Текст книги "Формалин (СИ)"

Автор книги: Юрий Нестеренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Наконец в 23 минуты третьего броневик вкатился на парковку. Свободных мест в ближнем ряду перед окнами не было, и броневик встал прямо под знак «Стоянка запрещена» – аккурат перед закрытым гофрированным железным занавесом проемом, где, очевидно, разгружались машины, доставлявшие в заведение продукты. С точки зрения бандитов Альвареса, это даже не было особенно демонстративным хамством – ведь они не собирались задерживаться там надолго, всего на пять-десять минут, а продукты вряд ли доставляют в это время. Но я-то знала, что они останутся там на куда больший срок, и это может создать проблемы. Допустим, грузовичка с продуктами и впрямь не будет до завтрашнего утра – но что, если на парковку забредет какой-нибудь исполнительный перец? Сквозь тонированные стекла он, конечно, не различит два бессознательных тела внутри и, скорее всего, решит, что машина пуста. Хорошо, если он просто сунет штрафную квитанцию под «дворник» – а если вызовет эвакуатор? Хотя, скорее всего, ни один рядовой перец не решится беспокоить владельца столь представительной машины – но мало ли… Среди них тоже попадаются принципиальные.

Так что же делать? Отменять всю операцию? Хуан не оставил инструкций на такой случай – очевидно, просто не подумал об этом, как и я сама. А звонить ему было уже поздно – охранник, здоровенный шкаф в черном костюме, под которым наверняка скрывался бронежилет (как ему должно быть жарко в такое пекло! Впрочем, в машине кондиционер…) уже входил в кафе.

– Добрый день, сеньор, – я адресовала ему самую обольстительную из своих улыбок и одновременно еще больше выпятила грудь. – Жарковато сегодня, не правда ли?

Как я и ожидала, его взгляд лишь скользнул по моему лицу и уперся в вырез блузки. Все-таки не понимаю я мужиков. Казалось бы, любая шлюха Тихуаны с любым цветом кожи доступна ему по щелчку пальцев. Неужели в этом зрелище все еще может быть что-то для него интересное?

– Ты и сама горячая штучка, – попытался схохмить он. – Не видел тебя раньше. Давно тут работаешь?

– Вообще-то я тут не постоянно, подменяю дядю, он приболел.

– Дядю? – в его заскорузлых мозгах, видимо, ворочалась мысль, может ли быть у знакомого ему белого продавца племянница-мулатка, потом он сообразил, что в этом нет ничего необычного. – Не обижает он тебя?

– Кто, дядя Рамон? Нет, конечно, с чего это вдруг?

– Ну смотри. Если кто тебя обидит, ты мне только скажи, – ухмыльнулся он. – Тут, знаешь, такой район… одной вообще опасно, если некому заступиться…

– Вы очень добры, сеньор. Так что будете брать?

– Да, – сообразил он. – Поболтал бы с тобой еще, но мой напарник будет злиться. Два кофе и четыре буррито с телятиной и чили, поострее. Упакуй мне с собой.

Я упаковала буррито в фирменный пакет. Шкаф вытащил бумажник и сперва расплатился по прейскуранту, не мелочась по поводу сдачи, а потом вытянул еще одну сотенную купюру[6]6
  Примерно $5.


[Закрыть] и, свернув ее трубочкой, засунул мне в вырез прямо между грудями:

– Это тебе на чай, крошка, – ухмыльнулся он так, словно сделал мне подарок на тысячу баксов.

– Спасибо, сеньор! («Чтоб ты сдох, животное! Впрочем, уже скоро».)

Он повесил пакет на свое широкое волосатое запястье, а картонные стаканчики с кофе взял в руки.

– Сеньор! – окликнула я его, когда он уже развернулся к двери. – Можно вас попросить об одном маленьком одолжении?

– Что угодно, крошка, – он вновь осклабился. Да уж, а то я только что не видела его щедрость.

– Это ведь ваша такая шикарная тачка? Вы не могли бы переставить ее в задний ряд? Видите ли, к нам с минуты на минуту должна приехать доставка…

– Да мы по-любому скоро уедем.

