Текст книги "Чиновник для особых поручений"
Автор книги: Юрий Каменский
Соавторы: Вера Каменская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава 11. «Солнце всходит и заходит…»
«Похоже, что не ошибся я, – размышлял Стас, шагая впереди конвойного с заложенными за спину руками. – Была у него насчёт меня „вказивка“, была, но инспектор „встал в позу“. То ли этого господина Ланца шибко не любит, то ли просто ему „поперёк морды“, когда в его дела вмешиваются. И кто же нас „слил“, вот что интересно. Это ведь кто-то из своих, однозначно. Паршиво».
– Стоять! – скомандовал полицай. – Повернуться лицом к стене!
«Вот, интересно. Века проходят, а в тюрьмах ни фига не меняется. Порядок как был, так и остался».
Дважды щёлкнул ключ, стукнул отодвигаемый засов, тяжёлая дверь распахнулась почти бесшумно.
– Входите, херр Демидофф.
Стас послушно шагнул через порог. За спиной стукнула дверь, провернулся ключ, и семь пар глаз изучающе уставились на него.
– Guten Tag, – поздоровался Стас.
Было бы преувеличением сказать, что внутри он был так же невозмутим, как и внешне. Опер, естественно, немало знал о блатной жизни, но всё это было пока – чистая теория. К тому же, времена другие. Николая Леонова Стас, конечно, читал, но беллетристика – не та вещь, на которую можно делать ставку.
– Немец? – равнодушно поинтересовался сидящий за столом пожилой мужик, одетый в хорошо пошитый костюм-тройку, но без сорочки.
– Русский, – ответил Стас.
– С чем в дом вошёл?
– В смысле? – не сразу понял опер. – А-а, убийство шьют невинному.
– А ты не при делах?
Тяжёлый у него взгляд, у этого уркагана. Видимо, смотрящий. Или как они тогда назывались, паханы?
– Не знаю я этих дел, – мотнул головой Стас.
– Правильно, – одобрительно кивнул урка. – Не колись, фраерок. Перекрестись, коли православный.
Стас перекрестился.
– По тюряге прошлое не тащишь?
– Нет. Первый раз.
– Стрёма никакого за душой не имеешь?
– Нет.
– Метёшь не в масть, но разговор не фраерский. Ты где нахватался, если срок не мотал?
– Так, я же сибиряк. Каторжанский край, с малолетства постигали.
– Ладно, коли так, присаживайся. Вон твой шконарь[15]15
Шконарь, шконка (зоновский жаргон) – нары.
[Закрыть].
Уж про что доброе, а про зоновские и тюремные порядки Стас был наслышан. И знал, что новичку расслабляться не следует. Тут система проверки веками отработана, иные спецслужбы позавидовали бы. Если бы знали.
Вот, поспрошали, указали место. Вроде, всё, можно расслабиться. Ан, не тут-то было. На самом деле всё только начинается. Камерные «испытки» построены по принципу психологического «маятника», расшатывания психики, дёргания её туда-сюда. Все, вроде, спокойны, и вдруг слово, два, и конфликтная ситуация. Он снова нервы в кулак, зубы наружу. Так, можно его пока оставить. Но, едва вновь прибывший успокоился, всё начинается снова. Пока главный арбитр – пахан, не сказал – ша! Проверка закончена, испытуемый выдержал экзамен. Или не выдержал, и тогда – «добро пожаловать под шконку». Или к параше, тут уж, как повезёт.
Всё это Стас знал, конечно. Но, как уже говорилось, теоретически. Теперь ему предстояло это познать на практике. Потому, когда к нему подсели двое хмурых мужиков, удивления у него это не вызвало – всё идёт согласно протоколу.
– Чё, фраерок, в стирки[16]16
Стирки, стиры (зоновский жаргон) – карты.
[Закрыть] перекинемся? – спросил худощавый блондин в чёрной косоворотке.
– Поставить есть что, – ухмыльнулся второй, патлатый, как семинарист. – Вон, костюмчик какой. Барин, небось.
– Не могу, – серьёзно ответил Стас. – Матушка не велела.
Урки переглянулись.
– Матушка, конечно, дело святое, – хмыкнул первый. – Да не весь же век мамкиным умом жить. Если костюмчика жаль, давай на просто так сыграем.
«Ну, надо же, – удивился про себя опер. – Столько лет прошло, а примочки зоновские не стареют».
Знал он, в чём тут фокус. Новички на эту шутку покупаются пачками. Думая, что ничем не рискуют, они и не подозревают, что играть на «просто так» – это играть на собственную задницу. И, поскольку выиграть у камерных «катал» невозможно, исход очевиден для всех, кроме него.
