Текст книги "Формалин (СИ)"

Автор книги: Юрий Нестеренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

– Вообще-то я имела в виду не только прямой смысл.

– И в переносном тоже. Не думаю, что тебе сейчас есть, что терять. Зато ты можешь многое приобрести. Очень многое. Но давай все-таки сядем в машину. Здесь слишком жарко даже после заката, а там кондиционер.

У меня было желание съязвить, что сегодня я уже провела несколько часов в машине с кондиционером таких размеров, какие ему и не снились, но я решила, что лучше перейти, наконец, к делу. Он отпер двери кнопкой на брелке, и я села справа от него, не забыв сперва бросить взгляд на задние сиденья (там никого не было).

В салоне приятно пахло дорогой кожей и каким-то ароматическим маслом. Янтарно светились огоньки приборной панели.

– Если коротко, – сказал он. – Первое: ты хочешь жить в Америке. Второе: тебе необходимо бежать из Мексики, причем так, чтобы тебя никогда не нашли… твои прежние знакомые. И третье: ты, разумеется, хочешь стать не просто американкой, а богатой американкой. Я могу обеспечить тебе все это.

– В обмен на что? – требовательно спросила я.

– В обмен на некоторую часть того богатства, которое ты получишь благодаря мне. Полагаю, это разумно и справедливо. Итак, тебе интересен дальнейший разговор?

– Если сказанное тобой правда, – пробурчала я.

– Повторяю – обманывать имеет смысл только того, у кого есть что взять. У тебя в настоящий момент нет ничего, – произнес он жестко и тут же снова перешел на свой успокаивающий тон. – Оно появится только в том случае, если я выполню свою часть сделки. Так что я призываю тебя довериться не столько даже мне, сколько простому здравому смыслу. Ты же умная девушка, Анхелина.

– Что ты обо мне знаешь? – столь же требовательно спросила я.

– Не буду притворяться, что знаю все, – улыбнулся он. – В частности, я не знаю, от кого именно ты пыталась бежать. Но то, что тебе слишком опасно оставаться в Тихуане – а возможно, и за ее пределами – очевидно. Впрочем, если я ошибаюсь – можешь прямо сейчас открыть эту дверь и уйти, – он сделал выжидательную паузу. Я не двинулась с места.

– Откровенно говоря, – удовлетворенно продолжал он, – я искал не конкретно тебя. Просто попросил кое-каких друзей в полиции скидывать мне информацию о молодых женщинах, задержанных при попытке незаконно перебраться в Америку.

– Мне не нужно «перебираться в Америку», – пробурчала я. – Я уже в Америке. Всегда поражалась, с какой наглостью вы, гринго, присвоили себе право называть свою страну именем всего континента – точнее, даже двух континентов.

– Ладно-ладно, не будем считаться национальной гордостью, – рассмеялся он. – Хотя, если вы бежите к нам, а не наоборот, значит, лучшую Америку на обоих континентах построили все-таки мы… Но, как я уже сказал, не будем считаться. Тем более что тебе пора уже отвыкать говорить «вы, гринго» и привыкать говорить «мы, американцы». Ибо я отверг уже много кандидатур, но ты, по всей видимости, подходишь идеально. Рост, комплекция, цвет глаз, даже черты лица, хотя это как раз неважно… А вот что важно, так это твой отличный английский. Это снимает главную проблему, Эмили.

– Меня зовут Анхелина.

Разумеется, он знал это, и это не была случайная оговорка. Но он ждал от меня этой реплики – и получил ее. Пусть думает, что со своим воркующим голосом, дорогой машиной и друзьями в полиции полностью контролирует гордую, но наивную девчонку, которой некуда деваться.

