332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Юрий Воложанин » Чертов мост » Текст книги (страница 4)
Чертов мост
  • Текст добавлен: 30 октября 2016, 23:40

Текст книги "Чертов мост"


Автор книги: Юрий Воложанин






сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Как только мы положили Тасю на кровать, дед Евлампий наспех попил чаю и засобирался в дорогу.

– Поеду к Миронычу за травами, да его самого сговорю присмотреть за девкой.

Бабка Акулина его не удерживала.

Я всю ночь просидел у изголовья девушки, смачивая ее губы и лоб влажной тряпкой: у нее поднялся жар. Бабка Акулина тоже сидела рядом, то и дело тихо вздыхала и что-то потихонечку нашептывала.

А утром, со вторыми петухами, приехали старики и навезли лекарств. Дед Мироныч, как обычно, плевался и с горечью говорил:

– Варнаки! Сволочи! Загубили молодуху, язва их побери! – Он внимательно осмотрел рану, приложил ухо к груди, пощупал пульс.

– Тяжело ей, горит вся, легкое задето, – заключил он. На минуту задумался, как будто что-то вспоминал, покрутил рыжеватый ус, глубоко вздохнул. – Ну чего ты, Акулина, стоишь как пень! – вдруг напустился он на бабку, безучастно стоявшую у печи. – Неси бруснику, сок нужен, а потом вот из этой травы делай взвар! – Обернулся к деду Евлампию: – А ты, кум, зарежь гуся, да пожирней – жир нужен.

Старики молча вышли исполнять приказания Мироныча, а он, разгоряченный и увлеченный лекарским делом, продолжал ворчать:

– Остолбенели, что ли? Человек при смерти, а они скорбят – нет бы делом заниматься, язва их побери. Ишь, век доживают, а как человека на ноги поставить – не ведают.

Он размотал тряпку с баночки, все той же заветной баночки, в которой хранил чудодейственную «мумию».

– Эту вот штучку не каждому доводится иметь, – повертел он на свету баночку и с каким-то особым удовольствием втянул терпкий запах лекарства. – Только я, дед Зайцев, на всю округу имею это чудо, нету его ни у кого более. Каких ран только не залечивал, бывало... Сперва не верили, шаромыжником называли, а теперь как нужда, так ко мне с мольбой: исцели, Мироныч.

Его добрые глаза вдруг заискрились радостной уверенностью человека, сделавшего добро людям, знающего себе цену, сознающего, что может помочь человеку, оказавшемуся в беде.

– А ты знаешь, паря, как я нашел эту мумию? Раз бродил с ружьишком в тайге под Курулей, подошел к высоким скалам, поглядел вверх: а над скалами в небе дерутся два орла, аж перья летят. Долго я наблюдал эту баталию. Один орел упал камнем на скалу, а другой улетел прочь. Вдруг вижу: тот, что упал, стал чего-то копошиться. Я подобрался ближе, присмотрелся, а он клювом что-то сдирает со скалы и мажет себе разодранную грудь. Тогда я смекнул, для чего он это делает – залечивает раны. Я кое-как взобрался на скалу, наскреб вот этой штуки. Когда слезал со скалы, то разодрал руку и тут же смазал. Через пару ден от раны след простыл. А потом людей лечил. Один мужик из политических сказал, что эту штучку ученые лекари знают – мумией зовется она.

– Верю тебе, деда, очень верю, и надеюсь, что Тасю ты вылечишь, – искренне сказал я.

В тот же день я уехал, так и не дождавшись, когда Тася придет в себя. А потом я завертелся в круговороте повседневных дел и вспоминал о ней только по вечерам, когда оставался наедине с собою. Я не знал, что с ней, как идет ее выздоровление и томился от неизвестности. Несколько раз я пытался отпроситься у начальника съездить в Ушумун, но мне не разрешали: дела, дескать, и все тут.

Однажды я не вытерпел и напустился на Дюкова:

– Вы что же, Андрей Федорович, разбрасываетесь своими работниками? Неужели вас не интересует судьба подчиненных?

– Как разбрасываюсь? – недоуменно спросил он. – Что-то я тебя, Федор, не пойму.

– А так разбрасываетесь! Тасю... то есть Воронову, бросили, забыли про раненого человека! А может, она сейчас, как никогда, нуждается в заботе.