– Да-да, я понимаю, но не могли бы вы отъехать на пятнадцать метров назад прямо сейчас? Видите ли, сегодня много клиентов, не хотелось бы заставлять их ждать… – к прилавку и впрямь уже направлялся какой-то парень со своей девицей.

– Ладно, ладно, – буркнул шкаф, открывая дверь ногой.

И тут меня охватил запоздалый испуг. А что, если своей просьбой я все испортила?! Если они не просто отъедут на пятнадцать метров, а поедут сразу обратно на причал и перекусят уже там? Это же рядом, кофе даже не успеет остыть…

Но тут же я сообразила, что вряд ли. Остыть-то оно не успеет, а расплескаться – запросто. Какие бы идеальные рессоры ни были у лимузина, им переезжать через «лежачего полицейского», да и вообще, асфальт тут не в лучшем состоянии. Нет, они выпьют кофе тут.

И действительно, шкаф наклонился к окну машины, но не сел внутрь. Машина отъехала задом на дальний край парковки, а шкаф проделал тот же путь пешком и лишь затем забрался на заднее сиденье.

Я ждала, продолжая механически обслуживать клиентов (и в результате одному сыпанула сахар мимо стакана, а другому подала не тот соус, вызвав его неудовольствие: «Да ты что, спишь, девочка?! – Ой, извините, пожалуйста! Правда не выспалась сегодня…» – «Выдалась бурная ночка, да? Гы-гы, понимаю!») Лимузин не двигался с места. Пять минут… Десять… Пятнадцать…

Наконец, не в силах больше терпеть – но и убедившись, что в этом уже нет необходимости – я побежала в туалет, чтобы не только использовать его по прямому назначению, но и отзвониться Хуану, что план сработал.

Теперь оставалось только ждать звонка уже от него – продолжая тем временем обслуживать клиентов, чтобы не вызывать подозрений. Ближе к вечеру они повалили сплошным потоком, а я все еще даже не использовала свой пятнадцатиминутный перерыв (и хозяин явно не был бы в восторге, если бы я сделала это сейчас – «раньше надо было думать!»). Так что ноги у меня отчаянно ныли от многочасового стояния на каблуках, а лицо – от постоянных улыбок (вообще для меня не очень характерных). Всем ханжам, говорящим, что, мол, даже если ты родилась в трущобах, всегда можно найти честный заработок, к примеру, устроившись в какое-нибудь кафе, следовало бы хотя бы на денек последовать собственному совету. И это еще меня от клиентов отделял прилавок, то есть никто не пытался шлепнуть меня по заду или ущипнуть за грудь, как это бывает с официантками, разносящими блюда.

Но вот, наконец, в кармане у меня завибрировал телефон. Я поставила на прилавок табличку «Извините, вернусь через 5 минут!» и поспешила в туалет.

– Только что причалили, – сообщил Хуан. – Ага, уже идут сюда…

До моего слуха донеслось бурчание Бульдозера, Хуан переспросил его.

– Что-то не так? – встревожилась я.

– Бульдозер говорит, что прежде не видел этих парней. Видимо, пока он сидел, Альварес поменял экипаж на яхте.

– То есть они тоже его не знают? Черт, парни, рвите когти!

– Спокойно. Мальчик с ними. Они ничего не подозревают, раз взяли его с собой. А он-то знает Бульдозера.

Я услышала стук, видимо, в дверцу машины. Потом приглушенный расстоянием голос Бульдозера: «Привет, парни! Как поплавали?»

– Ты кто такой? – донесся неприветливый голос ему в ответ.

– Как кто? Бульдозер я.

– А где Бегемот?

– Попросил его подменить. Прикиньте, переел буррито, и у него так скрутило живот, что он сейчас только свое очко охранять может. Вот же придурок, а? От телки меня вытащил. Ну, пришлось все бросить и ехать ему на выручку, кореш все-таки…

– Почему он мне не отзвонился?

– Застремался, небось. Что его теперь из Бегемота в Засранца переименуют. Он и меня просил какую другую причину придумать, ну я не сочинитель, говорю, как есть…

Может, сочинять он и вправду не умел, но роль, написанную для него Хуаном, играл вполне убедительно. Тем не менее, тип с яхты не проникся.