– На просто так, тем более, не играю.
– А чё так? Поди, уже проиграл? – с ехидной ухмылкой подколол блондин.
А вот этого спускать нельзя. Опер встал со шконки и молча врезал «шутнику» в челюсть. Не ожидавший этого блондин рухнул на пол, как подкошенный. Стас резко развернулся ко второму, но самую малость опоздал. В глазах вспыхнул сноп искр, камера крутанулась перед глазами, и он повалился рядом с мычащим блондином. Рефлексы – великое дело. Уже на границе гаснущего сознания Стас успел сгруппироваться. Почувствовав пинок по коленям, закрывающим живот, он распрямился, словно сжатая пружина, и выбросил ноги навстречу. Под пятками что-то мерзко хрустнуло и патлатый с воем завалился набок.
В глазах всё ещё плавал красноватый туман, но Стас держался усилием воли, понимая, что свалиться сейчас в обморок – роскошь не по карману. Свалишься – добьют в два счёта, если не хуже того. Однако, больше желающих не было. На него со всех сторон смотрели – кто безразлично, кто с довольной улыбкой, но ни один из сидельцев не попытался вмешаться.
– Силён махаться, Чалдон, – усмехнулся сидящий за столом урка. – Бурсака срубить, это ж суметь надо. Присаживайся к столу, поговорим.
Стас тяжело плюхнулся на лавку.
– Ты, я смотрю, на расправу скор, обид не спускаешь. Это правильно. Себя здесь сразу ставить надо. Ты думаешь, мы тут сидим?
– А что же ещё? – удивился опер.
– Мы тут жизнь свою живём. А жизнь не тетрадка, листок не вырвешь, и заново не перепишешь. Понял?
– Понял.
– Ты, я смотрю, духовитый. Держись за меня, не пропадёшь. Зовут меня Барон, слыхал?
– Не приходилось.
– Ну, да, откуда тебе? Фраер чистой воды, как слеза, взяли от сохи на время, – ухмыльнулся Барон. – Ничего, обтешешься.
Он наклонился вперёд.
– По киче мулька прошла, что залетел мазёвый лох[17]17
Слово «лох» в переводе с идиш – дырка, слово служило для обозначения факта потери денег. В общем смысле – потенциальная жертва преступления, потерпевший, изредка употребляется в значении «не блатной». (Корявцев П.М. Отдельные вопросы этимологии блатной фени. С-Пб.: 2006.).
[Закрыть] по мокрухе.
– Почему именно лох? – насторожился Стас, понимающий это слово в контексте «лихих девяностых».
– Ну, ты же не блатной, нашими дорожками не ходил, – пояснил Барон. – Но, как я погляжу, ты вполне на честного фраера канаешь.
– Ну, спасибо тебе на добром слове.
– Не на чем, – осклабился уркан. – Все люди – братья, а есть такие братья, что как сёстры.
«Угу, – хмыкнул про себя Стас. – Вот это уже до боли знакомо. Сейчас в душу потрахается[18]18
Выражение «в душу потрахаться» (в оригинале, естественно, без эвфемизмов) означает поговорить с опером или следователем на какие-то общечеловеческие темы. Как правило, о матери, о Родине. Цель такого мероприятия – разжалобить, вызвать сочувствие.
[Закрыть] немного, а потом свой интерес прогонять начнёт. Послушаем, конечно. Может, тут и мой интерес есть?»
Незадачливые картёжники, потихоньку приходя в себя, оценили перемену в диспозиции правильно. И «под сурдинку» расползлись по нарам, не привлекая к себе внимания.
А Барон, меж тем, разливался соловьём, толкуя оперу про то, какие суки эти легавые, про то, что верить им ни на грош нельзя. А доверять можно только честным ворам, но, и то, не всем, а с оглядкой.
«Нет, он меня, точно, за полного лоха держит. Видать, просто в „хате“ серьёзных жуликов нет, вот он и дует мне в уши этот сквозняк».
– Сидишь, слушаешь, а сам думаешь – и чего мне этот фармазон фуфло в ухо пихает? – неожиданно прервав повествование, вдруг спросил Барон, цепко глядя на собеседника.
– Ну, сам-то как думаешь? – вопросом на вопрос ответил Стас. – Я, конечно, по тюрьмам не скитался. Но, ты уж прости, я этих разговоров ещё в детстве наслушался – во!
Он чиркнул себя ребром ладони по горлу.
– Я вижу, что ты ко мне серьёзный разговор имеешь, но с кондачка не лезешь, потому что осторожный.