Дюков посмотрел на меня веселыми глазами и покачал головой.

– Вот ты о ком...

Потом он стал серьезным и успокаивающе сказал:

– Зря кипятишься, Федор Андреич, зря. С Вороновой все в порядке, только вот тебе как-то забыл об этом сказать. – Он похлопал меня по плечу. – Ну, извиняй, братец, извиняй.

А письмо от Таси пришло совсем недавно – все замусоленное, очевидно, долго ходило по рукам, прежде чем попало ко мне. Она сообщала, что поправляется, даже ходит по избе, но «злые деды» не разрешают выходить на улицу. Скучно, читать нечего. Все, что прислали и нашла в деревне, перечитала, теперь томится от скуки. Скорей бы уж окончательно встать на ноги. Подробностей особых в письме не было, видимо, не надеялась, что оно дойдет до меня и знала, что его будут читать, так как оно пройдет через несколько рук, пока дойдет до меня. Но в конце она все-таки приписала: «Хочу увидеть тебя, Федя».

И вот я опять, как месяц назад, выхожу на этой уютной, маленькой станции Усть-Ундурга. Солнце так же, как раньше, ярким диском выплыло из-за вершин лесистых сопок, облило золотом цветастые поляны, крыши домов и перламутровыми бликами заиграло на перекатах быстрой Ундурги. Все так же на окраине лаяла собака, поскрипывали калитки, мычали коровы. Словом, селеньице это просыпалось и начинало свой обычный день. А мне казалось, что это утро особенное, потому что надо мною чистое небо, что ярко светит солнце, что рядом течет быстрая река и, наконец, оттого, что я скоро увижу Тасю. Я пошел по той же извилистой лесовозной дороге вдоль крутобережной Ундурги, где мы совсем недавно проходили с Тасей. Но сегодня дорога почем-то была длиннее, казалось, не будет конца этим двадцати с лишним верстам. Я помню, когда мы первый раз шли на Ушумун, село открылось в тот момент, когда дорога начала спускаться с крутяка, а речка ушла куда-то вправо; сейчас же речка несколько раз уходила вправо, но после каждого перевала возвращалась снова к дороге. А вокруг темные скалистые берега и непролазная дикая тайга. Июльское солнце – яркое, но с утра не жаркое; лишь к полудню начинает горячо припекать. Песок на дороге раскалился, казалось, что подошвы моих худых туфель вот-вот расплавятся. Я спустился к плесу искупаться. После прохладной воды идти стало легко, я прибавил шагу и вскоре вышел на пригорок, с которого увидел долгожданное село, раскинувшееся в зелено-голубой долине. А через несколько минут я уже был у дома стариков. Тасю увидел издали, она сидела на завалинке в тени дома и просматривала какой-то замусоленный журнал.

– Федя! Откуда ты?! – искренне удивилась и обрадовалась она моему появлению.

Девушка была очень бледна, глаза казались совсем большими на осунувшемся лице и в них застыла чуть уловимая грусть, хотя она улыбалась. Я взял ее за руку и сел рядом.

– Да вот, решил тебя навестить. Как ты, Тася?

– Как видишь, поправляюсь – спасибо моим милым старикам, ну и товарищам нашим тоже спасибо за поддержку.

«Значит, ее не забывали, а я-то думал...»

– Только вот... – она тяжело вздохнула, – большое горе тут у нас... – Она достала из рукава кофточки платочек и вытерла набежавшую слезу. – Дед Мироныч вместе с бабкой сгорели.

– Как сгорели?!

– Пожар был у них... Оба сгорели, нету их теперь. А как он за мной ходил, ты бы видел, лучше родного. И вот теперь нет его...

Печаль тенью покрыла ее лицо, она плакала беззвучно, как и смеялась – одними глазами, только слезы большими градинами скатывались по щекам.

Я не знал, как ее утешить; да и надо ли было это делать?

После тяжелого минутного молчания Тася встрепенулась:

– Ну как там наши? Что нового в Чите?

Я ей рассказал обо всех новостях, передал привет от товарищей и поздравил с наградой за ликвидацию банды.

ДЕД ЕВЛАМПИЙ сильно состарился за это время. Он встретил меня приветливо, неуверенно, по-стариковски, обнял сухонькими жилистыми руками, погладил по спине.