– Тебя звали Анхелина, – с готовностью подхватил он поданный пас. – А теперь…

Он вытащил телефон, потыкал пальцем в экран и показал мне фото улыбающейся девушки в синем свитере (очевидно, сделанное в более холодном климате, чем наш). Черты ее лица походили на мои, особенно глаза и нос, разве что линия от скул к подбородку была более округлой, губы – немного тоньше и шире, и волосы – каштановые, а не черные, если, конечно, это был их естественный цвет. Но главным отличием было выражение этого лица. Выражение изнеженной фифы, принцессы, живущей в мире, где единороги какают бабочками, а самой главной проблемой является, не повредят ли выбросы углекислого газа полярным медведям и австралийским коалам. (Хуан, кстати, объяснял мне, что всю эту чушь про «глобальное потепление» придумали только для того, чтобы пилить бабки таких вот наивных дурочек в масштабах, какие не снились всему криминалу Тихуаны – да и я сама, прожив всею жизнь в Мексике, могу подтвердить, что, хотя холодно у нас никогда не было, но и жарче за все это время ничуть не стало.) Даже улыбка этой девицы выглядела несколько смущенной и виноватой – должно быть, перед теми самыми коалами. Не думаю, что у меня хоть когда-либо было такое выражение лица после двенадцати лет. Да и до, на самом деле, тоже.

– Это Эмили Харбингер. Дочь и единственная наследница Реджинальда Харбингера, миллионера из Кремниевой долины, сделавшего себе состояние на системах искусственного интеллекта для анализа фондового рынка. Ее мать умерла, когда девочке еще не исполнилось четырех, так что она выросла папенькиной дочкой. Отец в ней души не чаял, холил, лелеял и оберегал. В итоге она же его и убила. И еще одного человека.

У меня вырвалось удивленное восклицание, на сей раз ничуть не наигранное. Никогда бы не подумала, что особа с таким лицом способна на подобное. Такие обычно плачут неделю, если у них умрет хомячок.

– Неумышленно, – пояснил Моррингтон. – Они ехали в отпуск и попали в аварию. За рулем была она. Хотя обычно отец возил ее сам. Но тут она упросила его – мол, она уже не маленькая девочка, у нее есть водительская лицензия, а ему нужно отдохнуть. Ну и… Полиция пришла к выводу, что ее вины не было – во всяком случае, никаких правил она не нарушила. Несчастный случай – лопнувшая шина, потеря управления на сложном участке дороги… Хотя, возможно, будь за рулем более опытный водитель, он бы сумел избежать столкновения со встречной машиной. А может, и нет. Так или иначе, Реджинальд погиб, как и другой водитель, а Эмили отделалась травмой головы. Не особо опасной, но машина еще и загорелась. В жизни такое случается реже, чем в кино, но тоже бывает. В итоге ее все-таки сумели вытащить и спасти, но ее лицо и все тело были серьезно обезображены. На этом фото она до аварии.

Я начала понимать.

– Так ты говоришь, что ты доктор? А она – твоя пациентка?

– Именно так, – кивнул он. – Разумеется, это врачебная тайна.

– Пластический хирург?

– Не совсем, – улыбнулся он. – Хотя ты мыслишь в правильном направлении. Я же недаром сказал, что ты умная. Но, видишь ли, пластическая хирургия в традиционном смысле термина проблему не решает. Во-первых, она не обеспечивает абсолютного сходства. Знакомых обмануть еще можно, но программу анализа биометрики – нет. Во-вторых, даже при абсолютном сходстве черт лица останутся отпечатки пальцев. В-третьих, даже если пересадить кожу пальцев, останется анализ ДНК…

– Тогда в чем состоит наш план?

Это «наш» я, разумеется, тоже употребила не случайно.

– Ты что-нибудь слышала о химеризме? Хотя, конечно, откуда…

– Ну почему нет? – обиделась я. – Химеры – это такие сказочные чудовища.

– Не совсем чудовища, – улыбнулся он, – и не то чтобы сказочные. Я говорю о химеризме в медицинском смысле. Это очень редкое явление, заключающееся в том, что в одном организме присутствуют ткани и органы с разным генотипом. В естественных условиях химеризм возникает вследствие так называемого внутриутробного каннибализма, когда один близнец поглощает другого…

– Поглощает? – удивилась я.