– Я звоню боссу, – сказал он.

– Не-не-не, не надо боссу! Босс же за такое с Бегемота шкуру спустит!

В ответ его собеседник что-то пробурчал, что я не расслышала, но, скорее всего, это была фраза «Лучше с Бегемота, чем с меня». Бульдозер решил срочно перехватить инициативу:

– Паблито, привет! Как покатался? Ну чего молчишь, ты что, не узнаешь дядю Педро?

– Не-а! – ответил звонкий мальчишеский голос. – Я тебя не знаю!

И тут же раздались хлопки, будто разом несколько человек торопливо откупоривали винные бутылки.

Выстрелы из пистолетов с глушителем.

Я не знаю, почему маленький гаденыш так ответил. Может, и впрямь оказался настолько тупым, что не узнал Бульдозера через два года. Или решил навредничать. Или просто подумал, что это будет смешная шутка или игра.

Но те, кто стояли рядом с пушками, шуток не понимали. У них не было дипломов долбаного детского психолога. У них была другая работа.

Я услышала короткий вскрик, звук взревевшего мотора, визг шин, а затем приглушенный стук – видимо, телефон, который держал Хуан, упал на мягкое покрытие пола машины. Я не разобрала, кто кричал – я лишь понимала, что, раз было кому газануть с места, значит, Хуан все еще жив. Но я слышала все новые металлические удары, а также звуки осыпающегося стекла – это пули настигали мчавшуюся прочь машину и пробивали ее корпус. Ведь этот лимузин, в отличие от оригинала, не был бронированным. Может, потому они и палили так охотно – с первого же выстрела убедившись, что машина не та. А затем я услышала крик Хуана – донесшийся издалека, он явно не имел возможности подобрать упавший телефон: «Анхелина, БЕГИ!!!»

Этот крик вывел меня из ступора. Я вскочила – до этого я просто сидела в туалетной кабинке на унитазе, вцепившись обеими руками в телефон – и выскользнула в коридор, а оттуда наружу через служебный выход в задней части здания. Бросив быстрый взгляд на экран телефона, я поняла, что связь не разорвалась – очевидно, у Хуана не было возможности это сделать, но я больше ничего не слышала, даже шума мотора (который, видимо, уже не ревел так громко, как при резком старте с места, а ворс на полу приглушал все звуки). Так что я сама отключила и обесточила телефон – теперь через него меня можно было выследить. По-хорошему, следовало вообще выбросить его в ближайший канал, но я не смогла заставить себя это сделать. Если Хуан еще жив, как он сможет связаться со мной?

Пробираясь на чертовых каблуках по узкому проходу между задними стенами каких-то построек, куда не выходило ни одного окна – одни только гудящие и капающие кондиционеры – я услышала далекие, но приближающиеся звуки полицейской сирены. Ну конечно, с глушителем или нет, а стрельба среди бела дня на причале, где швартуются вполне респектабельные яхты, не могла остаться незамеченной… но меня начнут искать еще нескоро. Перцы так, возможно, и вовсе никогда – если не получат возможности сунуть нос в припаркованный броневик с бесчувственными боевиками внутри (а картель, вполне вероятно, не захочет впутывать их в это дело).

Но не перцы теперь моя главная проблема.

Я благополучно выбралась с территории порта и села в первый попавшийся автобус. Мне нужно было побыстрее оказаться как можно дальше от места событий. Минут через двадцать я сошла на довольно стремно выглядящей остановке где-то на южной окраине, вдали и от порта, и от моего района. Наискосок от остановки был полуразвалившийся дом; обрушившаяся крыша указывала, что он непригоден в качестве пристанища даже для уличных бродяг – и, конечно же, оттуда давным-давно вынесено все, что имело смысл выносить – а стало быть, я не рискую ни на кого нарваться внутри. Обойдя дом сбоку, со стороны узкого и абсолютно пустого переулка, я забралась внутрь через окно и снова вставила аккумулятор в телефон.