– А ты, паря, вроде бы раздался в плечах и на мерина больше стал походить. – Дед достал из кармана кисет, набил табаком трубку и, раскуривая, присел на крылечко.

– Садись, Федор, покумекаем малость, надоть кое-что обмороковать.

Тася с бабкой Акулиной звенели в избе посудой, готовя на стол. Я присел рядом с дедом и стал ждать, о чем начнет он «кумекать». Но он начал не сразу, а, затянувшись несколько раз, о чем-то глубоко задумался. Мне показалось, что он шепчет себе под нос, кивая при этом седой, кудлатой головой. Но прислушавшись, кроме чмоканья, я ничего не услышал. Наконец он заговорил:

– Ты к нам надолго?

– На неделю.

– По делам, аль так?

– Так. Вас проведать, отпуск недельный дали.

Он промычал что-то под нос и снова задумался.

– А что, деда?

– Ты понимаешь, Федя, хочу просить тебя об одном деле, хотя несподручно тревожить, коли ты не у делов.

– Я готов на любое дело, чем смогу, тем и помогу, – заверил я старика.

– Сумлеваюсь я по пожару у Зайцевых, не согласный я, что они сами погорели. А тот уполномоченный, что приезжал, – пьянчуга, сдается, несусветный! Ходил только бражничал, а не разбирательством занимался.

– Почему сомневаешься?

– Да штуковина тут одна меня под сомненье поставила. – Он проворно встал. – Ты погоди тут, я чичас. – И скрылся в сенцах.

Вышла Тася, пригласила обедать. Одновременно появился дед, держа в руке какую-то железку.

– Ты погоди, голубка, мы малость покумекаем и скоро будем.

– Деда, он с дороги, – предупредила девушка.

– Ничего, Тася, потерплю – дело, видать, интересное, – сказал я подруге.

Она присела с нами на крыльцо.

– Видишь эту штуку? – Дед протянул железку. – Это крючок. Я подобрал его на пепелище у Зайцевых, припоминаю, что он висел у них на дверях, им они запирались каждый раз, когда ложились спать. На-ко вот, посмотри на него.

Я взял. Крючок как крючок, самодельный, вот только разогнут почему-то.

– Сдается, что неспроста он выпрямился, – продолжал дед. – Помозгуй-ка, как он сам-то разогнулся? Кто-то же его выдрал?

– Может быть, те, кто тушил пожар, сорвали его: ведь старики были закрыты изнутри.

Дед поднял палец кверху и многозначительно поглядел на меня.

– Однако ты все-таки обмозгуй это дело, японский бог!

Дед Евлампий, минуту назад загоревшийся идеей опровергнуть выводы уполномоченного о том, что пожар в доме Зайцевых произошел сам по себе, вдруг пригорюнился, сгорбился и молча уставился в одну точку.

Тася мигом уловила эту перемену в старике и укоризненно посмотрела на меня.

– А еще-то что ты, деда, припас для Феди? – спросила она.

Дед снова оживился:

– Ишо я засумневался, когда увидел, что обгоревшие старики лежали на полу рядышком. Видимо, они спали на разных койках и, сдается, не могли в дыму приползти друг к дружке, лечь обок и так рядышком погореть. Прикинь-ка тут, паря, японский бог!

Он зло сплюнул.

Я вдруг вспомнил слова Каверзина, который говорил, что при сомнительной смерти родственники или знакомые умершего зачастую склонны выискивать виновника, хотя после вскрытия трупа становится очевидным, что человек умер своей смертью. В таких случаях надо внимательно выслушивать, а потом разумно и тактично разъяснять обстоятельства дела близким. Я понимал, что дед Евлампий был именно тем знакомым, который убедил себя в том, что стариков кто-то сжег, и теперь высказывал свои догадки по этому поводу.

Материалов расследования по факту пожара у меня нет, они где-то в нерчинской милиции, поэтому чего-либо конкретного деду ответить сейчас я не мог, но сказанное им меня все-таки заинтересовало.

– А тому уполномоченному ты, деда, об этом говорил?

– Пробовал, да он отмахнулся, иди, мол, старый, отсюда со своими причудами. Некогда ему было разбираться... Думал было тебе отписать, да смекнул, что скоро сам заявишься к молодухе-то.

Тася, услышав последние слова, резко встала.

– Ой, мужички, не пора ли вам идти обедать? Все, наверное, уже остыло, – весело сказала она и скрылась в дверях сеней.