– Жизнь обучила, – хмыкнул Барон.
– Меня тоже, – веско сказал опер. – Я послушать – всегда пожалуйста. Особенно, если там и мой интерес сбоку прилеплен. А про веру. Богу я верю, а людям, ты уж прости, не очень. А вот там, где есть взаимная выгода, можно разные дела делать.
– Складно лепишь, – прокомментировал урка. – Прям, как доктор по-латыни. Но прав ты тут, ничего не скажу. Лады, Чалдон, живи спокойно. Я пока подумаю, мозгой пораскину – есть мне резон с тобой дело иметь или дешевле подальше от тебя держаться. Всё, базар окончен, разбег по мастям, – пошутил он.
И, поднявшись из-за стола, упал на свою шконку, надвинул на глаза модное клетчатое кепи и засопел. Стас лёг на своё место, уверенный, что не заснёт ни за что. Однако, сам не заметил, как отключился – усталость и нервное напряжение взяли своё.
Дни тянулись за днями. В серой камерной жизни Стас освоился быстро. Остальные жители «хаты» быстро уяснили, что трогать его себе дороже. Тем более, что пахан к новенькому благоволил. Кормили однообразно, но сытно – 300 г черного хлеба на день, по 20 г жиров и повидла, две чашки эрзац-кофе. В обед литр мучной похлебки. Передач и свиданий не было. Как пояснил оперу Шульц, сидевший под следствием за ограбление почты, в Investigatory insulator (как понял Стас – что-то типа СИЗО) подследственным не разрешены контакты с внешним миром.
«Разумно, конечно, – подумал Стас. – Но меня лично это не очень радует».
Впервые в жизни он оказался в роли зека и сам удивился – как быстро он в этой атмосфере освоился. То и дело он ловил себя на том, что отношение к полиции у него поменялось. Не то, чтобы он её возненавидел – слишком много лет он провёл в шкуре опера. Но не было у него уже такого чувства правоты, как раньше. Стас начал видеть в законе те моменты, которые совершенно не вызвались необходимостью. Система, мало того, что была безразлична к людям, которые сидели в её стенах. Она была равнодушна и сама к себе, продолжая тупо и целеустремлённо делать то, что не приносит никакой пользы Закону.
Уже почти месяц, как он был оторван от мира. Единственной отдушиной, как ни странно, было общение с Бароном. Урка оказался личностью интересной и далеко не ординарной. Он много повидал в жизни, многое знал, перечитал кучу книг. А, поскольку ум от природы имел острый, всё прочитанное, не страдая излишним преклонением к авторитетам, сверял со своими жизненными установками, отбрасывая то, с чем был не согласен, и приводя в соответствие со своим пониманием мира то, что понравилось. В итоге в голове у него получалась такая каша из Конфуция, Ницше, Бердяева и воровского закона, что Стас порой только диву давался.
– Ты пойми, – втолковывал ему Барон. – Ведь не просто так принято – заходит лох в хату, его сразу шнырить[19]19
Шнырь – (иврит) «шни», букв. «вздор», также «шанер» – «ненавистный», «вызывающий неприязнь» – первоначально слово обозначало младшего члена банды, провоцировавшего потенциальную жертву на неадекватные действия, своего рода «барана-провокатора». (Корявцев П.М. Отдельные вопросы этимологии блатной фени. С-Пб.: 2006.) Отсюда «шнырить» – провоцировать.
[Закрыть] начинают. И опустят, если, в натуре, лох. Это всё имеет глубокий смысл, неведомый для непосвящённого.
– Загнул, – покрутил головой опер. – Да одурели от долгого сидения, вот и куражатся над кем ни попадя.
– Э-э, не скажи. Ницше как сказал? Всё, что нас не убивает, делает нас сильнее. Вот ему народ и даёт случай показать – тварь он дрожащая или право имеет?
– Ну, вот, и Достоевского приплёл, – хохотал Стас. – Ты ещё Конфуция под воровской закон подведи.
– Конфуция? Да, за милый мой! Его как-то спросили: Правда ли, что за зло надо платить добром? И он спросил в ответ: А чем же тогда платить за добро? За зло нужно платить по справедливости. Вот мы, воры, так и живём – око за око, зуб за зуб. А ты говоришь!
– Силён! Ничем тебя не проймёшь!
– А то! – хитро подмигнул Барон.
Загремели «кормушки», предваряя привычную процедуру обеда. По случаю воскресенья в мисках желтел отварной картофель. Барон, как обычно, пошептался с раздатчиком, взял свою порцию и уселся за стол рядом со Стасом.