– Ну, не зубами, конечно, – снова улыбнулся он. – Это просто такое выражение. Два эмбриона сливаются в один, примерно как… капля чая и капля кофе, например. Если это слияние неполное, получаются сиамские близнецы. А если полное, то рождается человек, внешне абсолютно нормальный. И внутренне тоже, если обследовать его обычными методами типа рентгена или томографии. И только генетический анализ может установить, что, скажем, почка у него – от несостоявшегося близнеца. Или матка и яичники, если речь о женщине. Собственно, благодаря яичникам это явление и было открыто, когда анализ ДНК показал, что родные дети женщины генетически ей не принадлежат… Кстати, беременность саму по себе в принципе тоже можно рассматривать как вариант химеризма – ведь половина генов плода в любом случае не от матери, а от отца. Но это явление временное, в то время как настоящий химеризм постоянен и стабилен. А искусственным вариантом химеризма можно считать пересаженные органы. Но это тоже не полноценный химеризм, пациенту приходится до конца жизни принимать подавляющие иммунитет препараты, иначе начнется отторжение. Так вот, я нашел способ создавать полноценный химеризм. Выращивать ткани одного человека на теле – и в теле – другого, причем без всяких помех со стороны иммунной системы.

– То есть ты научился пересаживать органы без отторжения? Наверное, на этом можно зашибать хорошие бабки, – сказала я, а про себя подумала: так-так, а кто мне сказал, что он хочет сделать новой Эмили Харбингер меня, а не наоборот – пересадить ей мое лицо и кожу? И не пора ли бежать, пока еще не поздно – или он уже заблокировал дверь? Моя заколка в волосах на месте, и удара ею в глаз он вряд ли ожидает. Вот только проделывать такое прямо под окнами полицейского участка как-то не хочется.

Впрочем, если бы он собирался пустить меня на запчасти, зачем ему тогда мой английский?

Все эти мысли промелькнули у меня за какую-нибудь секунду, но он даже не заметил моих колебаний и продолжал вдохновенно вещать о своих научных достижениях – ну понятно, ведь, кроме меня, ему было особо не перед кем ими похвастать:

– Не пересадка. Выращивание. Для пересадки органа, взятого извне, мой метод, откровенно говоря, не подходит. Только для выращенного в самом организме реципиента, но при этом имеющего ДНК донора. Да, такие клетки несколько отличаются от клеток, непосредственно взятых у донора. Все дело в том, что клетка – это не только ее ДНК, и тем более – не только ядерная ДНК. При использовании определенных эпигенетических механизмов… впрочем, – наконец одернул он себя, – неспециалисту это все не понять, а специалисту я бы уж тем более не стал раскрывать свое know-how, – он улыбнулся почти извиняющейся улыбкой. – Достаточно того, что никакой анализ ДНК, применяемый медициной и полицией, разницы не покажет. Фактически моя методика перепрограммирует и стимулирует естественный механизм восстановления клеток. Ты знаешь, что даже в отсутствии травм почти все клетки человеческого тела регулярно обновляются, только с разной скоростью? Быстрее всего, за несколько дней, обновляются клетки слизистых оболочек. Клетки кожи – за две недели. Крови – четыре-пять месяцев. Печени – от трехсот до пятисот дней. Кости обновляются за семь-десять лет, но они – не самые медленные. Скелетная мускулатура обновляется только за пятнадцать-шестнадцать лет, и за столько же – кишечник, если не считать эпителия. Сердце – только за двадцать лет, а хрусталик глаза не обновляется вообще. Моя стимуляция ускоряет этот процесс, но на проценты, а не в разы. Так что вырастить новое сердце за приемлемое время таким образом нельзя. А вот все внешние покровы, от лица до папиллярных линий – можно. Через неделю ты сможешь пройти ДНК-тест на Эмили Харбингер, лизнув предметное стекло – именно так он обычно и делается. Через две у тебя будут ее отпечатки пальцев. Через пятнадцать в твоих сосудах будет течь ее кровь. Волосы тоже вырастут новые. Те, что есть, придется полностью удалить – просто красить их недостаточно, поскольку в их корнях содержится ядерная ДНК, а раздобыть выпавший волос человека – простейшая задача, которую можно решить и без судебного ордера. Сомневаюсь, что кто-то захочет тайком проводить такую экспертизу, но лучше не рисковать, верно? А вот сердце останется твоим еще много лет, но это не имеет значения, ибо туда при твоей жизни едва ли кто доберется и уж точно не будет брать оттуда образцы на анализ…

– Что насчет мозгов? – перебила я. – Они тоже станут ее мозгами?

– Некоторые ткани мозга обновляются – в частности, ответственные за память – некоторые нет. Но это, опять-таки, не должно тебя беспокоить. С твоей личностью ничего не случится. Ведь память не хранится в ДНК. Память – это структура связей между нейронами, а она не теряется при обновлении самих нейронов.

– Пожалуй, кое-какие из ее воспоминаний мне бы пригодились, – заметила я.

– Я много разговаривал с ней, расспрашивая о подробностях ее жизни. Под предлогом, что мне нужно убедиться, что ее память и личность не пострадала в результате всего пережитого. У тебя будет возможность тщательно изучить эти записи.

– Никто никогда не рассказывает о себе все. Даже не обязательно из желания скрыть. Пропустила, не вспомнила, не сочла важным. Что я буду делать, если меня поймают на незнании того, что обязана знать она? Хотя бы элементарно не узнаю людей, которых она должна знать?

– Притворись больной или пьяной, – пожал плечами он. – У тебя была травма головы, а потом еще тяжелый психологический шок, не забывай. Эмили, кстати, и в самом деле очень переживала, обвиняя себя в смерти отца, и часть ее воспоминаний, по всей видимости, действительно заблокирована подсознанием. Профессиональный психиатр, наверное, мог бы вытащить их оттуда, но это уже не моя специализация. Но это не столь уж существенно. «Последствия травмы» – универсальное оправдание. Кстати, у нее не такой уж большой круг знакомых. Она не из той «золотой молодежи», что проматывает отцовские деньги, закатывая вечеринки и оргии на сотни человек. Скромница, папенькина дочка.

– Тем не менее, она пьет? – сама я отношусь к алкоголю с большой осторожностью, зная, до чего он доводит.

– До аварии практически ни капли, но после… периодически себе позволяет, – признал доктор с неудовольствием. – Все те же последствия травмы. Но тебе, разумеется, никто не мешает объявить, что ты избавилась от этой вредной привычки. Как и от курения, если ты не куришь.

– Не курю, – подтвердила я. – А она, выходит, да?

– Тоже начала после аварии. Все то же ПТСР – посттравматическое стрессовое расстройство. Хотя и обещала мне бросить, но…

– Погоди, так сколько времени прошло после аварии? Я думала, она все еще лежит на койке вся в ожогах, и ей не до выпивки-курева.

– Нет, прошел уже год. Ее внешность я успешно восстановил – ведь моя методика позволяет не только выращивать чужие ткани, но и полноценно, без рубцов и шрамов, регенерировать собственные, что только проще. А сейчас она снова приехала в мою клинику, чтобы удостовериться, что нет никаких побочных эффектов и осложнений.

– И их нет?

– Нет.

– И как она выглядит сейчас?

– Примерно так же, как этом фото, только волосы, сгоревшие в аварии, еще не полностью отросли. Тебе тоже придется долго отращивать – до нынешней длины примерно пару лет.

– Ничего, это мне не впервой, – пробормотала я.

– Да, кстати. Еще важный момент. Эта твоя клятва насчет мужчин – ты это всерьез?

– Абсолютно.

– Очень хорошо. Я же говорю – ты подходишь просто идеально. Потому что, видишь ли, яйцеклетки не обновляются, каждая женщина имеет их запас от рождения. Соответственно, если ты родишь ребенка, будь то через год или через двадцать, у него будут гены Анхелины, а не Эмили. Как я уже говорил, именно так было открыто явление химеризма. Но там у детей, по крайней мере, были гены их несостоявшейся тети. А здесь генотип будет совершенно не родственный, и если это когда-нибудь вскроется, получится научная сенсация, плавно перетекающая в юридическую, что нам совершенно ни к чему… Так что, если когда-нибудь все же захочешь детей – лучше усынови.

– Не думаю, что у меня когда-либо возникнет такое желание, – усмехнулась я. – Но спасибо за предупреждение. Так где находится твоя клиника? Здесь, в Мексике?

– В южном пригороде Тихуаны, – кивнул он. – Собственно, туда мы сейчас и поедем, – он положил руку на рычаг, собираясь переключиться с парковки на передачу, но я требовательно спросила:

– А почему американский доктор открыл клинику здесь, а не у себя в Штатах?

– Во избежание юридических проблем, – не обманул он моих ожиданий. – Моя методика – даже та ее часть, что применяется официально – не сертифицирована в США. По сути, речь идет о клонировании, хотя и не человека целиком, а отдельных тканей, и сертификация требует слишком долгих и муторных процедур – многолетнее тестирование и все такое. Без этого в США я рискую потерять лицензию… особенно если что-то пойдет не так.

– А что-то может пойти не так?

– В медицине всегда что-то может пойти не так, – пожал плечами он. – Даже на упаковке аспирина ты найдешь целый список возможных побочных эффектов один страшнее другого.

Они очень маловероятны, но теоретически не исключены. Вероятность попасть под машину, переходя дорогу, намного больше… особенно здесь, в Тихуане, – саркастически добавил он (что да, то да – стиль вождения у нас тут еще тот). – Но это же не повод не выходить из дома.

– Тем не менее, этих многолетних тестирований ты не проводил? И хочешь, чтобы я стала твоей подопытной мышкой?

– Проводил и на мышках, и на собаках, и на макаках-резусах. На людях – ну, собственно, на самой Эмили. И все безупречно. Это ее обследование – не просто повод заманить ее сюда. Оно действительно интересно мне с научной и практической точки зрения. И оно подтверждает, что все работает.

– Но ей ты просто нарастил ее собственную кожу. А не превратил ее в… химеру.

– Ну… да, но принципиальной разницы тут нет. Просто поверь мне, как специалисту…

– Каждый раз, когда я слышу «просто верь мне», у меня в башке загорается красный сигнал.

– Ну, в конце концов, – в его голосе прорезалась нотка раздражения, – ради восьмидесяти миллионов долларов США можно и рискнуть.

– Да, да. Мы ведь еще не обсудили самое интересное. Ты сказал – восемьдесят миллионов?

– Восемьдесят два, если быть точным. Таково ее состояние на текущий момент. За свои услуги я хочу десятую часть. Двести тысяч заплатишь официально, как плату за лечение, еще миллион перечислишь на счет благотворительного фонда, который я создал при своей клинике, остальное – перевод криптовалютой. Все прочее достается тебе. По-моему, это отличная сделка.

Даже слишком отличная, подумала я. Почему он не требует половину, или хотя бы четверть?

– Как видишь, я не из тех, кому жадность подменяет здравый смысл, – он словно прочитал мои мысли. – Я, конечно, мог бы запросить и больше, но разовой вывод слишком крупной суммы из активов Эмили Харбингер привлек бы нежелательное внимание и вопросы третьих лиц. Видишь ли, восемьдесят два миллиона – это не та сумма, которую Эмили может просто достать из сумочки. С восемью миллионами она может расстаться вполне безболезненно и продолжать жить дальше на дивиденды, но ради большей суммы ей пришлось бы продавать свою долю в компании, для которой, несмотря на гибель основателя, последний год был весьма успешным. Избавляться от таких активов – это, что называется, резать курицу, несущую золотые яйца, такое всегда привлекает повышенный интерес деловых кругов. Я мог бы запросить с тебя большую сумму с оплатой в рассрочку, в течение нескольких лет, но такой вариант мне тоже не нравится. Я ведь вполне отчетливо понимаю, с кем имею дело. Несмотря на твое имя, ты отнюдь не была ангелом все эти годы.

– Потому ты и предлагаешь мне это дело, – усмехнулась я. – Хорошая девочка на моем месте уже побежала бы в полицию – благо тут рядом.

– Да, разумеется. И все же мне не хотелось бы, чтобы у тебя возникло искушение, как это у вас говорится, кинуть меня, как лоха, – последние слова он произнес по-испански. – Ситуация, когда ты получишь все состояние Эмили Харбингер, а я – одни лишь обещания на будущее, меня устроить не может. Мне нужны гарантии. Поэтому все наши финансовые расчеты должны быть завершены в течение первых трех месяцев. То есть когда у тебя уже будут лицо и отпечатки пальцев Эмили, но в твоих венах все еще будет течь кровь Анхелины.

«Что позволит легко разоблачить тебя, если что», – мысленно достроила я его фразу, а вслух сказала:

– Окей. Я тоже не люблю отложенных обязательств. Но, надеюсь, ты понимаешь, что окончательный расчет есть окончательный расчет. Мне тоже нужна гарантия, что через год ты не объявишься и не скажешь, что передумал и хочешь еще.

– К этому времени что-либо доказать сможет только пункция твоих внутренних органов, на каковую процедуру ни один суд не даст санкции, поскольку официально моей методики не существует. А вздумай я ее обнародовать, меня бы это подставило еще больше, чем тебя. Как я уже сказал, я не из тех, кто из-за желания получить еще больше готов потерять все. Так что – восемь миллионов двести тысяч в первые три месяца, и мы расстаемся, довольные друг другом. Deal?

– Deal, – кивнула я, и мы поехали в его клинику.

Клиника представляла собой скрытый в стороне от дороги за деревьями, окруженный высоким бетонным забором особняк. Идеальное место для лечения и реабилитации тех, кто хочет избежать назойливого внимания и беспокойства – или же для изуверских опытов, разборки на органы или борделя для садистов, словом, всего того, что обыкновенно изображают в таких декорациях в триллерах. Мы приехали туда уже заполночь, и в свете ущербной луны почти не освещенное в этот час здание выглядело особенно зловеще. Но я уже сделала вывод, что, если бы я была нужна Моррингтону просто как мясо, в каком бы то ни было смысле, то не было бы нужды рассказывать мне всю эту занимательную историю, да и, как справедливо заметил он сам, не было смысла выкупать меня из полиции (и при этом светиться там самому) – проще и дешевле было снять любую уличную девку.

Так что остаток этой ночи я мирно проспала в своей новой постели в чистой и комфортной индивидуальной палате, а утром с большим аппетитом позавтракала, не думая о том, не подмешано ли что-нибудь в еду. Завтрак мне, кстати, доставила не медсестра, а лично Моррингтон, перед едой взявший у меня анализы. Меня ничуть не удивило, что он не хочет, чтобы кто-либо из персонала клиники видел мое лицо до преобразования. Он сказал, что результаты анализов будут готовы через несколько часов, предложил мне пока посмотреть телевизор, и вышел.

«Телевизор» представлял собой огромную плазменную панель во всю стену, размещенную так, чтобы удобно было смотреть с кровати – но, когда я улеглась с пультом и включила его, желая посмотреть тихуанские новости, оказалось, что к кабельной сети этот аппарат не подключен. В моем распоряжении была только фильмотека, все фильмы в которой назывались на удивление похоже – EMILY001, EMILY002 и т. д. Это были записи тех самых бесед, о которых упоминал Моррингтон. Я принялась смотреть их, изучая образ, в который мне предстояло вжиться.

На первой записи лицо и всю голову Эмили – а также и ее руки там, где они выглядывали из больничной пижамы – еще скрывали повязки. Из-под бинтов виднелись только глаза и рот. Ее голос звучал довольно вяло, и я не знала, приписать ли это состоянию ее здоровья или просто общей слабости характера. Тем не менее, по уже сложившейся привычке я стала повторять ее фразы, стремясь точно воспроизвести произношение и интонацию. В смысл фраз я при этом не особо вдумывалась – ничего интересного и неожиданного там не было. Моррингтон (остававшийся за кадром) своим воркующим голосом расспрашивал ее о детстве, она говорила, что матери почти не помнит, помнит только большую, в рост самой тогдашней Эмили, куклу, подаренную матерью на день рожденья – как оказалось, последний ее подарок – и вот эту самую куклу она помнит намного лучше, чем саму мать. Еще помнит исходивший от матери неприятный запах лекарств, а вместо лица – какое-то размытое пятно. Хотя потом, конечно, уже в более взрослом возрасте, она, то есть Эмили, рассматривала материнские фотографии, но не чувствовала ни радости узнавания, ни любви. Наверное, она плохая дочь, что совсем не помнит и соответственно не любит свою маму. А вот папу… – тут она принялась хныкать, Моррингтон стал ее успокаивать, а меня вновь одолела сонливость, которую я приписала слишком плотному завтраку и скучному зрелищу, и в итоге я сама не заметила, как отключилась.