Дед выбил трубку о край крыльца, поднялся и тронул меня за плечо.

– Ну, пошли, паря, чаевничать, а то и правда, брюхо присосет к спине.

– А с этим делом надо разобраться как следует, завтра же займусь, – заверил я старика.

Проснулся я с первыми петухами, вернее, меня разбудил странный крик хозяйского петуха. Раньше я никогда не слыхал, чтобы петух так своеобразно пел: сначала он хлопал крыльями, как все петухи, потом издавал булькающий звук, напоминающий шум падающей воды в пустую железную бочку, и дотягивал срывающимся фальцетом свое неизменное «ку-у-у». Через щели кладовки, где я спал, начали пробиваться матовый свет и легкая утренняя прохлада. Покашливая, вышел из избы дед. Было слышно, как он, причмокивая, раскуривает трубку, потом подошел к кладовке и постучал костлявыми пальцами.

– Вставай, паря, а то запоздаем.

Я вскочил, наспех оделся и вышел. Дед уже сидел на ступеньке там же, где вчера, густо дымил трубкой и глядел вдаль, на темные сопки, нависшие над Ундургой. Небо на востоке просветлело. Над Ундургой легким, прозрачным одеялом навис туман, застилая ее пойму. Где-то внизу по старице закрякала утка, увлекая свой выводок из травы к озеркам, дикие голуби быстрыми парами пронеслись к хлебным полям, на макушку старой, полуголой березы уселась ворона и закаркала на всю округу. С лугов потянуло свежескошенной травой. А дедов петух стал снова надрывно «булькать», присоединяясь к пению «вторых» петухов.

– Бедный Петька, – как бы извиняясь, заговорил дед. – Испохабила ему голосишко-то соседская собачонка – придавила его как-то за стайкой, ладно, я подоспел, а то бы совсем прикончила. Хотел его дорезать, да опять же Мироныч подвернулся со своей мумией, раны-то залечил, а голосишко такой вот теперь и остался.

Я стоял, любуясь утренним рассветом, наслаждался чистым воздухом и утренней прохладой. В этот миг я забыл про все на свете – тело мое, казалось, становилось все более упругим и сильным, а мысли легкими, как те барашки-облака.

Когда дед вдруг вспомнил про Мироныча – этого доброго, отзывчивого человека, сердце мое тоскливо и больно сжалось – мне стало глубоко жаль тихих, безобидных стариков Зайцевых. Неужели их смерть явилась результатом злого умысла, а не нелепого несчастного случая? Тогда кому же сделали плохое эти всеми уважаемые люди?

Почаевали наспех в маленькой кухоньке у свистящего медного самовара. Юркая, молчаливая бабка Акулина скорехонько напекла блинов и прямо со сковороды угощала нас... Тася спала в своей комнатушке, хотя с вечера просилась ехать с нами. Мы с дедом уговорились ее не брать, так как она еще не совсем окрепла, поэтому пили чай молча и спешили, боясь разбудить девушку.

С солнцем в это утро мы встретились, когда вывернули из-за крутяка и стали спускаться в падь Жипкос. Оно золотисто залило раскинувшуюся перед нами марь, играя серебристыми бликами на росистой траве, на вздрагивающих листках осин и берез в прозрачной воде ручейка.

Дед приостановил лошадь и приставил руку к козырьку фуражки.

– Смотри, паря, сколько тут живности, – с восхищением сказал он. – Во-он прямо у закрайки, правее Чертова моста – изюбриха с теленком, а выше еще одна, поодаль вон козы, раз, два, три, четыре... почитай, стадо целое.

Я пригляделся и увидел животных. Они спокойно ходили по мари, пощипывали сочную траву, не замечая людей. Подул легкий ветерок от нас.

– Чичас их ветерок мигом сдует словно мух со стола, – сказал дед.

И верно. Изюбриха подняла высоко голову, озираясь, словно к чему-то принюхиваясь, потом резко прыгнула в сторону леса, за ней бросился долгоногий теленок. Козы тоже забеспокоились, заметались из стороны в сторону, затем плавно, огромными скачками промчались к лесу.

– Ишь, дуры, как огня, боятся духа человеческого, – восторженно сказал дед и, улюлюкая, захлопал в ладоши.