– Теперь слушай сюда, Чалдон, – тихо сказал он. – Инспектор твой в больнице лежит – маслинку[20]20
Маслина (воровской жаргон) – пуля
[Закрыть] словил где-то, а делом твоим теперь Шульц занимается. Насквозь поганый легаш, это я тебе говорю. Значит, не сегодня-завтра тебя дёрнут. Запомни – ничему не верь. Иначе пропадёшь ни за понюх. Но и не дерзи зря, ты мне живой нужен. Вернёшься, тогда и поговорим.
– Понял, – негромко ответил Стас.
«Маслинку, значит? Вот это хреново. Такие вещи могут означать только одно – взялись за него всерьёз и не с просто так. Вот и думай, служба его тут замешана, алмазы или что-то третье? Кстати, вполне может быть, что причина не одна».
Словно отвечая на его мысли, в замке повернулся ключ, и на пороге возник надзиратель Хайош.
– Херр Демидофф, прошу вас выйти.
Стас поднялся и вышел из камеры, по дороге обменявшись с Бароном понимающими взглядами. В комнате для допросов его встретил ослепительной улыбкой высокий мужчина лет тридцати пяти.
– Здравствуйте, господин Демидов.
По-русски он говорил с лёгким акцентом. И до тошноты правильно выговаривал каждое слово.
– Здравствуйте, – отозвался Стас. – Чем порадуете?
– Ничем порадовать вас не могу. Присаживайтесь, поговорим, может быть, вы сами себя сможете порадовать.
– Вот как? – удивился он, присаживаясь на привинченный к полу табурет. – Я начинаю чувствовать себя всемогущим.
Честно говоря, он не удивился бы, если бы увидел какого-нибудь сорокалетнего гнуса, у которого на жёлтом лице прописаны язва желудка и ранняя импотенция. Но, когда такую характеристику, какой наградил его Барон, положить на красавца с гусарской внешностью, становится неуютно. Ещё и глаза, такие добрые и сочувствующие, что хочется влепить между ними пулю. Не должно быть таких глаз у полицейского инспектора. Если, тем не менее, они есть, значит, мы имеем дело с редкой гадиной.
Шульц молчал, не прерывая размышления «господина Демидова». Видно было, что он, пользуясь затянувшейся паузой, в свою очередь, изучает того, кто перед ним.
– Почему вы молчите? – вдруг спросил он. – Почему не жалуетесь на несправедливое задержание?
– А что толку? – хмыкнул Стас. – Можно подумать, что меня выпустят, как только я пожалуюсь.
– Всякое случается, – пожал плечами инспектор. – Я буду вас спрашивать, вы будете отвечать. Я буду точно записывать ваши ответы, а вы потом, в конце допроса, их должны подписать. Вам понятно?
– Понятно.
– Ваша фамилия?
– Демидов.
– А, может быть, Сизов? – инспектор смотрел на него с улыбкой.
– Я уже сказал вам – моя фамилия Демидов.
Стас не выдал себя ни одним движением. Честно говоря, он чего-то в этом роде ожидал. Предал кто-то из своих, теперь он знал точно.
«Сука! Найду, блин, и порву, как Тузик грелку!»
– Итак, вы не хотите быть со мной откровенны? – Шульц говорил с сожалением, почти с сочувствием.
– С какой стати? – усмехнулся Стас. – Я не на исповеди, а вы не поп. Делайте своё дело.
– Да, – согласился тот. – Я, конечно, буду делать своё дело. Но, поскольку я немец, я буду делать его аккуратно и по-порядку. Вот, возьмите и почитайте.
Он достал из кармана и протянул сложенную в несколько раз газету. Это были «СЪ-Петербургскія Вѣдомости» трёхдневной давности.
«…1 апреля 1912 года… выстреломъ в голову с пяти мѣтровъ… убит министръ внутренних дѣл Российской Империи статс-секретарь Столыпинъ Пѣтр Аркадьевич… убийца с крылся…»
– Я вам искренне соболезную, Станислав. Но факты, как выражаются англичане – это упрямая вещь. Вас никто не вытащит отсюда – это факт. И вы покойник, это тоже факт.
– Вот так сразу – покойник? Зачем же вы тут с покойником время теряете?
– Правильный вопрос, – улыбнулся Шульц. – Вы ещё не совсем покойник. У вас есть шанс.
– Вот с этого места поподробнее, если можно.
Шульц объяснил подробнее. Всё оказалось до ужаса примитивным. Ему нужно, выражаясь языком заведения, в стенах которого они находятся, ссучиться и начать стучать. Тогда он будет жить. Если нет – он труп. Если за убийство казнить не получится, удавят в камере, всего-то и делов.
– И кого же мне в молитвах своих благодарить? «Де Бирс»? Или другая корпорация?
– Это не имеет никакого значения, – улыбка пропала с лица Шульца, словно её стёрли мокрой тряпкой. – Вы просто помните то, что есть дело, которое достанут из стола, если вы будете вести себя неправильно.
«А вот те хрен! – злорадно подумал опер. – С моими-то полномочиями, пожалуй, можно с вами пободаться. А обещать – не значит жениться»._
Глава 12. Эстонка из «пряничного домика»
Когда за спиной щёлкнул замок, он подошёл к столу и тяжело опустился на лавку. Барон, задумчиво раскладывающий пасьянс, поднял на него вопросительный взгляд.
– Вы-таки правы, коллега, редкостная мразь, – криво усмехнулся Стас.
– А то я его не знаю, – хмыкнул пахан. – Ну, что, готов насчёт поговорить?
– Как пионер, – и, сообразив, что пионеров в этом мире ещё нет, сразу поправился:
– То есть, в смысле, как скаут.
– Ну, тогда слухай сюда.
План Барона был прост и нахален, как всё гениальное. Надо было отдать должное старому уголовнику – стратегическая составляющая в его прожекте была проработана на порядок глубже, чем в задумках Стаса по предотвращению революции.
– Я, пока ты тут парился, пробил за тебя всё. Вы с главным фараоном затеяли какой-то гешефт с алмазами. Говорят про какие-то новые копи. Так или нет? Только не свисти, сейчас не время.
– Убили главного фараона.
– О, как! – удивился Барон. – Туда ему, суке, и дорога. Сильно жёсткий был, подлюка, братва от него волком выла. Так, а что со стекляшками?
– А я знаю? – пожал плечами опер. – Я же месяц тут сижу, ничего не знаю. Рассказывай дальше. Пока я тут своего интереса не вижу.
– Алёша, ша! – осклабился урка. – Не спеши, как вдова под одеялом, будет тебе белка, будет и свисток. Вы оба такие себе умные, пошли копать алмазы. А вы подумали – куда вы их сбывать будете?
– Куда все прочие сбывают, туда и эти.
– Ага! Ты себе вообразил, что ты умней одесского раввина, только в Одессе-маме за то не в курсе. Туда, где берут один мешок, ты хочешь припереть десять и с какой-то стати полагаешь, что тебе будут рады?
– Да там ещё нет ни хрена, а ты мне уже про десять мешков толкуешь, – с досадой огрызнулся Стас.
– От, ты всегда такой догадливый или только сегодня? Стал бы тебе «Де Бирс» эту подставу мастырить, если бы вы там впустую ковырялись. Я не удивлюсь, если ваши камешки уже на Привозе толкают. Ладно, всё это лирика. Слухай сюда. Если я тебя отсюда вытащу, ты меня в долю возьмёшь?
«Ну, и аппетит у него, – подумал опер. – Ни много, ни мало, сразу в долю».
Видимо, что-то такое отразилось у него на лице, потому что урка дурашливо поднял перед собой ладони, как бы защищаясь.
– Только не надо меня ножиком зарезать!
– Извини, Барон, многовато просишь.
– А я и не прошу, – спокойно сказал тот. – Тебе жить осталось один понедельник, а ты за мошну цепляешься. Лучше быть богатым и здоровым, чем с маслиной в голове картошку снизу охранять. Тебя отсюда живым не выпустят, ты не понял ещё? Как сказал Карл Генрихович Маркс, нет такого преступления, на которое не рискнул бы капитал за триста процентов прибыли. И эти ребята титьки мять не станут. К тому же, я прошу жалких пять процентов. Причём, заметь, я тебе организую такую реализацию, что ты у меня на плече рыдать будешь.
– Не дождёшься, – хмыкнул Стас.
– Ну, не хочешь, не рыдай, – покладисто согласился Барон. – Короче, думай, голова, а то шапку продам.
Опер не опер, если не умеет думать быстро. О какой реализации говорил урка, дураку понятно – чёрный рынок. Но это значит, что они не будут ну, почти не будут зависеть от всех этих чёртовых корпораций. Потому что на данном этапе им важны только средства. Пока все эти пламенные борцы не начали в России кровавую свистопляску.
– Ладно, Барон. Согласен на пять процентов.
– Смотри, Чалдон. Если надумал меня «прокатить», лучше сразу одумайся.
– Не пугай, а то сейчас обделаюсь. Что нужно делать?
– Тебе – ничего, – широко улыбнулся Барон. – Всё уже сделано.
Дни тянулись за днями, однообразные и нудные. Раза два за всё время Барона вызывали на допрос. Последний раз, 2 апреля, он вернулся страшно довольный, видно было, что его прямо-таки распирает. На вопросительный взгляд Стаса урка поманил его за стол. Когда они привычно уселись друг напротив друга, Барон тихо сказал:
– Меня ещё немцы по скачку тягают. Я сейчас им впарил, что тот «почтовик» мы с тобой в двух выставили.
– Ты что, с дуба рухнул?!
Первым побуждением Стаса было дать сокамернику в морду. Своих проблем ему мало, чтобы ещё на ограбление почтовой кареты подписываться! Увидев перед собой лютые глаза, Барон инстинктивно подался назад.
– Эй! Ты чего, с башкой не дружишь? Думай, на кого рыпаешься!
– Я пока ещё не рыпаюсь, – спокойно сказал Стас.
Ему стало неудобно за свою вспышку. Совсем нервы ни к чёрту стали. Ясно же, что, если старый уголовник с таким победным видом сообщает о том, что «пристегнул» его к чужому делу, значит, затеял какую-то комбинацию. Ещё через секунду до него дошло – какую именно.
– Добиваешься, чтобы нас вместе на этап дёрнули?
– Соображаешь, – осклабился Барон, и с оттенком восхищения добавил: – А ты, оказывается, чумовой! Я уж, грешным делом, за свой штакетник шуганулся[21]21
…за свой штакетник шуганулся (блатной жаргон) – испугался за свои передние зубы.
[Закрыть]. С тебя бы, конечно, как с понимающего, спросили, но фиксы-то жалко. Мне их большой мастер на Варшавской киче лепил.
– Очумеешь тут, – проворчал опер. – У меня и без твоих замуток излом да выступ.
– Ладно, не бзди, Чалдон, всё образуется, – к уркагану вернулась прежняя самоуверенность, он смотрел на сокамерника, скаля свои драгоценные фиксы.
– Тем и живу, – хмыкнул Стас.
Барон рассчитал всё точно. Буквально через день его вызвали на этап. Собирая свой «сидор», он подмигнул Стасу:
– Будь здоров, Чалдон, не кисни. И на этом свете, даст Бог, свидимся.
А ещё через три дня, в начале Пасхальной недели, пришли за ним.
Православная Пасха, которая была накануне, 7-го числа, прошла серо и буднично, потому что, какой это праздник в камере? Правда, четверым русским, в том числе и Стасу, на обед принесли по куску застывшей сладкой каши. Как выяснилось, это был праздничный пудинг.
«Если эта мутотень для европейцев – праздничное блюдо, видать, ничего слаще морковки не видели», – ехидно подумал он, орудуя ложкой.
Тем не менее, праздничный обед был уничтожен без остатка, ибо организм настойчиво требовал калорий. Наутро, он только успел собрать ложкой невкусную кашу, как щёлкнул ключ в замке, и брякнул отодвигаемый засов.
– Херр Демидофф, приготовьтесь к этапированию. Время на сборы – семь минут.
Голому одеться – только подпоясаться. Ему, попавшему сюда, можно сказать, с улицы, собирать было нечего. Снова переходы по длинным коридорам, лязганье запираемых и отпираемых решёток. Перед самой последней дверью полицейский унтер, принимающий его, заставил его ещё раз раздеться. Он лично осмотрел каждый предмет одежды, даже кальсоны заставил приспустить, извращенец. Потом на Стаса надели кандалы и он вышел в сумрачный тюремный дворик, где его ждал «чёрный ворон» – тюремная карета с зарешёченными окнами.
– Вперёд! – лающим голосом отдал команду унтер.
Перед тем, как запустить его внутрь, он поставил опера лицом к борту кареты.
– Сидеть смирно! Не разговаривать! – на ломаном русском «объяснил» он правила перевозки. – Порядок понятно?
– Понятно, – хмуро отозвался Стас.
Все заняли свои места и карета, качнувшись, тронулась в путь. Лязгнули одни ворота, вторые, и карета, судя по звукам, выехала на мощёную улицу. Унтер с ещё одним полицаем с надменными мордами сидели у двери.
«Прямо, воплощённый немецкий полицай», – с неприязнью глядя на унтера, подумал он.
В это время в зарешёченном окошечке возникло лицо кучера.
– Клим, настоящие фараоны хляют! – на чисто русском языке громко прошептал он.
– Ну, и чего зенки вытаращил? – отозвался «унтер» на языке родных осин. – Гони! Шугной[22]22
Шугной (блатной жаргон) – пугливый.
[Закрыть], быстро браслетки с него сними!
Второй «полицай», достав из кармана какой-то крючок, поковырялся в замке и кандалы, посопротивлявшись для вида, расстегнулись. Карета, подпрыгивая, неслась по брусчатке. Стаса мотало из стороны в сторону, и точно так же скакали его мысли. Ни малейших угрызений совести он не испытывал. С чего бы, спрашивается?
Конечно, он не ангел, но с ним утворили, вообще, полный беспредел. Троцкого он, безусловно, решил убить. И пошёл на это вполне осознанно. Но не успел. Глотая, со стволом у виска, водку прямо из горлышка, Лев Давидович вдруг поперхнулся и, побледнев до синевы, стал валиться набок. Ему уже не было дела ни до водки, ни до пистолета. Храпя, как загнанная лошадь, он царапал скрюченными пальцами грудь, словно хотел выскрести засевшую там боль. И вдруг голова его бессильно упала на грудь, а взгляд стал стеклянным. Приложив пальцы к сонной артерии, Стас качнул головой.
– Что? Умер?! – с таким отчаяньем спросил Володя, словно он спасать его ехал, а не наоборот.
Как бы то ни было, сугубо с позиций закона их покушение недоказуемо, а смерть наступила от инфаркта. И на основании чего, его, спрашивается, столько времени держали в камере. Даже не допросили ни разу, что уж говорить про обвинение! Вот, пусть и не обижаются, если с ними сыграли по тем же правилам. Единственное, что его немного смущало, так это то, что задерживать, если что, его будут совершенно посторонние полицейские, которые ко всем этим делам – никаким боком.
«Бог не фраер, хорошего человека мне под пулю не подведёт», – подумал он и успокоился окончательно.
– А фраерок-то духовитый, – указав на него, засмеялся Клим. – В штаны не делает, в жилетку не плачется.
– Так, он же Чалдон, – пожал плечами тот. – Сибиряки, они все заводные. Одно слово, каторжанский край.
Резко повернув, карета остановилась.
– Шугной, доведёшь его до Инки-эстонки, а сам на хазу, – скомандовал Клим.
– Ага, – кивнул тот и, открыв дверцу, повернулся к Стасу: – Пошли!
Они быстро миновали несколько кварталов, время от времени переходя на соседние улицы, обошли скверик с фонтаном, затем свернули в какой-то тупичок, и остановились перед двухэтажным домиком, который так и тянуло назвать «пряничным». Такие обычно в детских книжках рисуют – под черепичной крышей, с высокой трубой, и по стенам вьётся плющ. Белоснежные занавески, цветочные горшки на подоконниках, крошечный садик с кустами ухоженных роз – идиллия.
Вымощенная кирпичом дорожка привела их к невысокому крылечку, и Шугной вежливо стукнул дверным молотком. Через несколько секунд, словно их уже ждали (а, может, и ждали), внутри послышались лёгкие шаги, звякнул засов, и дверь слегка приоткрылась.
– Входи быстро, – произнёс из полутёмной прихожей низкий женский голос с заметным прибалтийским акцентом.
«Ну, да, эстонка же», – вспомнил Стас, проскальзывая в щель.
Дверь за ним захлопнулась, едва не стукнув по спине.
– Проходи.
Миновав прихожую, он вошёл в небольшой зал, с любопытством оглядывая «пряничный домик» изнутри. Вокруг стерильная чистота, кружевные салфеточки и непременные статуэтки пастушек с трубочистами на комоде, диван украшают вышитые подушки. На каминной полке начищенные до блеска подсвечники и часы, а с гобелена на стене, обнимая полнотелую даму, подмигивает бравый гусар. Женщина вошла следом.
Только тут он смог хорошенько её рассмотреть. На него смотрела среднего роста блондинка с приятным, немного скуластым лицом.
– Я Инга, – она не отводила светло-голубых глаз с жёстким прищуром, словно через прицел. – Как тебя прикажешь называть?
– Станислав.
– Это слишком длинно, – поморщилась она. – Можно как-нибудь покороче?
– Можно – Стас.
– Стас? Это нормально, это подойдёт, – она кивнула, по-прежнему глядя в глаза. – Значит, так, Стас, пару дней поживёшь здесь, пока тебе сделают документы. В Россию тебя повезу я. Предупреждаю сразу – спать со мной не надо, я не люблю мужчин. Это понятно?
