

R. N. Все та же дурацкая манера гринго сокращать имена до инициалов.

Читается «АрЭн».

Арон[12]12
  По-английски имя Aron читается [ærən] – примерно как Эрэн. Разница между начальным «эр» и «ар» достаточно невелика, чтобы мексиканский акцент матери Анхелины сделал ее неразличимой.


[Закрыть].

Теперь я поняла, что так поразило Моррингтона, когда он сделал анализ моей ДНК. И ведь, главное, он практически проговорился, когда сказал, что сперва подумал, будто перепутал образцы – мои и Эмили. И даже верно угадал подоплеку всей истории. Но спохватился и не стал открывать мне правду. Побоялся, что я откажусь от плана, предусматривающего убийство моей единокровной сестры? Если так, он явно переоценил мою сентиментальность. Любая проститутка из трущоб Тихуаны была для меня в большей степени сестрой, чем Эмили – мать ее – Харбингер. Или он просто предпочел приберечь тайну на всякий случай, еще не зная, как она сможет пригодиться в будущем? Зато теперь понятен был его оптимизм по поводу (не)возможности осложнений. Мой искусственный химеризм оказался предельно близок к природному… Что ж – в конечном итоге все, пожалуй, устроилось неплохо.

В конечном итоге.

Я вновь перевела взгляд на тетю Дженни, поняв, что пропустила ее последние фразы. Кажется, она говорила что-то на тему «вот, теперь ты знаешь правду о своем отце…»

Ты даже не представляешь, насколько ты права, подумала я.

– И? – произнесла я вслух, глядя ей в глаза. – Чего ты от меня хочешь? Денег? Надеешься шантажировать меня так же, как моего отца?

По тому, как сперва сузились, а потом в притворном возмущении расширились ее глаза, я поняла, что попала точно в цель.

– Эмили, как ты можешь так говорить! Ведь я же спасла тебя! Если бы не я, эта шлюха женила бы его на себе, и все досталось бы ей и ее ублюдку! А ты получила бы только жалкие крохи!

– И теперь, – кивнула я, – ты ждешь, что я отблагодарю тебя за твою трогательную заботу обо мне и моей матери.

Черт, я была так зла, что проговорилась! К счастью, она не поняла, о ком речь:

– Джоан, конечно, получила надлежащий уход, но увы – спасти ее было уже нельзя. Хотя все-таки благодаря мне она прожила так долго, как было возможно. Я не дала им убить ее раньше времени.

– Дольше промучилась, ты хочешь сказать. А знаешь что, тетя Дженни? Я думаю, ты вовсе не любила свою сестру. Я думаю, что ты жутко завидовала ей, потому что это ты хотела отхватить себе молодого перспективного бизнесмена, а он сделал выбор в ее пользу. Когда ты узнала о ее болезни, ты зачастила к ним в дом, думая, что это твой второй шанс. Но тут на пути у тебя встала… эта мексиканка. Опять облом! Обидно, да? – по ее лицу я снова поняла, что все угадала правильно. – А третьего шанса у тебя уже не было и быть не могло. Отец возненавидел тебя. И все, что тебе осталось в утешение – это та ежегодная сумма, которую он отстегивал тебе за молчание. Уже не потому, что боялся повредить своему бизнесу. Потому, что не хотел расстраивать меня. Но он умер, и краник закрылся. Поэтому ты караулишь меня второй год подряд в надежде хоть как-нибудь открыть его снова. Но знаешь что? Мне абсолютно плевать на любые твои разоблачения. Можешь опубликовать их хоть в Wall Street Journal. Как ты совершенно справедливо заметила, мой отец мертв, и повредить ему ты не можешь уже ничем. А больше твои сплетни четвертьвековой давности не интересны уже никому. Так что очень надеюсь, что вижу, слышу и… обоняю тебя в последний раз.

Я развернулась и пошла прочь, зная, что она не посмеет за мной последовать. И все же, подумала я с усмешкой, пристегиваясь в своем «феррари», кое за что ее можно было бы поблагодарить: теперь я окончательно удостоверилась, что все сделала правильно. Не то чтобы я и раньше хоть сколько-нибудь комплексовала по этому поводу, но теперь я знала, что заняла это место по праву. Не только по праву сильного или хитрого, которое только и признается в трущобах. Но и по праву, отобранному у меня 25 лет назад, еще до моего рождения.

Жаль, продолжала усмехаться я, выруливая на шоссе (и теплый ветер, таки да, трепал мои уже изрядно отросшие волосы), что нельзя продать этот сюжет телевизионщикам. Это же прямо готовый сериал. Вот только в сериалах разлученные в детстве сестры в финале счастливо воссоединяются. В жизни все происходит немного по-другому.

Впрочем, в каком-то смысле можно сказать, что мы с Эмили как раз-таки счастливо воссоединились. С биологической точки зрения.

И об этой биологии мне вскоре пришлось вспомнить.

Я получила е-мэйл от Моррингтона.

К этому времени я уже и думать о нем забыла. Прошло уже тринадцать месяцев моей новой жизни, и эти месяцы были столь насыщены, что все, что было раньше, отошло на далекий-далекий задний план, словно даже и было вовсе не со мной, словно я просто когда-то давно прочитала об этом в книжке. Я даже не помнила уже точную дату операции (в отличие от дат, связанных с жизнью Эмили, я ведь не зубрила ее специально). Я уже полностью привыкла к своей новой внешности, а об изменениях, все еще происходящих у меня внутри, не задумывалась. Мое здоровье не давало мне поводов задумываться об этом.

Так что это письмо стало для меня, как говорится, громом среди ясного неба.

«Боюсь, у меня для тебя не очень хорошие новости, – писал он (когда врач говорит «не очень хорошо», это значит, что все хуже некуда). – Как ты знаешь, я продолжаю хранить образцы тканей донора, – очевидно, таким образом он обозначает плавающее в формалине тело Эмили, подумала я, но дальше он уточнял: – В том числе в виде живых культур клеток. Я наблюдаю за процессами, происходящими в этих культурах, поскольку они во многом аналогичны тем, что происходит in vivo, т. е. в твоем организме. К сожалению, в последнее время эти процессы свидетельствуют о развитии той же болезни, от которой умерла мать донора. (Моррингтон явно избегал употреблять в письме имена и названия, по которым можно было бы определить, о ком речь, но я, выучившая биографию Эмили, помнила, что речь идет о боковом амиотрофическом склерозе. Однако до сих пор для меня это был просто абстрактный набор слов, который надо зазубрить, и не более чем.) Предрасположенность к этому заболеванию передается генетически, так что такой вариант был возможен, хотя я и надеялся, что этого не произойдет. Это не означает, однако, что с тобой непременно случится то же самое! Поведение клеток in vitro и in vivo не всегда тождественно, поскольку в первом случае мы имеем дело с гомогенной клеточной культурой, – он, похоже, решил подавить меня своей латынью, – а во втором ткани и органы взаимодействуют между собой сложным образом. А в твоем случае – еще более сложным. Поскольку этот случай уникален, никаких теоретических прогнозов давать нельзя. Ты должна как можно скорее прибыть в клинику для полного обследования. Я уверен, что мы найдем решение. В крайнем случае – проведем еще одну операцию, используя ткани другого донора. Однако не медли, от этого зависит твоя жизнь!»

Первым делом я выругалась, как не ругалась со времен трущоб. Hijo de mil putas[13]13
  Сын тысячи шлюх (исп.).


[Закрыть], он, видите ли, «надеялся»! Он знал, что так может быть, но и не подумал меня предупредить! А с другой стороны – а если бы предупредил, разве бы я отказалась? Имея выбор между Альваресом и восьмьюдесятью миллионами? (У меня их, кстати, снова было восемьдесят, согласно последнему финансовому отчету – дела компании продолжали идти в гору.) Если был хоть какой-то шанс… maldito[14]14
  Черт побери! (исп.)


[Закрыть], да даже если бы не было никакого! Если выбирать между двумя смертями, то уж лучше так, после года счастливой жизни, чем в лапах у садистов Альвареса… А Моррингтон, выходит, еще и неожиданно благороден – предлагает мне помощь вместо того, чтобы просто бросить подыхать, ведь свои деньги он уже получил…

Стоп. Не верю я в чужое благородство. Жизнь в трущобах научила меня, что эту версию следует рассматривать лишь после того, как отброшены все другие. А вот версию «тебя хотят поиметь», в том или ином смысле, следует рассматривать самой первой. Как бы логично и убедительно ни звучали его слова и об угрозе, и о его научном интересе… Он, конечно, обещал мне «гарантийное обслуживание». Но, во-первых, в какой суд я пойду с этим его обещанием? А во-вторых, он всегда может сказать, что, мол, возникли дополнительные расходы. Типа, саму процедуру я проведу бесплатно, но вот лекарство стоит триста тыщ долларов – извини, но от меня это не зависит, цены на тетранитрогидрокарбохреновитин очень выросли…

А лекарство будет обыкновенной водой из-под крана.

Я же не врач и не смогу его разоблачить. Я не умру (поскольку никакой болезни нет), он слупит бабки на ровном месте, и все будут довольны. А через какое-то время он обнаружит «угрозу рецидива» и предложит мне пройти еще курс…

Недаром же он так подчеркивает уникальность моего случая. По логике вроде все так – не придерешься. А по сути? А по сути он просто не хочет, чтобы я обратилась за консультацией к другому врачу.

Стало быть, именно это мне и надо сделать.

Разумеется, со всей возможной осторожностью, не раскрывая сути того, что со мной произошло. Вполне может оказаться, что Моррингтон все-таки не врет. Может быть и так, что одна версия не противоречит другой – он действительно хочет срубить с меня денег, но и болезнь действительно есть. Так что для начала мне нужно как можно больше узнать об этой болезни.

До сих пор я не интересовалась ее деталями – ведь Эмили была слишком мала, чтобы помнить, как именно умирала ее мать, а стало быть, и мне было незачем это знать. Теперь же я прочитала, что такое этот «склероз» на самом деле. Это оказалась действительно страшная вещь. У человека постепенно отказывают все мышцы, лишая его способности сперва двигаться, потом есть, а в итоге даже дышать самостоятельно – и при этом он остается в полном сознании до самого конца. Весь процесс от первых симптомов до конца обычно занимает от трех до пяти лет. И все, что может сделать пациент, будь он хоть самым богатым гринго в мире – это, пока он еще в состоянии говорить и писать, отказаться от «лечения» хотя бы на последних стадиях, от того, чтобы лежать полностью парализованным живым трупом, в который еду и воздух закачивают через трубки. Сделала ли Джоан хотя бы это – или ее добрая сестричка, гордившаяся тем, что «не дала им убить ее раньше времени», не позволила ей? Скрыла или заставила Реджинальда проигнорировать волю его жены? Воображаю, как эта ревнивая сука Дженни должна была торжествовать над беспомощной соперницей, которой не могли теперь помочь – даже помочь умереть! – все деньги ее «отхваченного» мужа… Нет, если подобное ждет меня, я, конечно, застрелюсь сама задолго до того, как потеряю способность это сделать! Не полагаясь ни на чью добрую волю и обещания вовремя отключить машину…

Но пока что я прочитала лишь описание БАС в общем виде. Мне нужно больше узнать о конкретном случае Джоан – который, как я уже поняла, имел свои индивидуальные особенности хотя бы потому, что обычно болезнь развивается после 40, а Джоан умерла уже в 30… Лучше всего побеседовать с доктором, который ее лечил… ну или пытался лечить. Хотя – прошло уже четверть века… этого доктора, возможно, уже нет в живых. Или он жив, но в маразме. Или даже не в маразме, но просто не помнит деталей и не хранит записей о столь давнем случае…

Но надо не сидеть и размышлять о препятствиях, а действовать! Возможно, времени у меня и в самом деле мало.

Идея, как найти того самого доктора спустя столько лет, пришла мне в голову быстро. Мой отец (теперь я знала, что могу употреблять эти слова без кавычек) был успешным бизнесменом. А такие люди обычно очень аккуратны со своими счетами и хранят все квитанции об оплате много лет – на случай каких-нибудь недоразумений. А о том, насколько огромны в Штатах медицинские счета и насколько неприятны связанные с ними недоразумения, я уже знала. На том самом дне рожденья, когда я еще не обломала всем кайф в прямом и переносном смысле, а только прислушивалась к их пьяным разговорам, один из парней рассказывал историю, как одна медицинская компания спустя шесть лет после того, как он воспользовался ее услугами (попав в аварию на мотоцикле), вдруг проснулась и решила, что он не оплатил счет на 36 тысяч долларов (который на самом деле был давным-давно оплачен, просто информация об этом потерялась где-то между местной клиникой и головным офисом на Восточном побережье) и подала на него в коллекторское агентство. Причем он не имел об этом понятия, потому что письмо с уведомлением пришло ему только через месяц. За это время у него успел обвалиться кредитный рейтинг, в результате чего один банк аннулировал его платиновую карту, а два других урезали лимит. В результате чего, в свою очередь, не прошли автоматические платежи, и возникли уже реальные долги с реальными пенями… В конце концов ему удалось все доказать и вернуть, но нервы ему потрепали изрядно. И это при том, что квитанция об оплате у него была.

А если бы не было?

Я верно рассудила, что, хотя сейчас большинство счетов и квитанций электронные (что могло создать проблему – у меня не было полного доступа к отцовскому компьютеру), четверть века назад они были бумажные, и я отыскала их в кабинете Реджинальда без большого труда. Медицинские счета были сложены в отдельную папку в хронологическом порядке. Я быстро нашла год смерти Джоан и стала просматривать их от более свежих в более старым. Счета от патронажного агентства… от некоего доктора Гилроя… от дантиста… от педиатра – очевидно, для Эмили… опять от Гилроя… и еще от него же – похоже, это тот, кто мне нужен! Имея не только фамилию, но и реквизиты, я быстро нашла его в интернете. Он действительно оказался специалистом по интересующей меня теме, но увы – умер три года назад. Так что по счетам от него я теперь могла разве что определить, когда Джоан обнаружила свою болезнь и как быстро та прогрессировала. Ну что ж, посмотрим хотя бы это. Так что я продолжала листать к началу стопки. Но фамилия Гилроя больше не попадалась. Счет от акушерского отделения – рождение Эмили… от гинеколога, видимо, наблюдавшего беременность Джоан… три вызова «скорой помощи» – судя по всему, беременность протекала тяжело… снова дантист… так, а это что?

«Центр репродуктивного здоровья. Наименование услуги: ЭКО…» – и дальше еще какие-то буквы и цифры. Я снова полезла в интернет и сумела расшифровать этот код. «Экстракорпоральное оплодотворение с подбором донорской яйцеклетки».

Восемь с половиной месяцев до рождения Эмили. Она все же появилась на свет слегка недоношенной. Но это не имеет значения.

Донорской яйцеклетки!!!

Никакие болезни Джоан могли меня больше не интересовать. Они не имели к Эмили – а соответственно теперь и ко мне – ни малейшего отношения.

На меня накатила такая волна облегчения, что задрожали руки и навернулись слезы на глаза. Вот интересно – когда я готовилась бороться за свою жизнь, ничего подобного не было. Ни сейчас, ни раньше, в трущобах. Мой мозг, как компьютер, хладнокровно просчитывал варианты. Эмоции приходили потом, когда опасность оставалась позади.

Почти машинально я все же долистала папку до начала, уже не думая, что увижу еще счета от Гилроя, и все же нашла еще один – самый первый. Еще до зачатия Эмили.

Болезнь Джоан обострилась уже после рождения ребенка – уж не знаю, было это следствием или совпадением, я не медик – но о том, что больна, она узнала раньше. Почти за пять лет до смерти. И, видимо, она непременно хотела родить ребенка своему мужу, но не хотела подвергать это дитя риску унаследовать ее дефектные гены.

Моррингтон, конечно, не мог знать эти подробности. Но что он знал совершенно точно, так это что ни в какой культуре клеток Эмили – а стало быть, и в моих – нет признаков болезни Джоан. И врал совершенно сознательно, дабы заманить меня в свою клинику и…

«Это ее обследование – не просто повод заманить ее сюда», – вспомнились мне слова Моррингтона. Сказанные чуть более года назад. И на тот момент после аварии Эмили тоже прошло чуть более года.

Я прямо-таки услышала щелчок, с которым частицы паззла встали на место в моей голове.

Все странности поведения Эмили, когда бывшая пай-девочка и папенькина дочка стала пить, курить и ширяться, приобрела страх перед полетами, полностью сменила круг друзей, сетевые аккаунты и даже сексуальную ориентацию – все, что я (и все остальные!) объясняли последствиями травмы, имело куда более простое и естественное объяснение. И уж кому как не мне следовало давным-давно догадаться – ведь я и сама сделала фактически все то же самое, только в другую сторону!

Этот cabron[15]15
  Козел (в прямом и переносном смысле) (исп.).


[Закрыть] вовсе не собирался довольствоваться тем, чтобы год за годом продавать чудодейственное лекарство из водопроводной воды одной и той же лохушке. О нет, для него это было слишком мелко, да и лохушка могла со временем догадаться, что ее разводят. Он каждый раз перезапускал этот сериал с начала. И я была Эмили номер 3. Считая от настоящей, которая действительно прибыла в его клинику устранять последствия ожогов по экспериментальной и не сертифицированной в США, но чудодейственной методике…

Когда Моррингтон объяснял, почему не требует за свои услуги половину состояния Эмили – он говорил правду. Во-первых, это привлекло бы слишком много нежелательного внимания (да и слишком велико было бы искушение не заплатить – требующий чересчур много рискует не получить вообще ничего просто в наказание за свою наглость), а во-вторых, «зачем резать курицу, несущую золотые яйца?» Вот только «курицей» здесь была компания Харбингера, находящаяся на подъеме и с каждым годом приносящая новые доходы, которые можно аккуратно состригать. Вместе с головой очередной Эмили.

Я не знаю, кем была Эмили номер 2. Скорее всего, Моррингтон тоже подобрал ее в трущобах – хотя, возможно, и не в мексиканских, поскольку по-английски она говорила без акцента. Вероятно, она тоже относилась к мелкому криминалу, отсюда и псевдоним «Бонни», то есть «Лиззи». Но, судя по всему ее поведению – моего ума у нее не было и близко. Моррингтона это, наверное, поначалу только радовало – чем тупее лохушка, тем легче ее разводить. Но позже он, возможно, об этом пожалел – когда ее дурные привычки, уже никак не ограничиваемые финансово, пошли вразнос, грозя, что она или загнется от передоза, или разобьется в пьяном виде, или угодит в какой-нибудь крупный скандал, который привлечет к ней слишком пристальное внимание не только прессы, но и полиции. А окажись она под арестом, она не только перестала бы быть для него дойной коровой, но и подставила бы его самого под угрозу разоблачения. Так что, возможно, первоначально Моррингтон решил найти ей замену именно по этой причине – а уже потом вошел во вкус…

Так что получается, что с формальной точки зрения я вовсе не убивала свою сестру, а напротив – покарала ее убийцу. Но это для меня в общем-то не имело значения.

Значение имел сукин сын Моррингтон.

Интересно, что он будет делать, если я не приеду? Теоретически, по-прежнему имея в своем формалине тело Эмили – а может, и те самые «живые культуры ее клеток», о которых он писал – он может создать Эмили номер 4 и без моего участия. Правда, без моих документов и прочих вещей – но все равно, с деньгами Моррингтона, наверное, не будет проблемой переправить ее через границу. Дабы она сама решила вопрос, как занять мое место. Это, правда, для Моррингтона большой риск – что, если она не сумеет убить меня и попадется? Но проверять, пойдет ли он на такой риск, я, разумеется, не собиралась.

Я написала ему, что прибуду в его клинику через четыре дня. А потом написала еще одно письмо.