Через минуту на мари не осталось ни одной живой души. Мы подъехали к мосту, остановились и спустились к ручейку, чтобы сполоснуться чистой родниковой водой. Освежившись, я присел на бревенчатый настил моста, где не так давно сидел и держал бесчувственное тело девушки. Передо мной вновь проплыли картины развернувшихся здесь недавно событий. Я ясно видел мчавшуюся двуколку с Тасей и Витюлей, горстку бандитов и бойцов, преследовавших их, слышал выстрелы, прижимал взлохмаченную золотистую голову девушки к груди... А потом так же, как тогда, вздрогнул, почувствовав на плече чью-то руку.

– Да-а, паря, была тут баталия... – Дед хотел было предаться воспоминаниям, но я опередил его:

– Кто же из них тогда ускользнул? – спросил я, имея в виду того последнего бандита, что вырвался от нас, а потом подстрелил Огородникова.

– Бог его знает, мне неведомо, я их шибко-то не знал и знать не хочу, японский бог!

Мой вопрос, видимо, пришелся не по душе старику, а может быть, воспоминания о бандитах вызвали в нем гнев. Он рассердился. Я замолчал: стоило ли раздражать старика этими разговорами? Дед молча докурил трубку, выбил пепел о голенище ичига и направился к подводе.

Мы направились в сторону Такши. Вскоре дед замурлыкал свою любимую песню про Ланцова, который задумал убежать с каторги. Он мог тянуть эту песню часами, повторяя и повторяя куплеты, а порою искажая на свой лад. А я думал о том, сколько у нас еще диких, глухих мест, какие богатства таят эти края. Сколько здесь леса, какие обширные елани, мари – знай, паши, сей хлеб, разводи скот. А природные ископаемые...

Вскоре лес вдруг оборвался и перед нами раскинулась широкая долина, пополам разрезанная поймой речушки Елкинды, а в дальнем ее углу, под лесом, устроилось небольшое, в одну улицу, село Такша. Вглядевшись, я увидел на месте домика стариков Зайцевых остов печи да кучу обгоревших бревен.

Направляясь с дедом Евлампием сюда, я не наметил конкретно, чем буду заниматься. Надеялся, что осмотр пожарища подскажет, с чего начать. А сейчас, глядя на место недавней трагедии, с сожалением подумал: а что же мне это даст? Установить, умышленно подожгли Зайцевых или нет, будет трудно, а найти поджигателя еще труднее. И зачем подожгли? С какой целью? Задавая себе эти вопросы, я вдруг вспомнил, как Мироныч говорил о здешнем жителе Лапушенко, подозревая его в связях с бандой.

– Деда, а где сейчас Лапушенко? – спросил я.

Дед Евлампий часто поморгал, соображая, почему я вдруг задал такой вопрос.

– Который? Их, паря, три брата.

– Тот, что жил на устье Елкинды.

– А-а, Митька, он там и обитает.

– Зачем он туда перебрался, от людей-то подальше?

– Бог его знает.

Мы свернули вправо к деревне и поехали по чуть заметной дороге среди высоких, еще зеленых хлебов. Солнце начало заметно припекать, стали появляться назойливые комары.

– А братья его где? – спросил я.

Дед встрепенулся и ответил:

– Тех давно уже нет: один ушел с семеновцами и сгинул, а другой где-то в России запропастился.

Деревню мы объехали стороной, чтобы не привлекать внимания, и сразу направились к пепелищу. Я начал осмотр, а дед набил трубку, раскурил ее и молча наблюдал за мной, не слезая с подводы.

Обгоревшие бревна, доски пола, подоконники говорили о том, что пожар начался изнутри, но в каком точно месте, определить было трудно. Я рылся в обломках, очищал пол и, наверное, занимался этим долго, так как дед не вытерпел и спросил:

– Ну чаво там, паря, так долго ищешь?

– А где лежали старики? – спросил я.

Дед, кряхтя, слез с подводы.

– Эдак бы сразу и расспросил. Там вон, на полу, посреди кухни.

Я тщательно очистил указанное дедом место и нашел то, что искал: в этом месте половицы прогорели больше, вероятно, пожар начался именно отсюда. Я поделился своими соображениями с дедом.

– Вот вразумел, паря. Моя правда – сами они не сгорят. Мироныч был аккуратным и с куревом, и с печкой.

Да, вывод напрашивался сам собой!