– Понятно. За что ж ты их так? – не удержался он от подковырки.
– Есть за что, – отрезала она. – Если ты будешь хорошо себя вести, мы не поссоримся. Тогда я не буду стрелять тебе в коленную чашечку.
Она, наконец, улыбнулась, но взгляд оставались холодным и твёрдым, словно пантера скалила зубы, изображая вежливую улыбку. Сделав приглашающий жест, она привела его в образцово-показательную столовую с буфетом, набитым посудой, круглым столом и венскими стульями.
– Садись сюда, попьём кофе и, как это?… поговорим по душам.
«С тобой, пожалуй, поговоришь», – усмехнулся Стас, разумеется, про себя.
Она поняла, и белые ровные зубы блеснули ещё раз.
– Правильно понимаешь. Руки можно помыть там.
И, повернувшись, ушла на кухню. Через несколько минут она поставила на столик поднос, на котором исходил паром серебряный кофейник. Рядом с ним стояли такие же сахарница и сливочник. На тарелочке лежало два эклера, свежих даже на вид. Рот сам собой наполнила слюна.
– Пирожные будешь есть ты, – она взяла кофейник и, наполнив свою чашечку, с явным удовольствием отпила глоток. – Я не ем сладкого.
– Угу, – буркнул Стас, надкусывая эклер. – Сладкого не ешь, мужчин не любишь. И дышишь, наверное, не как все, а жабрами. А может, ты ненастоящая? Немцы много хитроумных механизмов придумали.
– Если тебе что-то не нравится, ты можешь убираться к чёртовой матери, – она говорила спокойным, ровным голосом. – Как у вас говорят? Вот тебе Бог, а вот тебе порог.
– Угу, – он проглотил остатки эклера. – Это, конечно, довод. Убедила. Остаюсь.
– Нормальный довод, – уверенно сказала Инга. – Вы, уголовники, примитивный народ. Не понимаете слова, зато понимаете, когда тыкаешь стволом в морду.
– Я, вообще-то, не уголовник.
– Если ты сидел в тюрьме, ты – уголовник.
– Логично, – подумав, согласился опер. – Спасибо за кофе и за пирожные.
– На здоровье. Если хочешь, можешь курить. Я тоже курю. Папиросы и пепельница вон там.
На курительном столике стояла роскошная фарфоровая пепельница в виде морской раковины, и лежала коробка «Тройки». Он с удивлением посмотрел на эстонку. Та усмехнулась.
– Нет. Я не курю «Тройку», это для гостей.
– Ясно.
Усевшись в кресло, Стас закурил, с наслаждением глотая дым. Внезапно взгляд его упал на газету «Вечернее время» за 4 апреля, лежащую на столике.
«ВЪ ПОСЛЬДНЮЮ МИНУТУ.
По полученнымъ телеграфнымъ свѣдѣніямъ съ ленскихъ пріисковъ, положеніе дѣлъ сегодня остается въ томъ же видѣ, что и въ предыдущія дни. Много рабочихъ желаютъ приступить къ работамъ, но со стороны мѣстныхъ властей замѣчается полное бездѣйствіе. Исправникъ отказывается привести въ исполненіе приговоръ мѣстныхъ властей о выселеніи изъ казармъ рабочихъ, получившихъ расчетъ. Въ виду отсутствія соотвѣтствующихъ помѣщеній для рабочихъ администрація пріисковъ лишена возможности воспользоваться услугами многихъ рабочихъ, согласныхъ поступить къ работѣ на прежнихъ условіяхъ. Прибываютъ много крестьянъ, преимущественно изъ глодающихъ губерній, съ предложеніемъ своихъ услугъ».
Сердце сжалось – забыл он Столыпина предупредить про эту забастовку, чёрт! Ведь собирался, но вылетело из головы. Немудрено, столько забот сразу свалилось.
– Что ты там увидел? – с любопытством спросила Инга. – У тебя стало такое лицо, словно ты увидел покойника.
«Милая, ты даже не представляешь, насколько ты права», – подумал он, а вслух ответил: – Я не боюсь покойников. Просто соскучился по печатному слову. В камеру, знаешь ли, не приносят свежие газеты.
– Да?
Видно было, что ответ её не удовлетворил, но она больше ничего не спросила, только пристально глядела на него, временами затягиваясь тонкой длинной пахитоской. А Стас вдруг почувствовал такую усталость, словно не спал целый век. В глаза как песка насыпали. Он понимал, что Инга что-то ему говорит, но не мог вникнуть – что именно? Мысли плескались в черепе, словно тяжёлая чёрная ртуть.