Когда я пришла в себя, я лежала на той же кровати, но никаких телевизионных голосов больше не звучало, и суля по тому, как падал на потолок свет из окна, было уже не утро, а вечер. Я чувствовала неестественную слабость, меня подташнивало, а главное – я воспринимала собственное тело как какой-то массивный, но бесчувственный кусок. Словно вся оно онемело или превратилось во что-то вроде резины. Я попыталась поднять руку и потрогать лицо. Сперва я увидела, что моя рука вся в бинтах – каждый палец в отдельности – а потом встретила сопротивление и услышала шорох ткани о ткань, но почти не ощутила прикосновения. Тем не менее, я поняла, что и мое лицо все в повязках. В точности, как у Эмили на видеозаписи.

– Очнулась? – услышала я бодрый голос Моррингтона. Повернув голову влево, я увидела не только его довольное лицо, но и капельницу, воткнутую в мою левую руку, а также еще какое-то оборудование, от которого тянулись провода и трубки ко мне под одеяло. – Ни о чем не волнуйся. Операция прошла превосходно.

– Что ты подмешал мне в еду? – я хотела сказать это гневно, но голос прозвучал слабо. Да еще и повязки на губах мешали говорить.

– Вполне безобидное снотворное. Не хотел, чтобы ты нервничала перед операцией. Ну а потом уже, конечно, общий наркоз. Еще некоторое время ты будешь отходить от него, но это все в пределах нормы.

– Что… ты со мной сделал? Я думала, это будет что-то вроде укола, после которого мои клетки начнут меняться, и все…

– Ну, не совсем. Необходимо было извлечь образцы тканей ряда твоих внутренних органов – в частности, костного мозга и вилочковой железы – подвергнуть их генетическому перепрограммированию на основе биоматериала донора, а затем поместить обратно. Кроме того, мы ведь хотим ускорить процесс трансформации, а для этого нужно максимально активизировать регенерационные механизмы. В настоявший момент примерно две трети твоей кожи удалено…

– ЧТО?!

– Не волнуйся. Все снова нарастет без всяких рубцов и шрамов, как я и говорил. Только это будет уже лицо и кожа Эмили. И больно не будет, все необходимые медикаменты поступают в твою кровь автоматически, – он указал на трубку, уходившую под повязки на моей левой руке. – Разве что некоторый зуд. В крайнем случае, если почувствуешь боль – пульт под твоей правой рукой, жми на красную кнопку, и дозатор введет тебе дополнительную порцию анестетика. Только не жми на нее слишком часто – дозатор все равно не позволит превысить безопасную дозу.

– Черт тебя подери, Моррингтон! Ты мог хотя бы предупредить меня!

– Зачем было беспокоить тебя перед операцией?

– Я привыкла знать, на что я подписываюсь!

– Ты подписалась на восемьдесят два миллиона долларов.

– Семьдесят четыре.

– Тоже неплохо. Я-то получаю только восемь.

– Но и не ты лежишь тут без кожи.

– Потому ты и получаешь джекпот. Я бы поменялся с тобой местами, если бы мог.

– А что мешает? – усмехнулась я (вообще усмехаться, когда у тебя вместо губ повязки, не очень удобно). – Не хочешь стать девушкой за восемьдесят лимонов?

– Ну хотя бы то, что я не могу сделать операцию сам себе и не могу доверить свое know-how ассистенту, – усмехнулся он в ответ.

– Потому что он даже не станет требовать 50 на 50, а просто сделает так, чтобы ты не проснулся от наркоза, и станет монопольным владельцем тайны, – подхватила я.

– Ты умная девушка, как я уже говорил, – улыбнулся он.

– Вот и не держи меня за дуру. Которую надо пичкать снотворным и успокоительным, пока она плачет о папочке. Я – не она, даже если и выгляжу – или буду выглядеть – как она.

Гм, воображаю, как я выгляжу сейчас под всеми этими повязками, подумала я. Тому, кто увидел бы меня такой, самому бы потребовалось успокоительное… не считая, конечно, Моррингтона, который меня такой и сделал.

– Кстати, – сказал он таким тоном, словно я напомнила ему о чрезвычайно интересовавшем его вопросе, – твоя мать когда-нибудь была в Америке?

– Кто бы ее туда пустил? – фыркнула я.

– Ну, может, она жила там нелегально. Работала, скажем, нянькой, кухаркой или сиделкой. А потом ее депортировали. Еще до твоего рождения.

– У нее была другая… специализация. И мне она о таком не рассказывала. А какое это имеет значение?

– Видишь ли, твой ДНК-тест дал совершенно поразительный результат. Сначала я подумал, что просто перепутал образцы. Но нет, я перепроверил четыре раза… – он вдруг замолчал, словно раздумал продолжать.

– И? – поторопила я его. – Что не так с моей ДНК?

– Все абсолютно так. Даже лучше, чем я предполагал. Просто теоретический интерес.

– Я уже сказала – не держи меня за дуру, док. Начал, так договаривай.

– Все дело в том, что твой отец… чистокровный англосакс. Не латиноамериканец.

– Только-то? – снова фыркнула я. – И что тут поразительного? Мой отец мог быть абсолютного кем угодно – и для этого моей матери вовсе не требовалось покидать Тихуану.

– Ясно, – кивнул он. Похоже, до него только теперь дошло, какую «специальность» я имела в виду. – Ну, как я уже сказал, это только хорошо. Чем ближе генотип донора и реципиента, тем меньше риск осложнений – то есть он и так был очень мал, а теперь, полагаю, вообще нулевой. Ну ладно, не скучай – вставать тебе пока нельзя, и вообще шевелиться желательно поменьше, но рычажок на пульте поднимает-опускает кровать в сидячее или лежачее положение. Смотри записи, входи в роль. – он кивнул в сторону экрана и вышел.

Процесс моего выздоровления и одновременно превращения и в самом деле пошел быстро и без осложнений. Правда, насчет «некоторого зуда» Моррингтон «несколько преуменьшил» – временами чесалось так, словно меня покусал миллион комаров. Ну, я с детства знала, что когда доктор говорит «будет не больно» – значит, боль будет терпимой, а когда он говорит «будет немножко больно» – она будет чертовской. Оказалось, дорогие частные клиники в этом плане не так уж сильно отличаются от тех, что доступны обитателям трущоб Тихуаны. На мои жалобы Моррингтон заявлял «мы же не хотим передозировки кортикостероидов? Это замедлит процесс регенерации. А сейчас он идет очень, очень хорошо – даже быстрее, чем я ожидал!»

И вот, наконец, настал день, когда с меня окончательно сняли все повязки. Не одеваясь – не Моррингтона же мне было стесняться, он уже видел меня не только без одежды, но и без кожи – я пошла в находящийся тут же в палате туалет, чтобы посмотреться в большое зеркало.

Признаюсь, мне было страшно. Наверное, я посмотрела в свое время слишком много американских фантастических фильмов. Там всегда в таких случаях что-то идет не так. Но нет, в зеркало я не увидела чудовище Франкенштейна, покрытое уродливыми шрамами. Моя кожа – за исключением тех участков, которые пощадил скальпель доброго доктора – была розовой и нежной, как у младенца, и все еще сохраняла повышенную чувствительность, но выглядела вполне здоровой. Единственным неприятным сюрпризом стала абсолютно лысая голова – до меня только теперь дошло, что слова Моррингтона об «удалении волос» означали не бритье, а скальпирование, словно в вестерне. Кстати, то же самое было проделано и с моими подмышками и лобком. Мои груди стали меньше, но это меня не расстроило. С такими только удобнее бегать и драться – да и, глядишь, желающих испытать на прочность мою клятву теперь будет меньше. Внимательнее всего я, конечно, рассматривала лицо. Совсем без волос оно выглядело слишком непривычно, и я прикрыла верхнюю часть лба ладонью, пытаясь сгладить этот эффект.