– Деда, – слегка волнуясь, обратился я к старику, – я с тобой согласен, нечего нам друг другу замазывать глаза. Списать на огонь легче, это ясно, а мы с тобой попробуем как следует разобраться в этом деле. Надо найти убийцу!

Дед положил руку мне на плечо и ласково посмотрел в глаза.

– Надежа есть на тебя, Федор, занозистый ты парень. Смотри только сперва все обмозгуй, а потом уж рискуй!

И он, сгорбившись, пошел к подводе.

РАЗБИТНАЯ, вечно полупьяная Мотька Звягина жила на отшибе в большом пятистенном доме с юродивым четырнадцатилетним сыном. Приехала она сюда с Карийских рудников в двадцатом году с мужем, не то силикозником, не то чахоточным золотарем-старателем. Мужик через год-два умер, и Мотька осталась одна с малым сыном на руках. Видать, осталось у нее золотишко от мужа, поэтому жила она независимо и в достатке. Держала коз, начесывала с них пух, вязала платки и шали, а потом их продавала. Но основную прибыль получала от самогонки, которую выгоняла бидонами и по дешевке продавала местным мужикам да проезжим.

К Мотьке я зашел в полдень, она сидела у старинной скрипучей прялки. На меня взглянула коротко, но пристально. В ее взгляде я не прочел ни удивления, ни любопытства – привыкла к незнакомым посетителям. Зато парнишка, в какой-то неестественной позе сидевший на широкой деревянной кровати, смотрел на меня с любопытством черными искрящимися глазами. А потом испуганно прикрылся одеялом до пояса. Я успел заметить, что вместо ног у него коротенькие култышки, а ручки маленькие, неразвитые – совсем как у ребенка.

Обстановка в доме нельзя сказать, что бедная, но и не роскошная: есть комод, круглый стол, ручная швейная машинка, на стене старинные часы, коврики, шторки: все чистенько, накрахмалено.

Откуда-то со стороны печки доносился чуть кисловатый запах. Мотька, видать, недавно гнала самогон.

– Садись, гостенечек. Зачем пожаловал? – басовито сказала она, указывая на табурет.

Мотьку я видел впервые, да и она едва ли могла меня здесь встречать, поэтому я решил не раскрываться перед ней, а попробовал снова сыграть роль геолога.

– Геолог я, пришел кое о чем побалакать. – Я многозначительно постучал пальцем по шее. – Работаем мы тут недалече, давненько не пробовали горилки, соскучились по ней, окаянной.

Мотька внимательно посмотрела на меня, нехотя поднялась и направилась к двери. У дверей остановилась, снова оглядела меня с ног до головы и вышла. Как только дверь за ней закрылась, парнишка спросил меня:

– Дядя, а вы не доктор?

– Нет, а что?

– Да мамка все обещает к доктору полечить, и все не везет.

– Попроси ее хорошенько.

– Уж всяко просил, – глубоко вздохнул парнишка. – Некогда ей, да и везти далеко. – Он с мольбой посмотрел на меня. – Вы бы хоть попросили ее, а то дядька Митя, наоборот, отговаривает, да и другие такие же, только самогонку горазды пить.

Эх, мальчонка, мальчонка! Несбыточна твоя мечта быть здоровым – встать и пойти на своих ногах! Не знаешь ты, что болезнь твоя неизлечима, что ни один доктор теперь уже не поможет...

– Хорошо, подскажу ей, – заверил я его и спросил: – А где теперь дядя Митя?

– Он на устье Елкинды живет, редко теперь заходит к нам – поругались они с мамкой.

– Из-за чего поругались-то?

– Не захотела она бросать дом и ехать с ним – вот и поругались.

– А кто еще у вас бывает?

– Раньше много бывало людей, даже с оружием приезжали, отряд какой-то за Ундургой стоял. Так от них часто бывали за самогонкой. Потом их красноармейцы разбили...

Парень хотел было еще что-то сказать, но вошла Мотька с бутылкой в руках и прервала наш разговор. Она поставила бутылку на стол, и не успел я оглянуться, как собрала закуску – картошку, свежие огурцы, яйца.

Я было засуетился, промычал что-то невнятное насчет того, что некогда, но хозяйка властно остановила меня.

– Раз зашел – будь гостем, спешить некуда, успеешь.

