Текст книги "Формалин (СИ)"

Автор книги: Юрий Нестеренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

– А сейчас, друзья, я правда прошу меня извинить. Мы повеселимся в другой раз, а сейчас я могу думать только о том, чтобы плюхнуться в постель.

– В постель мы всегда успеем! – скабрезно осклабился долговязый парень в футболке Йейльского университета (хотя, на мой взгляд, для студента он был уже староват) – и тут же получил затрещину от девицы рядом, должно быть, его подружки. Очень хорошо, а то я уже успела испугаться, не «мой» ли это бойфренд. Не смутившись этим подзатыльником, он продолжал: – А сейчас идем за стол. Тебе ничего не придется делать, Эмили – мы уже все приготовили. Не бросать же теперь всю эту еду…

– И выпивку! – подхватил другой парень, пузатый и с бородой. С этим они, похоже, уже начали, не дожидаясь меня.

– И прочие сюрпризы! – подмигнул «студент».

Ладно, подумала я, только сейчас почувствовав, как проголодалась. Конечно, если я их сейчас прогоню, они не унесут жрачку с собой, но… не будем обострять. Я вполне могу занять позицию, позволяющую больше слушать, чем говорить. Из бесед в нетрезвой компании можно узнать даже больше, чем из социальных сетей, где каждый может отредактировать или стереть неосторожно вырвавшиеся слова.

Меня почетным эскортом отвели в столовую (они лучше меня знали, где находится столовая в моем доме) и усадили в большое кожаное кресло, в каких обычно восседали главные злодеи в «бондиане» – его специально приволокли и поставили во главе стола. Вид этого стола подтвердил, что начали тут без меня (погасив свет, видимо, лишь тогда, когда услышали шум подъехавшей машины), но торт «благородно» не тронули, и мне пришлось, разумеется, задувать 26 свечей. Потом настал черед подарков – по большей части это была всякая бесполезная хрень (что полезного можно подарить той, у которой и так все есть?) Включая, между прочим, очередную книжку про эльфов (кажется, это было продолжение той, что отправилась в мусоросжигатель клиники под Тихуаной), но, конечно, не простую, а с адресованной мне подписью от автора. Девица, сделавшая этот подарок, похвасталась, что специально ради этого моталась в другой штат, где тот проводил автограф-сессию. Я поблагодарила и подумала, есть ли на моей вилле мусоросжигатель. По идее, должен быть – ведь мой «отец» был серьезным бизнесменом, а значит, должен был позаботиться о легком уничтожении, а не просто выбрасывании, ненужных бумаг.

По-настоящему мне понравился разве что подарок голубоволосой (при том, что по-прежнему совершенно не нравилась она сама) – это была гитара, причем отличного качества. Прежде мне никогда не доводилось держать в руках столь хороший инструмент. Я не удержалась и тут же, несмотря на свою «смертельную усталость» (которую и в самом деле чувствовала, но не настолько смертельную), сыграла и спела им длинную мексиканскую воровскую балладу. Текст ее, на самом деле, мне никогда не нравился – слишком приторно-слезливый, как и все в подобном жанре, а в конце вообще глупость, где девушка собирает для похорон останки своего любимого, расчлененного конкурирующей бандой: «Руки были в змеиной норе, голова в осином гнезде, а спина в муравьиной куче» – ну где автор видел осиные гнезда такого размера, чтобы туда поместилась человеческая голова?! Но мелодия там очень красивая – к тому же слов они наверняка все равно не понимали.

Я взяла последний перебор и посмотрела на моих слушателей. Меня удивило выражение их лиц. Они смотрели на меня чуть ли не расширенными глазами. «Я, наверное, что-то не то играю, – пронеслось у меня в голове. – Откуда дочке американского миллионера знать шансон мексиканских трущоб? Хотя – в эпоху интернета знать можно что угодно! А может, я просто играю недостаточно хорошо? Эмили умела лучше? Сошлюсь на усталость…»

– Эми, – нарушила, наконец, молчание одна из девиц (ее звали Клэр – некоторые имена я уже усвоила из их обращений друг к другу), – когда ты научилась так играть?

– А что – раньше было хуже? – усмехнулась я.

– Ну, откровенно говоря, да. Видно было, что ты стараешься, но… Да и со слухом и голосом у тебя было… Я тебе не говорила, конечно, но ты же знаешь, я сама в группе играла… в общем, я всегда считала, что музыка – это не твое. Но теперь беру свои слова – то есть мысли – обратно.

Вот же черт. Я ни разу не слышала, как Эмили играет и поет – она не выкладывала это в интернет, наверное, сама понимала, что не стоит этого делать. А я, выходит, делаю это слишком хорошо. Но что поделать – если я умею что-то хорошо, я просто не способна сделать это плохо.

– Брала уроки у одного профессионала, – пробормотала я. – Мексиканца. Он раньше играл в симфоническом оркестре в Мехико.

Честно говоря, я даже без понятия, есть ли в симфонических оркестрах гитаристы, или там только всякие скрипки и духовые. Тот парень из банды, что научил меня азам, уж точно никаким профессионалом не был – в музыке, я имею в виду – а дальше я уже, по большей части, выучилась сама, иногда подсматривая приемы у гитаристов в интернете, когда вай-фай был достаточно хорош, чтобы качать видеоролики. Так что я просто ляпнула первое, что пришло на ум и звучало солидно. Но им это вполне подошло, теперь уже все дружно принялись меня хвалить и просить сыграть еще, а один парень даже сделал комплимент моему испанскому, заявив, что я пою «почти без акцента», идиотина. Но раз уж среди них был хоть кто-то, знающий испанский, я решила, что не стоит усердствовать в блатном репертуаре (а другого я практически не знала), так что сыграла им еще коротенькую пьесу без слов, которую выучила по интернету, и отложила инструмент, сославшись на усталость.

Пирушка продолжилась своим чередом, с непременными тостами, которые были для меня испытанием, ибо мне нужно было объяснить им, что я больше не пью. Я сказала, что после курса терапии в клинике начинаю новую жизнь, и пить буду только сок или газировку (и, кстати, курить тоже бросила, так что погаси, пожалуйста, сигарету, Джим, да, я серьезно, и да, травки это тоже касается!). И, естественно, вместо того, чтобы просто признать мой выбор, меня принялись уговаривать «символически», «по чуть-чуть» и «в последний раз». Если бы я и в самом деле была решившей завязать алкоголичкой, за такие подначки их следовало бы убить – у бывшего алкоголика не то что единственный глоток, но даже вид и запах спиртного способны вызвать рецидив, пустив псу под хвост месяцы и годы воздержания, потому и говорят, что алкоголики бывшими не бывают. Хотя, возможно, проблемы Эмили еще не успели зайти настолько далеко – а возможно (и скорее всего) эта пьяная толпа просто не отдавала себе отчета в их серьезности. Или же они попросту не верили, что та Эмили, которую они знали, всерьез решила завязать, и считали, что она просто играет в пай-девочку. Со мной – теперешней, настоящей – ничего бы не случилось от пары рюмок ликера (ничего крепче я не пью уже хотя бы потому, что не нравится вкус), и я могла бы и «поддержать компанию» – но меня раздражала их идиотская настойчивость. Парни в банде гораздо лучше понимали слово «нет».

И вот после очередного моего отказа поднялся Дэвид Йейльский Университет и объявил:

– В самом деле, вискарь – это пошло. Это для вульгарных реднеков. Думаю, девочки, настало время оттянуться по-взрослому, – и он с заговорщицким видом достал из кармана пакет с белым порошком и призывно помахал им в воздухе. Нетрезвые «девочки» (среди которых были и мальчики) встретили это восторженными визгами и восклицаниями «Wow!». Кто-то уже вытаскивал и сворачивал в трубочку стодолларовые купюры (подозреваю, что в эпоху всеобщего безнала эти купюры нужны были им исключительно для этого).

– Убери это, – жестко потребовала я.

– Да брось, Эмили, – скривился Дэвид, – не хочешь же ты сказать, что завязала и с этим тоже? Это же первоклассный кокс, чистый, как слеза ангела. Он не вызывает физической зависимости.

Много ты знаешь о слезах ангелов, тупой американский хлыщ. Мне представилось лицо Хуана, когда он чиркал зажигалкой в луже собственной крови и бензина, чтобы не попасть в руки тех, чей бизнес – такие вот пакетики.

– Я – сказала – убери, – отчеканила я. – Я не желаю видеть это в своем доме.

– Да ладно тебе, Эми, – раздраженно обернулась ко мне девка Дэвида, имени которой я до сих пор не знала (сам он называл ее просто «конфетка»). – С каких пор ты стала такой ханжой? Не хочешь сама – никто не заставляет, но не порть другим веселье.

И тут меня прорвало.

– Во-первых, – сказала я ледяным тоном, – это мое веселье. Свое можете устраивать где-нибудь в другом месте. А во-вторых, кто-нибудь из вас когда-нибудь бывал в трущобах Тихуаны? Разумеется, нет. Даже в качестве туриста.

– Я была… – пискнула еще одна девка, но я тут же осадила ее:

– Ты была в туристическом квартале. Не в трущобах. Такие, как вы, боятся даже заглянуть туда – и, в общем, правильно делают. А представьте, каково там жить. Вы понимаете, что такое жить в городе со средним уровнем в сто убийств на сто тысяч жителей? Вас учили считать в ваших долбаных школах? Это значит, что если ты живешь там десять лет, то вероятность твоей гибели – один процент. Если пятьдесят, то пять. Скажете, пять процентов – это не так уж много? Но это в среднем по городу. Не в трущобах. В трущобах эта вероятность куда как выше. Там, на самом деле, до пятидесяти доживают не так чтобы очень многие. Из-за такой вот дряни. Не только из-за нее, но из-за нее в первую очередь. Вы знаете, что такое войны картелей? Знаете, сколько людей гибнет к югу от вашей долбаной границы, чтобы такие скучающие богатенькие жлобы, как вы, закидывались на своих вечеринках? – черт, я сказала «вашей долбаной границы». Надо было сказать «нашей». Хотя «нашей долбаной границы» тоже звучит как-то неестественно.

– Вы, конечно, можете сказать, что нечего их жалеть, потому что они плохие парни, – продолжала я. – Но, во-первых, из-за войн наркокартелей гибнут не только сами члены картелей. Но порою и совершенно невинные и случайные люди. Во-вторых, у этих парней часто просто не было выбора. У них же нет богатых предков, которые оплатили бы им обучение в Йейле. Если ты родился в трущобах Тихуаны – или в любом другом подобном месте – у тебя один путь – в банду. А в-третьих, если кто и имеет право их осуждать, то только не вы. Которые презирают их и отгораживаются от них пограничными стенами, но при этом охотно покупают кокс для своих дебильных тусовок. Платя наркобаронам за то, чтобы эти парни и дальше продолжали умирать ради вашего минутного тупого кайфа. Хотя чем вы лучше их? Только тем, что вам повезло родиться в другой части Калифорнии. К северу, а не к югу от границы. Это уж точно не ваша заслуга. Даже ваши деньги – на самом деле не ваши. Всё, что вы имеете – вы имеете благодаря своим богатым родителям. Все вы. Исключений нет! – повысила голос я, видя, что кто-то пытается возразить. – Даже ваши биллы гейтсы и илоны маски, якобы создавшие свой бизнес с нуля – я читала историю их успеха. Ни один из них не начинал из трущоб. Все – выходцы из богатых и уважаемых семей. А среди вас нет ни одного Билла Гейтса, – строго говоря, я не могла знать этого наверняка, но интуиция мне подсказывала. Если ты дожила в трущобах Тихуаны до двадцати трех и при этом не спилась, не сторчалась и не села – ты умеешь разбираться в людях. Ни одного из этих пижонов я бы не взяла в свою банду даже на самые вспомогательные роли. – Сколько стоило твое обучение в Йейле, Дэвид? Тысяч триста за все время? Это шесть миллионов песо. В Тихуане таких денег хватило бы, чтобы вытащить из нищеты целый квартал. И на что ты тратишь эти деньги? На то, чтобы сделать мир лучше? Нет. На то, чтобы финансировать наркобаронов, торгующих смертью, – последнее прозвучало несколько пафосно, но по сути было верно.

– А ты-то сама? – нашелся, наконец, Дэвид. – Ты много миллионов своего папочки раздала нищим?

– Нет, – сдала назад я, вспомнив, кто я теперь. – Потому что я знаю, что помочь можно только тому, кого ты знаешь лично. Любые пожертвования фондам и благотворительным организациям просто осядут в чужих карманах. Но если я и не делаю мир лучше, я, по крайней мере, не трачу свои деньги на то, чтобы сделать его еще хуже.

– С каких пор ты заделалась такой святошей? – снова злобно спросила «конфетка». – Похоже, тебе здорово промыли мозги в этой твоей мексиканской клинике!

– Можешь считать и так, – кивнула я. – Это выражение всегда употребляют в негативном смысле. Но ведь на самом деле «мыть» – значит очищать от грязи. И я не хочу больше видеть грязь в своем доме. Так что, Дэвид, забирай свое дерьмо и проваливай. И шлюх своих прихвати.

Я употребила множественное число, имея в виду всех «девочек», жаждавших приобщиться к его «сюрпризу». Но «конфетка», естественно, приняла это исключительно на свой счет.

– Дэвид, – прошипела она, – ты что, так и будешь сидеть и слушать, как она меня оскорбляет?

Он, вообще-то, не сидел, а стоял. И я не очень понимала, что он, по ее мнению, должен был сделать – вызвать меня на дуэль? Но он лишь покорно спрятал наркоту в карман и пробормотал: «Думаю, нам действительно лучше уйти, Лиз».

Понятно, что за этими двумя потянулись и остальные. Кто-то уходил молча, кто-то неловко бормотал на прощание: «Ладно, Эмили, мы понимаем, ты устала, как-нибудь в другой раз…»

М-да, подумала я. Зря я все-таки так разошлась. И ведь, главное, не пила ничего крепче колы. Воображаю, чего бы я им могла наговорить, если бы поддалась их подначкам. А теперь даже пьяной, по совету Моррингтона, не притворишься. Все знают, что я как раз была единственной трезвой из всех.

В итоге остались только я и голубоволосая. Я до сих пор так и не знала ее имени. То есть несколько раз я слышала, как к ней обращались, но ее называли при этом просто «Ди»[10]10
  Т. е. D.


[Закрыть], что могло быть сокращением от чего угодно. Дафна, Даяна, Дебора, Дениз, Долорес, Дороти… Только гринго способны сокращать имя человека до одной буквы. Меня всегда поражало, как нация, которой лень даже произнести имя (или любое слово длиннее пяти букв) целиком, могла стать первой в мире.

Такой уж это, видимо, мир.

– Спасибо за гитару, – сказала я еще раз. – Это был единственный подарок, который мне понравился.

– Я рада, – улыбнулась Ди. – И ты действительно классно играла. Я только не пойму, когда ты успела так научиться. Прямо в клинике, что ли?

Надо бы поскорее съехать с этой опасной темы.

– Да, – ответила я вслух. – Это… часть комплексной терапии. Лечение искусством.

– Ты же говорила, что тебе не нужно лечиться. Что едешь просто провериться на всякий случай, все ли в порядке.

– Ну да, – импровизировала я на ходу. – Физически все оказалось в порядке. А психика все еще не оправилась. Понадобилось лечение. Ты, наверное, скажешь «оно и видно»? – усмехнулась я.

– Ты толкнула классную речь, – возразила Ди. – А они придурки. Дэвид мне никогда не нравился.

Я окинула тоскливым взглядом длинный стол, уставленный тарелками с объедками и бокалами. В одной из недопитых рюмок плавал окурок. Другая была опрокинута, и на скатерти расплылось большое темно-красное пятно, словно лужа крови.

Интересно, есть тут прислуга? Постоянной точно нет, но хотя бы приходящая? Или мне придется убирать все это самой? Сейчас заниматься этим уж точно не хотелось – я действительно изрядно устала. А если оставить до утра, на пиршество налетят мухи и прочая погань. Даже живя в трущобах, я всегда строго следила за тем, чтобы не превращать свое жилище в питомник для насекомых.

– Я приберусь тут, – благородно предложила Ди, проследив направление моего взгляда. – А ты пока ложись.

– Отличная идея! – благодарно вздохнула я. – Дорогу потом найдешь?

– Не впервой, – ухмыльнулась Ди.

А вот мне ориентироваться в этом огромном доме было впервой. Пришлось, выйдя из столовой, достать телефон и загрузить план дома, чтобы отыскать хозяйскую спальню.

Там было окно во всю стену с видом на океан (наверное, чудесным в солнечное утро или лунную ночь, но не в пасмурную пору, так что я скомандовала «шторы, закрыть») и кровать такого размера, что на ней можно было с равным успехом лежать что вдоль, что поперек. Я никогда в жизни таких не видела. Только при виде этой кровати я поняла, до какой степени хочу спать. Постель была уже застелена чистым, приятно пахнущим бельем, и я забралась туда, чуть не застонав от удовольствия. «Welcome home, Emily Harbinger!» – мысленно сказала я себе и через минуту уже спала.

Проснулась я от ощущения, что в комнате кто-то есть.

В доме все было идеально – не скрипели ни двери, ни половицы (собственно, половиц там не было вообще, а весь пол спальни покрывал пушистый белый ковер, глушивший все звуки), но чувство опасности у меня развито прекрасно, как у всякого, кто жил (и выжил) на улице. Малейшее необычное движение воздуха или едва различимый чужой запах способны выдернуть меня из самого глубокого сна.

Я лежала на животе, обхватив руками подушку, но моя голова была повернута в сторону двери, и, осторожно приоткрыв правый глаз, я увидела, что дверь открыта. Тусклое ночное освещение из коридора обрисовывало силуэт входящей в спальню фигуры. Свет падал сзади, и я не могла различить черт лица, но фигура была безусловно женской, и к тому же я чувствовала слабый карамельный запах. Это была Ди.

И, насколько я опять-таки могла понять при таком освещении, она была совершенно голой.

Признаюсь, даже в этот момент я все еще тормозила. Я подумала, что Ди, на правах лучшей подруги, просто решила остаться переночевать, не спрашивая меня – в доме полно гостевых спален. Хотя я, спрашивая, найдет ли она дорогу, имела в виду отнюдь не это. (Возможно, кстати, на это рассчитывала и остальная компания – не планировали же они садиться за руль пьяными и обдолбанными? Теперь им, видимо, пришлось вызывать себе такси. А может, у них и персональные шоферы есть, черт их знает.) Ну а поскольку Ди, в отличие от меня, все-таки пила, то просто ошиблась дверью. Я замычала как бы во сне, давая ей шанс ретироваться, не попадая в неловкое положение.

Но ее реакция оказалась противоположной.

– Соскучилась? – промурлыкала она и устремилась к кровати чуть ли не бегом. – Лично я ужасно!

Вот же чё-о-орт!

Конечно, мне следовало догадаться раньше. Но Эмили – та Эмили, которую я знала по интернету и записям бесед – не была лесбиянкой. Несмотря на отсутствие бойфренда и репосты в поддержку ЛГБТ. Так же, как и репосты в поддержку коал не делали ее коалой. Ей нравились мужчины – это было очевидно по ее киношным вкусам. Красивые, сильные, уверенные в себе – и при этом не молодые парни, а уже состоявшиеся. Вероятно, такие напоминали ей отца. И нигде она не показывала ни единого намека на сексуальный интерес к женщинам. Едва ли потому, что она стеснялась за себя лично или за отцовскую компанию. В наши дни в Штатах такого никто не стыдится – скорее это может пойти в плюс.

Но это было до аварии. А после, ища выхода из депрессии, она, видимо, действительно ударилась во все тяжкие. Решила «поэкспериментировать» не только с алкоголем и наркотиками, но и с этим тоже. И внезапно поняла, что ей понравилось. А может, ей и не столь была важна телесная составляющая – просто это было условием близости с Ди…

Но долго размышлять над тонкостями чувствительной души Эмили мне было некогда, поскольку Ди уже настойчиво лезла ко мне под одеяло, норовя прижаться своим горячим влажным телом (которому, кстати, не помешало бы сбросить килограмм десять).

– Нет, – я отодвинулась от нее. Хотя формально моя клятва касалась только мужчин, уж я «экспериментировать» точно не собиралась!

Но Ди, видимо, решила, что я просто играю с ней, и полезла снова.

– Я сказала «нет», Ди! – воскликнула я, отпихивая ее руки.

– Так устала, да? – ее игривый тон сменился сочувственным. – Ничего, ты можешь просто лежать и расслабиться, я все сделаю сама…

Сослаться, что ли, и впрямь на усталость, предложить перенести все на завтра, а потом как-то поделикатнее спустить все на тормозах при свете дня? Нет, не мой стиль. Не знаю, как там прежняя Эмили, а я привыкла разрешать любые недопонимания предельно быстро и четко.

– Ди! – я села на кровати лицом к ней, одновременно отгораживаясь от нее согнутыми в коленях ногами. – Я серьезно. Вылезай из моей постели. Можешь переночевать в любой гостевой спальне, если хочешь.

– Значит, вот как? – она тоже села. – Значит, теперь я для тебя просто «Ди»?

А как, блин, иначе, если я не знаю твоего полного имени, подумала я и тут же сообразила – видимо, у них с Эмили были друг для друга какие-нибудь сюсюкающие прозвища для интимной обстановки. Которые я не стала бы употреблять, даже если б знала.

– Ди, – веско сказала я. – Я благодарна тебе… за посуду, гитару и вообще… Но ты должна понять: то, что между нами было – это была не я. Не настоящая я. После аварии моя психика была изуродована еще сильнее, чем мое тело. Мне хотелось забыть все, что со мной было. Чтобы как-то отвлечься и развеяться, я была готова на все. Буквально на все. И просто катилась под откос. Если бы так и продолжалось, через год-другой я бы тупо сдохла от передоза. А может, и раньше. Я не думаю, что тебе бы это понравилось. Но и остановить меня ты бы не смогла. А в клинике меня снова вернули в норму. Я опять стала собой. Или даже лучшей, чем была до аварии. Но теперь уже мне нужно забыть то, как я жила этот год после аварии. Точнее, не забыть, но оставить в прошлом. Как будто это было с другим человеком. Не со мной. По сути, так оно и было.

Интересно, что я не сказала ей почти ни слова лжи – ну, с точностью до местоимения «я», конечно.

– Вот значит, как, – повторила она. – А я-то думала, у нас все серьезно. Значит, все слова, которые ты мне говорила…

– Ди, я не хочу тебя обижать, но это говорила не я. Это говорила моя болезнь. Психическая травма. Попытки найти утешение хоть где-то – хоть в наркотиках, хоть в твоей постели.

– А теперь тебя в твоей сраной клинике научили, как заменить меня антидепрессантами. Понятно. Ну окей. Можешь теперь трахаться с ними, – она слезла с кровати.

– Я не хотела тебя обидеть! – поспешно произнесла я. – Я благодарна тебе за все, что ты для меня сделала. Вообще-то мы могли бы остаться просто подругами.

Разумеется, это было сказано неискренне. Я по-прежнему не испытывала к ней симпатии, и, главное, близкое общение с ней было для меня попросту опасно. Она могла знать об Эмили такие подробности, каких не знал больше никто. Но по этой же причине мне было опасно и превращать ее в жаждущего мести врага.

– Нет уж, спасибо, – она демонстративным жестом оскорбленной невинности прикрыла скрещенными руками свои жирные груди. – Передавай привет прозаку, – она развернулась и вышла.

Проснулась я довольно поздно и еще долго нежилась в постели – но, наконец, поднялась, натянула майку, решив пока этим ограничиться, и отправилась обследовать дом. Холодильник был забит остатками вчерашнего пиршества, включая куски торта, так что с завтраком проблем не возникло. Ди нигде не было, и никакого беспорядка, который она могла бы оставить из желания напакостить, я, к своему облегчению, тоже не обнаружила (больше всего я опасалась, что она может забрать или повредить гитару) – так что я решила, что она успокоилась, переночевала в какой-то из спален и уехала рано утром.

Компьютер и новый смартфон Эмили я нашла без всяких проблем, и идентификация по биометрике и тут, разумеется, прошла на ура. Первым делом я занялась разбором электронной почты на ее новом, ранее неизвестном мне адресе. Ее было много, но ничего важного. В основном – всякие дурацкие рассылки, на которые Эмили была подписана. Нашла я и ее новые блоги, зарегистрированные на имя Lizzy Barrow. Это заставило меня хмыкнуть. Я понимала, как она слепила это погоняло. Имя было взято у Бонни Элизабет Паркер, более известной как просто Бонни, а фамилия (очевидно, во избежание путаницы с актрисой Элизабет Паркер) – у ее дружка и компаньона Клайда Бэрроу. Я хорошо знала их историю – Хуан не раз сравнивал нас с ними, а я говорила ему, чтобы он так не делал, потому что они плохо кончили. И хотя, именно по этой причине, я не была фанаткой этих двоих, наглость Эмили меня одновременно возмутила и развеселила. Да какая из тебя Бонни, девочка? Твой потолок по части криминала – нюхать кокс на мажорских вечеринках. Если ты решилась нарушить папашин запрет на курение, это еще не повод сравнивать себя с одной из самых знаменитых бандиток!

Ее новые друзья – во всяком случае те, с которыми она общалась в реале, а не только в интернете – разумеется, знали, кто она такая на самом деле, и с полным пониманием относились к ее желанию «не светиться перед журналистами». У многих из них у самих были дополнительные аккаунты под фальшивыми именами, где они ничего не стеснялись, в отличие от своих официальных. Тем не менее, установить их личности труда не составляло, особенно имея под рукой их фото, сделанные мной накануне. Как я и предполагала, все они были детками богачей, либо уже делавшими непыльную карьеру в компании родителей, либо прожигавшими жизнь в качестве беззаботных тусовщиков. К примеру, Дэвид оказался сыном банкира (в шестом уже поколении), та, что «играла в группе» – дочерью холливудского продюсера, а «конфетка» – сенатора от Демократической партии. Так, а вот и Ди… хм, ее фото попало в сегодняшние новости!

ДУЛЬСИНЕЯ ЦУКЕРКОПФ ПОГИБЛА В ДТП

САНТА КЛАРИТА, Калифорния. Местное полицейское управление сообщает, что сегодня между 2 и 3 часами ночи автомобиль, за рулем которого находилась Дульсинея Цукеркопф, 24, не вписался в поворот на шоссе № 5 и упал с обрыва. От полученных травм мисс Цукеркопф скончалась до прибытия помощи.

Других людей в машине не было. Более никто не пострадал.

Непосредственной причиной аварии полиция называет значительное превышение скорости на сложном участке дороги. Представитель полицейского департамента не стал комментировать, было ли это случаем DUI[11]11
  Driving Under Intoxication – вождение в состоянии алкогольного или наркотического опьянения.


[Закрыть].

Дульсинея Цукеркопф была единственной дочерью Алана Цукеркопфа, владельца группы высокотехнологических компаний StarNet. Ходили слухи, что она находилась в длительном конфликте с отцом.

Мистер Цукеркопф недоступен для комментариев.

Дульсинея, надо же. Если бы меня так назвали, я бы тоже предпочла именоваться просто «Ди».

В чем я была уверена, так это в том, что это не было самоубийством. Просто не нужно садиться за руль пьяной, а тем более ночью, а тем более на горной дороге, а тем более еще и гнать при этом, давая выход эмоциям.

Так или иначе, я избавилась от, наверное, самого опасного для меня свидетеля. И не могу сказать, что это хоть на миг меня огорчило.

Никаких неприятностей для себя на этой почве я не ожидала – и не получила. Будь ее отцом Альварес, мне бы, вероятно, стоило напрячься. Но только не какой-то там Цукеркопф, сколько бы миллионов или миллиардов у него ни было. Человек, способный назвать свою дочь Дульсинеей, не посылает киллеров. Одна из его компаний, кстати, была клиентом моей, то есть моего «отца» – и осталась таковым. Хотя я и не пыталась вникнуть в бизнес, но это все же узнала. Не уверена, что мистер СтарНет вообще что-то знал об отношениях своей дочери с Эмили. Не уверена даже, что он знал, что его дочь лесбиянка.

Прочие дружки Эмили мне проблем тоже не создали. Трое из них прислали мне соболезнования по поводу Ди (на что я ответила сухим «спасибо»), а «конфетка», напротив, написала: «Ну что, довольна? Она сделала это из-за тебя!» (на что я не ответила ничего). Остальным после произошедшего на дне рожденья было ясно, что прежней дружбе конец. То есть сразу после конфликта они, возможно, ждали, что я напишу им – мол, была усталой, под впечатлением рассказов, которых наслушалась в Мексике, погорячилась, давайте забудем и потусим нормально, как раньше. Потом думали, что я не пишу им, потому что переживаю после гибели Ди, и мне не до тусовок. А потом я просто поудаляла аккаунты Лиззи Бэрроу, и мне стало пофиг, что там они думают. Что мне промыли мозги в клинике, что меня накрыла депрессия из-за Ди, что одно наложилось на другое – в любом случае, угадать правду они не могли. Даже вообразить не могли. У них вообще – как было ясно видно по их аккаунтам в соцсетях – было очень плохо с воображением, у этих выпускников престижных университетов, оставивших там целые состояния только для того, чтобы набить себе головы набором готовых штампов, избавляющих от необходимости думать. Иные парни из трущоб с тремя классами образования обладают куда более живым умом.

В финансовых делах я разобралась настолько, насколько мне это было нужно. Компанией Харбингера управляли другие люди, и управляли, судя по результатам, вполне успешно. Мое вмешательство не требовалось, и его от меня никто не ждал – Эмили не вникала в отцовский бизнес ни до, ни после аварии. Моррингтону я заплатила, как и обещала. Он подтвердил получение и поинтересовался моим самочувствием, напомнив о своем обещании. Я вполне искренне заверила его, что чувствую себя прекрасно и вряд ли еще когда-нибудь буду нуждаться в его услугах. И стала жить дальше – так, как могла себе позволить теперь…

Я открыла для себя дайвинг и кайтсерфинг, выучилась ходить под парусом и ловить метровых рыбин в открытом океане. Я узнала, люблю ли я летать – купила электрический квадрокоптер, управление которым не требует пилотской лицензии («Пилотом может стать каждый!» – гласила реклама, забывая уточнить «каждый, кто может потратить $650 000»), и летала на нем вдоль побережья, над разноцветными дюнами, низко между скалами, холмами и деревьями, словно в компьютерных играх. Я побывала в национальном парке, где растут самые большие в мире секвойи. А когда налюбовалась калифорнийскими красотами, стала путешествовать по миру – и в те места, где Эмили бывала с отцом (ну, надо же мне было получить о них представление не только из гугла, если бы кто-то вдруг стал расспрашивать), и там, куда они не добирались. Хотя мне не понравились знаменитые на весь мир города типа Венеции или Парижа, с их вечными толпами туристов и целью существования – выжать из них побольше денег. Толп я навидалась и в Тихуане, пусть и хуже одетых, а нагло завышенные в разы цены всякий, кто вырос в трущобах, будет воспринимать как оскорбление всю жизнь, сколько бы миллионов у него ни было. Гораздо больше мне понравились красоты природы – норвежские фьорды, африканские саванны, индонезийские острова… Побывала я, между прочим, и в Австралии, где Эмили не бывала никогда. И таки увидела там коал! Они оказались все-таки более реальными, чем эльфы. Они жуют свои эвкалипты, как делали это и миллион лет назад, задолго до появления человека, и с высоты этих самых эвкалиптов плевать хотели на всех людей, озабоченных их проблемами. У коал нет никаких проблем.