«У вас одно новое голосовое сообщение».

«Надеюсь, ты еще… не выбросила мобильный, – голос Хуана звучал хрипло, с каким-то присвистом. – Бульдозер мертв, а в меня… тоже попали. Машина вся в дырках, но еще на ходу, хотя в ней воняет бензином. Но… далеко мне на ней по-любому не уехать. Не дальше первого полицейского поста. У перцев челюсти отпадут, когда они увидят, в каком она виде… Так что… не жди меня. Уноси ноги… из этой долбаной страны. Я сделаю все, чтобы их задержать, но… сама понимаешь… – некоторое время в трубке слышалось только его тяжелое дыхание, потом: – Прости меня. Я дурак. Надо мне было тебя слушать. Ты была моим ангелом, а я… Пусть хоть у тебя что-то получится».

«Нажмите 4, чтобы прослушать сообщение еще раз, 7, чтобы удалить…»

7.

Контакты – удалить. Очистить все следы, какие только можно.

Хотя Хуан, разумеется, прав – это все равно не спасет.

Я понимала, почему он даже не рассматривал возможность сдаться перцам, чтобы спасти себе жизнь. За то, что мы сделали – точнее, попытались сделать – нас достали бы и в тюрьме.

Вечером в новостях сообщили о «еще двух эпизодах, связанных, по всей видимости, с войной наркокартелей» – перестрелке в порту и сгоревшем лимузине «линкольн», найденном в нескольких кварталах от места первого инцидента. «Внутри автомобиля обнаружены останки двух человек. Машина полностью выгорела, поэтому опознание их на данный момент не представляется возможным. Полиция пока не комментирует, связаны ли эти два происшествия между собой».

Хуан сделал все, что мог, чтобы максимально замести следы, но мы оба знали, что, скорее всего, это только временная отсрочка. По нашему плану лимузин не должен был попасть в руки ни «Тихуане», ни полиции. Мы собирались честно вернуть его в прокатную контору до того, как поднимется шухер. Теперь же перцы обязаны были расследовать дело с двумя трупами, а даже по сожженной машине можно установить довольно-таки много. Они найдут прокатную контору, откуда та была взята – тем более что и оттуда подадут заявление о не возвращенном вовремя лимузине – установят владельца краденых документов и примутся его искать (тем паче что речь о гринго и ситуация чревата международным скандалом, будь он преступник или жертва), а через него могут выйти и на подцепившую его проститутку, а от нее уже на меня. В принципе, я знала, где находятся эти двое (турист все еще пребывал в наркотических грезах, от коих должен был очнуться только по окончании провалившейся операции), и у меня еще было время застрелить их обоих прежде, чем до них доберется кто-то еще. Но, во-первых, не факт, что это решило бы проблему. Перцы отследят путь гринго по биллингу его телефона (до того, как он этого телефона лишился, но тем не менее), и могут найтись свидетели, как он снимал девку а точнее, она цепляла его. А во-вторых – к нему у меня не было ни малейшего сочувствия, но вот поступить так с девчонкой, которая работала на нас – пусть не бесплатно и не зная всего плана, – было бы все-таки западло. Впрочем, и предупреждать ее, что план провалился и ей нужно срочно бежать, не дожидаясь обещанных ей денег на цветочную лавку, я тоже не стала. Она могла подумать, что мы пытаемся ее кинуть, а главное – мне совсем не было нужно, чтобы в ее телефоне остались следы моего предупреждения. Перцам и без того было, что копать, а все, что нароют перцы, может быть слито «Тихуане».

Наш расчет – ну, точнее, расчет Хуана, хотя я и согласилась с ним – строился не на том, что нас в принципе не смогут вычислить, а на том, что у нас будут время и деньги, чтобы скрыться. По первоначальному плану мы должны были сначала уехать в Мехико и уже там дожидаться американских виз. Теперь это уже не имело смысла. Той заначки, что у меня оставалась, хватило бы только на то, чтобы с максимальной скоростью свалить в Штаты нелегально. Тот самый хьюман трафик, от которого я всегда держалась подальше, не желая влезать в этот слишком стремный и грязный бизнес. И вот теперь мне предстояло стать его частью не в качестве организатора, а в качестве простого клиента. Прекрасно зная, что здесь нет никаких гарантий – даже тех весьма сомнительных, что получает клиент проститутки или наркоторговца – и кинуть могут на каждом шагу.

Мне удалось раздобыть липовую ксиву, но я понимала, что на КПП на границе или в аэропорту с ней лучше не соваться – там проверяют чип, который нельзя подделать. Но в Штатах, где-нибудь в глубинке на севере, где нет той бдительности, что вблизи от мексиканской границы, я рассчитывала с помощью этой ксивы получить уже настоящее американское ГО. Так что пересекать границу все равно надо было нелегально. В составе группы таких же отчаявшихся бедолаг, надеющихся на чудо Американской Мечты. Только я была не столь наивна, как большинство из них – но мне это уже ничем не могло помочь. Мне оставалось только положиться на удачу точно так же, как они – и довериться людям, которым, как я точно знала, доверять не стоит.

Нас собрали в группу их двух десятков человек и загнали в рефрижератор. Большую его часть занимали коровьи туши, и лишь в том конце, что ближе к кабине, был отгороженный стенкой закуток размером два с половиной метра в ширину (и столько же в высоту – внутренние габариты рефрижератора) и метр в глубину. Вот в этом закутке мы и должны были стоять в четыре ряда, прижатые друг к другу. В тесноте, впрочем, был свой плюс, поскольку рефрижератор работал на полную мощность, и в кузове было, наверное, – 10, если не ниже – и хотя нас предупреждали, что будет холодно, у большинства не было по-настоящему теплой одежды. (Зимняя одежда – вообще не самый популярный товар в Тихуане, хотя, конечно, в принципе достать ее можно – как правило, в дорогих спортивных магазинах, торгующих шмотками для лыжников и альпинистов.) На мне самой была куртка с капюшоном на завязках, джинсы и кроссовки – наряд, подходящий для температуры около нуля, но не для мороза – а кое-кто и вовсе явился в фуфайке и сандалиях на босу ногу. Снаружи было +35, и на это, как нам сказали, и делался расчет – мол, если пограничники и заглянут в кузов, то лезть с жары в мороз и протискиваться между обледенелыми тушами точно не захотят. Так что теснота помогала согреться. Само собой, в закутке не было ничего, похожего на окна, но под потолком имелась тусклая лампочка, которая, как нам объяснили, гаснет автоматически, как только отпираются внешние двери фуры. Делалось это с двумя целями – во-первых, чтобы ни один лучик не пробился из закутка и не выдал наше убежище, а во-вторых, чтобы дать нам знать, когда кто-то заглядывает внутрь рефрижератора и надо вести себя тихо, «даже не дышать».

Какое-то время машина ехала, очевидно, по улицам Тихуаны, останавливаясь только на светофорах, а затем поползла медленно и встала уже надолго. Нас предупредили, что стояние в очереди на пограничный досмотр «займет время», и чтобы мы не напивались и не наедались перед поездкой, поскольку возможности сходить в туалет, естественно, не будет. Но все равно большинство моих спутников, похоже, верило, что это ожидание продлится минут сорок. Однако оно затянулось на много часов. И все эти часы мы должны были провести на ногах, стоя на морозе практически без возможности сменить позу.

Холод все-таки не был самой большой проблемой. Когда нас только загружали, я сказала, чтоб те, кто одет теплее, встали по периметру, а те, кто легче – в середину (кое-кому явно не понравилось, что я «раскомандовалась», но совет был очевидно разумный, и возражать никто не стал). Тепло тел и дыхания двадцати человек способно в значительной мере обогреть маленькое помещение, которое они заполняют практически целиком (не считая свободного пространства над головами), даже когда от стен идет ледяной холод. Хуже была почти полная неподвижность, а еще хуже – духота. Какая-то вентиляция в закутке, само собой, была, иначе мы бы задохнулись очень быстро – но она была явно недостаточной. То есть она была устроена в крыше, чтобы воздух выходил вверх и нас не учуяли собаки, а углекислый газ тяжелее воздуха и скапливается внизу. Поначалу духота была еще не так заметна из-за холода, создававшего обманчивое ощущение свежести, но постепенно стоять в этом железном ящике становилось все тяжелее.

Среди нас была одна женщина с ребенком – девочкой лет девяти. Поначалу тот тип, что формировал нашу группу, не хотел их брать, говоря, что с детьми вечно одни проблемы, они начинают ныть в самый неподходящий момент и могут тем самым выдать всю группу. Да и мамаша, по его словам, была слишком толстой и занимала лишнее место (хотя на пару с худенькой дочкой в среднем получался как раз нормальный объем). Но женщина божилась, что ее дочка выносливая, как кактус, и не будет канючить, что бы ни случилось – а главное, предложила уплатить двойную цену и за себя, и за девочку, и их взяли.

На самом деле эта тетка была не толстая, а беременная, но скрывала это, потому что тогда бы ее точно не взяли – и правильно бы сделали. Если бы я вовремя это поняла, я бы сама ее выдала. Но я не очень-то шарю в таких вещах, а другие женщины, что были в нашей группе, прикрыли ее из бабской солидарности, сентиментальные дуры. Пусть, мол, родит ребеночка в благословенных Штатах, где он сразу станет Американским Гражданином, не то что мы, люди второго сорта. На самом деле до родов там было еще далеко, а вот выкидыш в этой давке никому из нас точно был не нужен, и ей самой в первую очередь. Но разве дуры думают о последствиях своей доброты?

В общем, девочка действительно не ныла и не жаловалась, хотя ей, с ее ростом, перепадало еще меньше свежего воздуха, чем взрослым. Я даже подумала, уж не немая ли она – хотя плакать умеют даже немые. А вот ее мать в какой-то момент стала сереть лицом, а затем, не издав ни звука, безвольно обвисла, зажатая боками соседей и наваливаясь животом на дочку. И вот тут у той прорезался голос:

– Моей маме плохо! Помогите ей!

– Заткнись, – буркнул ей стоявший рядом мужик лет пятидесяти пяти, дочерна загорелый, с заскорузлыми ручищами рабочего или фермера. – Ты всех нас подставишь!

Но девчонка, понятное дело, не унималась:

– Мама, мамочка! Очнись! Пожалуйста, мамочка! Ну что вы стоите, сделайте что-нибудь, она же умрет!

– Заткнись, я сказал! – угрожающе процедил работяга, зашикал и еще кто-то, в то время как один из соседей женщины пощупал пульс у нее на шее и нахмурился – и в этот момент лампочка у нас над головами погасла, погрузив нас в абсолютную тьму.

Мы все – включая и девочку – помнили, что это означает, а если бы даже и нет, сквозь перегородку донесся лязг отодвигаемых запоров. Очевидно, таможенники заглядывали в фуру.

И вот тут девчонка, понявшая, что никто из нас ее матери не поможет, завопила во весь голос (оказавшийся, кстати, на удивление пронзительным), адресуясь уже к тем, кто снаружи:

– Пом…!!! ммм…

Я не видела в темноте, что происходит, но было очевидно, что кто-то – скорее всего, работяга – зажал ей своей лапищей рот, а заодно и нос, чтобы она не могла издавать ни звука. Но было уже, разумеется, поздно. Снаружи донеслись торопливые шаги и резкие выкрики на испанском и английском.

Когда гринго, разобрав туши, вскрыли перегородку, и лучи их фонарей ударили нам в лица, рука работяги все еще накрывала лицо девочки, словно личинка Чужого из старого американского фильма. Хотя в этом уже, разумеется, не было никакого смысла, но он зажимал ей рот и нос чисто машинально. Когда они заставили его убрать руку, было уже поздно.

Девчонка задохнулась. Ее мать тоже была мертва, они так и не смогли ее откачать. Плод внутри нее спасти тоже было невозможно – слишком маленький срок. Так что все оказалось напрасно – причем не только для этой семьи, но и для остальных искателей Американской Мечты.

Нас всех, разумеется, тщательно обыскали. В первую очередь они искали наркотики, но, конечно, нашли и мою ксиву. Не требовалось даже проверять чип, чтобы понять, что это липа – иначе что бы я делала в этом рефрижераторе? В общем, если за незаконное пересечение границы полагается простая депортация, то подделка документов – это уже статья, к тому же беглец с фальшивыми документами может быть скрывающимся от властей преступником с гораздо большей вероятностью, чем простой нелегал… Но гринго я была не нужна даже в качестве заключенной, поэтому меня отправили обратно со всеми прочими, отделив от нашей группы только убийцу, которого выдача в Мексику ожидала уже после суда в США. Но если всех прочих, перевезя обратно через границу, просто отпустили, то меня американские копы передали, вместе с изобличающей меня уликой, с рук на руки нашим перцам, чтобы они уже сами решали, возбуждать ли дело. Так я оказалась в камере полицейского участка в Тихуане. Поскольку я попала туда к исходу пятницы, мне предстояло пробыть в этой камере еще как минимум два дня, прежде чем судья решит, возбуждать ли дело и с какой мерой пресечения.

Был уже поздний вечер. В камерах свет погасили, но он падал снаружи через решетчатую дверь. Хотя этот день, казалось бы, вымотал меня в полный ноль, я не спала, а тупо сидела на койке, положив локти на колени и уставившись в пол. Не было ни мыслей, ни эмоций, ни даже физиологических чувств. Вообще ничего. Пустота.

Вдруг загремели ключи, но я даже на это не обратила внимания, пока голос охранника все же не заставил меня повернуть голову.

– У тебя сегодня счастливый день, – глумливо объявил он (я практически не видела его лица – только силуэт на фоне света сзади). – Давай на выход. За тебя внесли залог.

Когда до меня дошел смысл его слов, мой ступор мигом испарился.

– Кто? – спросила я. Мне виделся только один ответ на этот вопрос – Альварес уже вычислил меня и выкупает для расправы. Я смотрела на силуэт перца и думала, стоит ли напасть на него, чтобы меня оставили за решеткой уже по новому обвинению, или меня застрелят его товарищи? Впрочем, даже пуля от перцев лучше, чем то, что сделают со мной мясники Альвареса…

– Какой-то гринго, – ответил перец на мой вопрос.

– Гринго? – удивилась я. Представить гринго в качестве члена картеля «Тихуана» довольно затруднительно. Хотя, как говорили в еще одном старом фильме, никогда не говори «никогда»… – У меня нет друзей среди гринго.

– Стало быть, один все-таки есть, – усмехнулся охранник. – Поднимайся и пошли, здесь тебе не гостиница.

– Как его имя? – настаивала я. – Вы хотя бы проверили его документы?

– Конечно, все, как полагается. Только этим не я занимался. Мое дело – только выпроводить тебя отсюда.

– Как он хотя бы выглядит? Молодой? Старый?

– Тебе в отцы годится, – вновь усмехнулся он. – Хотя, конечно, для этого он слишком добропорядочный gentleman, – последнее слово перец произнес по-английски.

Его слова, хотя и произнесенные с издевкой, навели меня на совсем безумную мысль: а что, если мой мифический американский отец, в существование которого я никогда не верила, все-таки разыскал меня и приехал за мной, в точности, как обещала моя мать? Нет, на улице +30, и сезон явно неподходящий для рождественских сказок. Но надо все же взглянуть, что это за тип.

Тип действительно оказался мужчиной лет пятидесяти с чем-то, невысоким, худощавым, с небольшими залысинами над гладко выбритым интеллигентным лицом. Совсем не похожим на лицо гангстера. Скорее уж – университетского профессора (не то чтобы я много их видела вне кино, конечно), нежно любящего свою жену и трех дочек и по выходным играющего в гольф. Или в шахматы. Или во что там положено играть добропорядочным американским джентльменам, сделавшим успешную карьеру.

С тем же успехом такой джентльмен может быть главарем мафии. Или профессиональным мошенником. Или сексуальным маньяком.

– Здравствуй, Анхелина, – сказал он. – Не волнуйся, теперь ты в безопасности. Идем, я все расскажу тебе по дороге.

По-испански он говорил лишь с небольшим акцентом, и его голос звучал мягко, успокаивающе, с интонациями столь же располагающими, как и его лицо. Но меня подобными приемчиками не купишь. Знаем мы таких добреньких.

– Я тебя впервые вижу, – отрезала я, бросая косой взгляд на перца, в коем в этот момент (кто бы мог подумать!) видела своего защитника. – Объясни сперва, кто ты такой и зачем я тебе нужна.

– Я доктор Моррингтон, – ответил он, явно задетый моим тоном, и взмахнул перед моим лицом визиткой с золотым тиснением. Там действительно фигурировала аббревиатура MD, что, как я знала, значит «доктор медицины». – И, вообще-то, это я тебе нужен. Кстати, можно бы и повежливей с человеком, который за свои деньги вытащил тебя из тюрьмы.

– Я тоже не слышала от тебя «usted»[7]7
  Частица в испанском, соответствующая обращению на «вы».


[Закрыть], – пожала плечами я. На самом деле, ко мне за всю мою жизнь никто не обращался на «вы», и это меня ничуть не напрягает, но я терпеть не могу, когда «тыкающий» мне рассчитывает услышать «вы» в ответ.

– Давайте уже вы будете выяснять отношения на улице, – потерял терпение перец. – А мне нужна подпись сеньориты (я уже стала «сеньоритой», да), и у меня еще полно другой работы (в этом я сомневалась). Или есть какие-то проблемы? – он перевел выжидательный взгляд с меня на доктора.

– Нет-нет, офицер, – откликнулся он (перец не был даже сержантом). – Все в порядке. Деньги мною внесены, бумаги подписаны, и сеньорита Анхелина теперь свободный человек, который волен пойти со мной или куда ей вздумается. Правда, насколько я понимаю, идти ей особо некуда, и даже остаться под этим гостеприимным кровом она не может – но, в любом случае, не смею настаивать, – он коротко кивнул и повернулся к выходу.

Я не думала, что он и в самом деле уйдет – люди не бросаются своими деньгами просто так и не делают подарков незнакомцам – но решила немного ему подыграть. Пусть считает меня наивнее, чем я есть.

– Okay, okay, – я перешла на его родной язык, удобный тем, что в нем на «вы» обращаются даже к собаке, а поэтому проблема неравенства снимается хотя бы в этом вопросе. – Wait a minute, I'll just finish the checkout[8]8
  Анхелина иронизирует, употребляя термин checkout, означающий выписку из отеля.


[Закрыть]. Ладно, начальник, – я снова вернулась к испанскому, поворачиваясь к перцу, который уже уселся за стол, – где мне тут поставить закорючку?

Он с готовностью придвинул мне «Протокол возврата личных вещей». Само собой, среди таковых не оказалось не только моей «американской» ксивы (что было логично), но и большей части имевшейся у меня при задержании наличности. От щедрот перцы оставили мне только две бумажки в 20 и 10 долларов – и, понятно, доказывать, что их было больше, было бесполезно. Ну, то такое. Я расписалась, рассовала остатки своего имущества по карманам и вышла следом за Моррингтоном.

Снаружи нас дожидался автомобиль – не «линкольн», но вполне себе «мерседес». Моррингтон направился к нему, явно намеренный сесть на водительское место (стало быть, отдельного водителя не было – хорошо!), но я не двинулась с крыльца.

– Вот что, доктор или как тебя там, – сказала я по-английски (далее я говорила с ним только на этом языке, но буду везде переводить «you» как «ты», поскольку именно это каждый из нас имел в виду, что бы там ему ни хотелось услышать), – я по-прежнему не понимаю, что тебе от меня нужно, но предупреждаю – в 12 лет я дала клятву, что ни один мужчина никогда меня не поимеет. И с тех пор все, кто не отнеслись к этой клятве с должной серьезностью, очень об этом пожалели.

– Если бы мне была нужна шлюха, в этом городе я бы мог купить ее гораздо дешевле, – брезгливо поморщился он.