Она налила в стаканы синеватого самогона, по-мужски чокнулась и одним духов выпила. Я отпил несколько глотков и поперхнулся – раньше я никогда не пивал этого зелья.

– Эх ты, мужик! А еще говоришь, что геолог! – презрительно скривила она губы. – Я знаю – ты милиционер, а милиционеры не пьют эту гадость. – Она прожевала картошку и добавила: – И зачем ты сюда пришел – не пойму.

Ее большие, удивительно ясные глаза зло прищурились.

– Зашел так, поговорить, – неуверенно сказал я.

– Так ходят к... а я порядочная женщина и тебя совсем не знаю. Давай-ка лучше напрямую, милиционерик.

– Скажи, Матрена, зачем Лапушенко уехал от тебя в устье Елкинды? – спросил я.

Она удивленно посмотрела на меня, пожала плечами.

– А тебе что за дело? Не впрямь ли женихаться приехал? А ты вообще-то ничего парень, можно...

– Какая же ты бесстыдная, Матрена, ребенка хоть постыдись, – обозлился я.

Она ласково взглянула в сторону мальчика и махнула рукой.

– Ничего, он у меня умный, привычный. – Потом помолчала и вдруг резко, холодно спросила: – Все-таки чего тебе от меня надо?

Я помолчал и, чтобы разрядить обстановку, предложил:

– Давай выпьем.

В глазах Мотьки мелькнула искорка доверия.

– Давай, – взяв бутылку, уже мягко сказала она. Налила себе. Мы выпили. – Так вот, Митька оказался подлецом – бросил меня. Была хорошей, когда поила его свору... Да чего тут скрывать – эти бандюги так тут и паслись. А этого стервеца на волю потянуло, в одиночество...

– Тебя-то он туда звал?

– Нет. Говорит, поживу пока один, а потом позову. Темнит он что-то. Если бы была нужна, то сразу бы взял, мошенник окаянный. – Давай еще по стопашке, – предложила Мотька.

Отказаться я уже не мог. Ни о каком долге или даже осторожности не задумывался, было легко и весело.

А Мотька продолжала говорить о Митьке, о его обещаниях и подлости и еще о чем-то... В голове у меня все закружилось...

Очнулся я от настойчивого, глухого стука – кто-то стучался в дверь. Сначала не мог сообразить, где я. Рядом почувствовал чье-то теплое, мягкое тело. Стал припоминать прошедшие события и с ужасом вспомнил – Мотька! В голове звенело. Я попытался встать, но Мотька придавила рукой мою голову и тихо, зло шепнула:

– Лежи.

Она встала и, чертыхаясь, пошла к двери.

– Кто там? – послышался ее дрожащий голос.

– Открой, это я, Митрофан.

Мотька некоторое время молчала, затем тихо, жалобно сказала:

– Не обманывай, Митька на Ундурге.

– Открывай, говорю, – послышался требовательный голос, – а то разнесем дверь!

Я лежал ни жив ни мертв. Что же делать? Ах, как позорно и по-дурному влип! Мотька подкралась ко мне и тихо шепнула:

– Сбрось один матрац, подушку, одеяло и ложись на пол.

Я так и сделал.

В комнату ввались двое. Слышно было, как они молча сели на табуретки. В комнате стоял полумрак, но вдруг стало светлее, видно, подвернули фитиль лампы.

– Ты с ним это тут пировала? – спросил Лапушенко.

– А я тебе что? – ехидно откликнулся визгливый голос. Я уже слышал его однажды ночью в избушке стариков Зайцевых и узнал бы из тысячи других.

Значит, это и был тот последний бандит, которому удалось от нас вырваться. Теперь он наверняка меня узнает и тогда... Что делать?

– Кто это? – с дрожью в голосе спросил Лапушенко.

– Так, один геолог, – ответила Мотька.

– А-а, – понимающе протянул визгливый, – понятно.

С минуту стояло молчание, потом Лапушенко сказал:

– Сначала выпьем.

Забулькала в стаканах самогонка. Потом снова наступила пауза.

Вдруг наступившую тишину прорезал властный голос Мотьки:

– Не трогайте его! Не вздумайте!

Я понял, что мне угрожает опасность, отбросил одеяло, вскочил. В это время зазвенело стекло: кто-то сшиб лампу со стола, и стало темно. Я бросился к двери, но налетел на Мотьку, больно ударив ее головой в живот, отчего она неистово закричала. Меня пытались схватить, потом ударили чем-то твердым по спине. Я тоже бил кулаками в темноту, но цели не достигал. На меня навалились, сбили с ног, ударили по голове, и я потерял сознание. Очнулся, когда меня волокли по земле. Ноги, бедра и спину саднило. Вначале я не мог понять, кто и куда меня тащит, но потом вспомнил драку в избе Мотьки и Митрофана с визгливым. Это они тащили меня сейчас. Но куда? Зачем? Не успел я осмыслить происходящее, как бандиты остановились, выпустили мои руки.

– Хорош, – проговорил визгливый, – тут и кончим.

– Надо бы еще оттащить, а то близко, – сказал Лапушенко.

– Тебе чего бояться?

– Мне-то нечего. Мотьку заподозрят, а она выдаст нас.

Где-то совсем далеко, на окраине села, послышался скрип тележных колес и пофыркивание лошади. Впрочем, мне это могло и показаться, так как в голове стоял звон. Руки и ноги онемели, отказывались повиноваться. Я понимал, что меня собираются убить, но предпринять что-нибудь не мог, все тело болело, я не мог шевельнуться. Однако слух не подвел меня.

– Стой, Сеня, кто-то сюда прет, – испуганно шепнул Митька. – Надо смываться.

– Лягавого надо прикончить, – настойчиво сказал Сеня.

– Уходи вперед, я прикончу и догоню.

– Нож есть?

– Нету.

– У, черт! Возьми вот пугало.

– Придется шумнуть, беги.

Сеня удалился. Я услышал выстрел и торопливые шаги Лапушенко. Я был в сознании и хорошо слышал выстрел, но боли не почувствовал. Неужели промазал Лапушенко? Я попробовал двинуться и снова погрузился в черную бездну.

ДНЕМ приехала на двуколке Тася, на той самой двуколке, на которой ездил Витюля. Нас она нашла у Ефима Чернова и в предчувствии чего-то неладного быстро вошла, вернее вбежала, в избу и бросилась к моей постели.

– Что с ним? – спросила она у деда, сидевшего у постели.

– Побили его чуток, а ты не убивайся – пройдет.

Девушка положила ладонь мне на лоб, стала осматривать голову, перебирая слипшиеся от крови волосы.

– Как же это случилось? Кто его?

– Не ведаю, дочка, – виновато ответил дед. – Пошел он говорить с народом по этому случаю, а меня черт дернул утащиться на могилку Мироныча. Ждал его до ночи, а потом поехал искать. Среди ночи услышал выстрел там вон, вверху, возле болотины, поехали туда и наткнулся на него.

Хоть я и пришел в сознание с момента появления Таси, но заговорить с ней мне было стыдно. Что я ей скажу? Ну, конечно же, надо говорить правду, но что будет, когда я все расскажу? Поймет ли она меня? Ах, в какое нелепое положение я попал! Ну как я мог довериться Матрене! И только теперь я со всей ясностью осознал, что жизнь моя могла бесславно закончиться в болоте. Однако почему они не кончили меня в доме Мотьки, а поволокли в болото? Видимо, она не дала, боясь подставить себя под удар. Теперь, уверенные, что со мной покончили, сидят, наверное, в зимовье и пьют самогонку за упокой моей души...

При воспоминании о самогонке тошнота комом подкатилась к горлу, и, чтобы удержаться от рвоты, я попросил пить. Дед вышел в сенцы, принес ковш ледяной воды. Я выпил и взглянул на Тасю. Она низко наклонилась ко мне. Ее локон коснулся моей щеки, и Тася тихо спросила:

– Тебе плохо, Федя?

Я не ответил, только пожал плечами, мол, ничего. А поборов волнение, спросил:

– Ты помнишь тех двоих, что приходили тогда ночью к Зайцевым?

Девушка удивленно посмотрела на меня, поправила локон.

– Помню.

– Это хорошо, что ты их помнишь.

– Они?

– Один из них, тот, визглявый.

– Ясно. Это правая рука главаря. Где тебя избили?

Я знал, что Тася задаст этот вопрос, и был готов на него ответить, но, когда она спросила, растерялся. Девушка ждала моего ответа, не подозревая, что вопрос этот мне неприятен.

– Там, у Мотьки Звягиной, – с дрожью в голосе наконец ответил я.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю