Текст книги "Второй вариант"
Автор книги: Юрий Теплов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Собрались близко к полуночи. По этой причине в большой палатке до малинового жара накалили сделанную из железной бочки печку. Вроде бы никто ничего не знал, кроме Давлетова и Арояна, и в то же время все знали, что визит высокого начальства даром не обошелся, что Давлетова чуть ли не снимают, а работы в сторону Эльги придется свертывать. Синицын со Сверябой, сбросив шубы, уселись у самой печки, переговаривались вполголоса, слыхать только было «язви их в бочку» и «семь на восемь». Давлетов понуро пристроился за передним столом, Ароян расхаживал взад-вперед. Мосластый Коротеев, катая, на худом горле кадык, мрачно слушал Хурцилаву, который рассказывал, что у Синицына на долото бурильных станков наваривают зубья из обрубков рельса, и потому долото не тупится, – слушал и, цокая, рокотал в ответ, то ли выражая недовольство, то ли восхищаясь хитрым Синицыным. Савин отозвал Хурцилаву в сторонку:
– Послушай, Гиви. Помнишь, я был у вас летом в карьере на Туюне?
– Конечно, помню. Головной блок Синицыну отдать пришлось.
– А помнишь, перед самым нашим отъездом появился Дрыхлин?
– Ну, появился.
– Ты почему его Пауком назвал?
– Паук он – понимаешь? Ему всегда что-то надо. Солдатский полушубок надо. Валенки надо. А деньги платить не хочет. За деньги только женскую дубленку из нашей автолавки взял. А коньяк жрет, как жеребец кабардинский. Це, це, це! Зачем коня оскорбляю? Хорошо коньяк кушает. В тот раз весь остаток съел.
– А зачем вы ему даете?
– Ты что, дорогой, с луны упал? Он же представитель заказчика! Не подпишет акт о сдаче – куда жаловаться побежишь? И как жаловаться, если недоделки все равно есть? А?
– Гиви, но ведь это же взятка!
– Слушай, Женя, ты что – кристаллик? Взятка – это знаешь?.. А тут уважение...
– Какое уважение? Он же паук!
– Ну пусть услуга, благодарность... И вообще, чего ты ко мне привязался? Спросил – я ответил. А получается такой, понимаешь, нехороший разговор...
– Прошу садиться, товарищи! – пробасил Коротеев. Освобожденный партийный секретарь находился на учебе, потому собрание открывал он, как член бюро и бессменный замсекретаря. – Кворум чуть набирается. Но в связи с экстренностью – кто «за»?
Ему поручили и вести собрание. В этой нетрадиционности, а особенно в том, что Ароян внес предложение не ограничивать временем выступающих, а на доклад, вернее, на информацию попросил всего семь минут, почувствовались необычность и важность происходящего.
Начал Ароян без «въезда», разве что назвал отправной пункт: экономика должна быть экономной. А дальше – все конкретно, вплоть до сегодняшнего приезда Мытюрина и его решения, которое, как он сказал, считает далеким от целесообразности.
Любил замполит сказать иногда красиво, вернее, по-научному, вот и теперь сработала привычка.
– Что там «далеким от целесообразности»? – подал с места голос Сверяба. – Вредное решение!
Коротеев прервал его:
– Давайте высказываться, как положено. Не на комсомольском собрании. Кто просит слова?
Но слова никто не попросил. Подрагивал свет в электрической лампочке, подвешенной над председательским столом. Пулеметно тарахтел на улице движок. В топке дрова не потрескивали, отдавали сквозь дверцу румяным теплом. Все молчали, но не от скудости мыслей, а от неожиданности раздумья, когда вдруг человек осознает, что его голос что-то значит и попусту слова тратить нельзя. Коротеев не выдержал паузы и предоставил слово самому себе.
– Не понял я. Повестку дня не понял. Нашу позицию не понял, – сказал, пронзительно глянув на Давлетова. Потом остановился взглядом на Савине и уже говорил будто для него одного: – Мы что, в ЖЭКе работаем? В армии все предельно ясно: получил приказ – выполняй. Инициативу? Пожалуйста! В рамках приказа. А мы решили обсуждать его на партсобрании. Не понятно.
– Тебе много чего не понятно, – опять отозвался от печки Сверяба.
– Твоя речь, Сверяба, еще впереди. А я категорически заявляю, что против такой постановки вопроса. Мы и так потеряли неделю, дергались с места на место. И еще неделю угробим, а потом все равно заставят выйти на старую трассу... А план? Горит! Директивные нормы – горят! И мы горим! Вот так, Савин-друг. Ты не горишь, у тебя подчиненных нет, отвечаешь только за бумажки. И Сверяба не горит, он за мертвые железки отвечает. А за землю спросят с коммуниста Давлетова.
При этих словах Давлетов поднял голову, посмотрел на Коротеева с признательностью. Покивал головой, но словно бы отвлеченно, без прежней солидности и уверенности.
Савин уловил эту неуверенность у начальника, и ему стало не по себе. Почувствовал себя виноватым, не зная в чем, но хотя бы в том, что из-за него загорелся весь сыр-бор. И вместе с тем воспринимал слова Коротеева с неприязнью, понимая, что справедливость его слов – кажущаяся, и в этом заключена главная неправда.
– Да, Савин-друг, – продолжал Коротеев, – с нас спросят, с механизаторов. А как и чем отвечать – задумаешься. И кому как – задумаешься. Что я скажу рабочему классу? У меня одна бригада из вольнонаемных. Они приехали заработать хороший рубль. И зарабатывают его честно. Двенадцать добровольных часов в сутки, и от выходных отказываются. А если они полмесяца будут вкалывать впустую? Если вместо зарплаты им «пардон»? Как я объясню? Что они работали на идею Савина?
– Деньги – зло, – не удержался опять Сверяба.
– Ты мне утопистов не цитируй.
– Так летчик один говорил, Ванадий. Экзюпери.
– Не имеет значения, кто говорил. Мы пока живем при социализме, когда действует принцип материальной заинтересованности. Мое предложение – не разговоры в полночь вести, а решать то, что велел Мытюрин. Проект – это закон, а законы выполнять надо. Кто еще желает выступить?
У Савина дернулась вверх рука, но его опередил Хурцилава. Стройный, перетянутый поверх черного полушубка портупеей даже в палаточном тепле, он встал без приглашения и лишь на ходу, отдавая дань форме, спросил утвердительно:
– Разрешите мне? – и распахнуто улыбнулся.
Наверное, он никогда не унывал. Наверное, его даже невозможно было представить без белозубой улыбки. Вот и теперь его улыбка говорила: зачем спорить, зачем ругаться? Давайте жить дружно, генацвале! Погасил улыбку, как стер себя самого.
– Товарищи коммунисты! Мой командир правильно сказал. Отвечая на решения съезда, который уделил должное внимание и нашей великой, работающей на коммунизм стройке, мы обязаны в первую очередь трудиться на план.
– Не занимайтесь, Гиви, агитацией, – негромко, но очень слышно произнес Синицын.
– Вот именно! Не надо агитации. Коммунист Синицын правильно подметил. Агитировать надо несознательных, каких среди нас нет. Мы все болеем за план...
Он продолжал выступать, но его уже никто не слушал, потому что слова потекли по привычному руслу. Опять зашептались Сверяба и Синицын. Понурившись, словно посторонний, сидел Давлетов.
Ароян торопливо писал что-то в тетрадке. Хурцилава звучно изрекал то, что все знали, и лишь председательствующий Коротеев в знак согласия кивал головой.
Вроде бы и не слушал никто Хурцилаву, но все же прислушивались, потому что конец его выступления прозвучал при ощутимой настороженности.
– Мое предложение: в кратчайший срок передислоцироваться на Юмурчен и без раскачки давать землю.
– Кто еще желает? – спросил Коротеев. – Бабушкин? Прошу.
Румянощекий, с длинными девчоночьими ресницами и пухлыми губами, Бабушкин застенчиво попросил:
– Можно, я с места?
– Можно, – разрешил Коротеев и выжидающе уставился на своего подчиненного.
И тот звонко заговорил, торопясь, сглатывая окончания слов, словно боясь, что ему не дадут закончить.
– А план-то какой ценой достается? Железо – не люди. Железу отдых нужен. Механизмы чистки и смазки просят. А масла у нас какие? Летние. А где арктические? А потом говорим: техника неприспособленная. Техника приспособленная. К ней надо относиться по-человечески. А мне дня не дают, чтобы обслужить бульдозер. План, говорят. А потом встанем зараз, и капитан Сверяба не поможет.
– Вы кончили? – неласково спросил Коротеев.
Бабушкин захлопал длинными ресницами, румянец еще шире разлился по лицу.
– Так точно, – и медленно опустился на табурет.
Савин встал, прошел к председательскому столу. Поглядел на Давлетова, но тот не поднял головы.
Да, Савин знал, что не умеет выступать. Ни в институте, ни потом, когда был командиром учебного взвода, без особой надобности на трибуну не выходил. Но последние месяцы жизнь и должность заставляли. Принципиально и категорически отказавшись от бумажного текста, он все же составлял шпаргалку, чтобы не сбиться. Тезисы, как называл ее замполит.
На этот раз шпаргалки у него не было. А сказать надо было много, слова рвались наружу, но он никак не мог их выстроить.
– Будет дорога – будет и план, – наконец выговорил он.
– Наоборот, Савин-друг, – поправил его Коротеев.
И эта ничего не значащая реплика помогла ему обрести уверенность.
– Нет, не наоборот. И в этом все дело. Почему мы все говорим про план?
– План – это организация труда, товарищ Савин, – тусклым голосом произнес Давлетов.
– Я это понимаю. Но дорога – цель. За планом сегодняшнего дня мы ее теряем. Потому что заплутались в правильных словах. Это ужасно, когда все и всё говорят правильно.
– Значит, всем и всё говорить неправильно? – заполнил паузу Коротеев.
– Не сбивай человека! – рявкнул с места Сверяба.
– Я не так выразился, – продолжал Савин. – Хотел сказать о том, что правильные слова маскируют нежелание мыслить. Халиул Давлетович, помните, вы два месяца назад доклад на партсобрании делали? Об экономии. Говорили о кусках железа, разбросанных по тайге, которые надо собрать и свезти в утиль. Но там же копейки. А здесь – сотни тысяч! Здесь экономия и в металле, и в эксплуатации механизмов, и во времени. Мы же придем в конечный пункт на два месяца раньше! Самое малое, два месяца. Но ведь и потом экономия будет продолжаться, когда по нашей дороге пойдут поезда. Каждый состав станет делать на три километра меньше. В течение всего будущего. Это же выгодно!
– Кому, Савин-друг?
– Государству, – со значением сказал Савин, глядя на Коротеева. – Государству тоже будет выгоднее, если вы, Ванадий Федорович, перестанете ублажать представителя заказчика. Или, как там у вас называется, уважать? Перестанете поить его коньяком и делать ему подарки, значит, каждый объект будете сдавать без недоделок.
Коротеев сидел побагровевший, катал на горле кадык и не отрывал глаз от Савина. При последних словах не выдержал:
– Кто вам наплел такую чушь? – и тут же увидел Хурцилаву, который в растерянности и недоумении развел руками: он, мол, что, ненормальный, этот Савин? Разве можно так? Одно дело – мужской разговор, а другое – трибуна...
Коротеев метнул на него многообещающий взгляд и сказал:
– Объекты я сдаю без недоделок. А мои личные отношения с Дрыхлиным вас не касаются.
– Касаются, Ванадий, – поднялся с места Сверяба.
Савин понял, что речь его закончена. И все же как будто чего-то недосказал. С этим чувством недосказанного и пошел на свое место. А Сверяба уже выбирался от печки к столу, прокашливаясь в огромный кулак, будто собирал в него мысли. Шагнул по проходу навстречу Савину решительно и свирепо. На собраниях он никогда не выступал, и все смирились с этим, понимая, что руки для него надежнее слов. А тут он сам вышел, не дожидаясь приглашения, поручения, не вызвался выступать, а вылез.
– Да, да, касаются, Ванадий. Поблажечки Дрыхлин тебе делает. Хотя в общем-то ты мог обойтись и без них. Подвел тебя Хурцилава. Не думал он, конечно, что Савин скажет об этом вслух, потому что сам говорит то, что положено. Ни к чему не подкопаешься и не придерешься. А слова – это хромая кобыла. Седло есть, а далеко не уедешь. Вот так, Хурцилава. Хороший ты парень, а демагог!
– Без личностей, – буркнул Коротеев.
– Во-во! Мы привыкли без личностей. А почему без личностей, Ванадий? Объясни ты мне, почему мы перестали называть вещи своими именами? Почему мерзопакостные деяния обволакиваем в вату из слов, а не говорим: мерзость и пакость?
– Что вы имеете в виду? – спросил Ароян.
– То и имею, что вижу. Коротеев вон распинался про план, про инициативу, про рабочий класс. Демагогия! Себя лепит героем. А Хурцилава лепит себя с Коротеева... Прошу не перебивать! Говорю, что болит... Савин удивляется, почему некоторые не видят прямой выгоды в его предложении. Объясняю. Тот, с бородочкой, фамилию не помню, хочет себя реабилитировать. Потому что за ошибки спрашивают. Могут и с работы выгнать. Сладкомордый Дрыхлин его поддерживает, чтобы тебе, Женя, насолить. Во-первых, ты его в соавторы не взял. А во-вторых, у вас конфликт на почве отношения к местному населению, сам знаешь. А коммунист товарищ Мытюрин зачем влез в это дело – не знаю. Очень даже может быть, что из-за приятельства. Да и Дрыхлина побаивается. Как и Ванадий. Только у того – масштаб. Не подпишет акты на сдачу объектов – план полетит, банк денег не даст. Зачем ему эти колдобины на рельсах? Подумаешь, три километра!.. Вот и вся житейская логика. А ты, Женя, спрашиваешь: почему? У меня таких «почему» – сколько накопилось, пока по стройкам гайки крутил. Взять те же автодороги. Мы упираемся, отсыпаем, поддерживаем кое-как. А перешли на другой участок – и бросили. Никому они больше не нужны, наши дороги. Разрушаются, зарастают. Нужны будут эксплуатационникам. Только потом заново их придется отсыпать, снова денежки вкладывать. Хотя, по-хорошему, сейчас бы их передать хозяину. Никто не хочет быть хозяином – хлопотно. Вот и Мытюрину хлопотно...
Сверяба перевел дух, остановился взглядом на понурившемся Давлетове, словно хотел сказать что-то в его адрес, но передумал. Обежал глазами всех, успев жестом остановить собравшегося что-то произнести Коротеева.
– Продолжаю, Ванадий. Я за тебя душевно страдаю. Не делай такое лицо – страдаю. Работаешь как вол, себя не жалеешь, людей, все видят. А на кого ты работаешь? На себя. Валяй! Но не прикрывайся. Не по-мужски это. Вот и хочу спросить: мужики мы или не мужики? Давайте хоть раз слова переведем в дело? Все мы небезгрешные в чем-то. Но ведь есть высший интерес, который всегда над нами, над нашими слабостями. Так может, хватит трепаться об интересах государства, может, голову подставить надо! Не плечи, а голову! Потому что тяжелого рюкзака мало кто боится – это тяжесть физическая. А вот моральной, конфликтной, белотелефонной... За государственный интерес, Ванадий-др-руг!
Коротеев не выдержал:
– Ты что же, предлагаешь не выполнять приказание Мытюрина?
– Предлагаю. И не цепляйся за букву устава. У нас производство. Замполит уже объяснял насчет права контроля парторганизации. Вот и воспользуемся этим правом. Все! Дай вон слово Синицыну, видишь, руку вежливо поднял.
Савин с благодарностью глядел на грузно опустившегося на свое место Ивана. Тот заметил это, серьезно и без улыбки подмигнул.
И Савин вдруг услышал, что за палаткой шевелится в лиственницах ветер, что брезентовый ставень на верхнем окне шуршит и похлопывает. Увидел сумрачного Коротеева, растерянного Гиви Хурцилаву. И услышал голос Синицына:
– ...леса за деревьями не видите. Да, да, Ванадий Федорович. Дерево – вот оно, рядом. А лес – глаз не охватит. Мне кажется, что член партии сержант Бабушкин видит дальше вас, завтрашний день ему светит. А вам нужна только сегодняшняя цифра, пусть даже завтра потоп. И способного Хурцилаву к этому приучили... Поддерживаю предложение Ивана Трофимовича Сверябы: работы продолжать. Так и записать в решении партийного собрания. И командировать коммуниста Арояна в политотдел и в крайком партии. С нашими расчетами и с выпиской из решения.
Савину казалось, что собрание идет бесконечно долго, хотя продолжалось оно всего около часа. Предложение Сверябы прошло единогласно, только Коротеев поколебался, прежде чем проголосовать. И тут же вслед за ним поднял руку Хурцилава. Когда расходились, был уже первый час ночи. Коротеев уезжал со своими на Эльгу. Савин было сунулся к Хурцилаве, чтобы объясниться, хоть успокоить как-то, но Ароян остановил его:
– Задержитесь.
Давлетов поднялся с места позже всех, каменно спокойный. Сказал:
– Завтра, товарищ Савин, полетите вместе с товарищем Арояном до районного центра, – и вышел.
Савин не понял, зачем ему нужно туда лететь. Но не переспросил. Ароян был тут, значит, объяснит. Наверное, для этого и велел задержаться.
Сверяба спросил Арояна:
– Как думаешь, пробьешь?
– Пробью.
Они симпатизировали друг другу, Савин это подметил давно. Были на «ты», хотя Сверяба и находился по службе в подчинении.
– Невезуха, едри ее в бочку! – сказал Иван. – Жалко, папы Феди нету.
– Да, жалко, – согласился Ароян. – Тот все бы поставил на свое место. А я прямо к нему, в случае чего.
– Неудобно вроде.
– Неудобно. А что делать?
Савин понял, что речь идет о полковнике Грибове, начальнике политотдела, который лежал после инфаркта в госпитале и, как говорили, скоро должен был выписаться. Савин видел Грибова несколько раз, но всегда мельком. Папа Федя и его как-то назвал сынком. Сказал: «Светло смотришь, сынок», похвалил звезды и флажки на кабинах самосвалов, бульдозеров, экскаваторов и добавил: «Сразу видно, почетный человек с механизмом работает или так себе человечишко».
Конечно, жаль, что Грибов болеет. Такой человек не может не понять, Савин был в этом уверен.
– Наверное, с Коротеевым хотели проехать на Эльгу? – спросил Савина Ароян.
Как не хотеть? Там же Ольга, там глухарь Кешка, который любит мороженую бруснику. Но Савин не ответил, вместо него пробурчал Сверяба:
– Конечно, хотел – чего спрашиваешь?
– Об этом я и собираюсь с вами поговорить, Евгений Дмитриевич.
Ароян сел сам, кивком предложил располагаться обоим: разговор, мол, не на ходу. Сверяба приглашения не принял: я, мол, не участвую. Савин насторожился.
– О ваших отношениях с охотницей, Евгений Дмитриевич, – пояснил Ароян.
Будто снежную крупу сыпанули на голое тело. После разговора с Мытюриным Савин даже и расстроиться толком не успел. Вернее, не захотел, отбросил расстройство, как советовал ему еще до собрания Сверяба. Потом стало не до того. А теперь вот такой поворот. Значит, все же решили разбираться с ним. А в чем разбираться?
– Ты не очень официальничай с ним, Валер, – вмешался Сверяба. – У него кожи нету, живое мясо снаружи.
– Шел бы ты, Ваня, в вагончик, а? Мы недолго.
Сверяба шумно вздохнул и остался.
– Разве я в чем-нибудь виноват? – спросил Савин.
– Вас никто и не обвиняет, – ответил Ароян.
«А Мытюрин?» – хотелось спросить Савину. Но смолчал, замполит и сам все слышал. И, видно, угадал невысказанный вопрос.
– Не беспокойтесь, Евгений Дмитриевич. Никакого расследования не будет. Но хочу спросить: вы на полном серьезе думаете о женитьбе?
– Да.
– Извините, что я вторгаюсь в ваши личные планы, но, по-моему, вы не продумали их до конца.
– Продумал.
– И когда собираетесь это сделать?
– Еще не знаю.
– Я бы на вашем месте не торопился. Нет, я не отговариваю. Просто советую не торопиться.
– Его совесть мучает, – сказал Сверяба.
– Ничего меня не мучает.
– Не обижайся, Жень... Я, наверно, все-таки пойду, а то, боюсь, напортачу чего-нибудь в вашем разговоре. Чаек пока подогрею. – И вышел, не придержав дверь, отчего она жестко и гулко хлопнула.
– Вы уверены, что любите эту женщину? – спросил Ароян.
– Да.
– Я к тому, что семейные дела нельзя решать, как в тире: попал в мишень – хорошо, промазал – в другой раз прицелился. Мне Сверяба рассказал про вашу первую любовь, вы уж извините его. Просто он болеет душой за вас. Ведь была любовь? А что-то не склеилось. Вы и учились в одном институте. И одни и те же спектакли смотрели. И на лекциях вместе сидели. Только жизнь, оказалось, по-разному видите. А с охотницей у вас совсем ничего общего нет. Даже условия жизни, быта различные. Притираться друг к другу ох как трудно будет. Хватит ли вам терпения, сил?..
Савин молчал. Потому что хотел ответить честно и не звал, есть ли у него такое терпение. Наверное, есть. Но ведь о той он думал каждый час и каждый день. А об Ольге вспоминает только по вечерам или поздно ночью: «Пей, боке!» В такие минуты Савин страдал и задыхался от нежности, забывал про все: про дело, про свою прямую, про Сверябу, храпевшего на соседней лежанке, видел лишь узкую ладошку, чувствовал пальцы, прикасавшиеся к лицу... А утром... Словно бы она уходила куда-то совсем.
– Ладно, не отвечайте, – сказал Ароян. – Разберитесь в себе сначала.
Странный какой-то разговор получился у них. Словно бы как на равных. Вроде бы Савин и не был подчиненным. Он даже вспомнить потом не мог, почему стал рассказывать замполиту о детском доме, о тете Нюре, которая по вечерам пела в своей каморке про молодого урядничка. И о подкове тоже. Не о той, на местности, что предложил спрямить насыпью. А о подкове, что служила коню, спасшему когда-то беспамятного Ольгиного отца. Одна была прибита к дверному косяку зимовья на Юмурчене, другая – на Эльге. Примета приметой, но главное-то, наверное, все-таки память об отце, не прожившем после того и года.
Савин совсем успокоился к концу разговора. Все пережитое улеглось в нем, освободив место для нового, что еще может и должно произойти. И, успокоенный, он сказал, вроде бы полушутя, но всерьез и с надеждой:
– А может быть, подкова счастье принесет? Бывает же так, что с первого взгляда?
– Бывает, Евгений Дмитриевич. Но все равно не торопитесь. Поняли? Только не то-ро-питесь!.. Ну, а теперь идите чай пить. А то Иван Трофимович заждался.
– А вы?
– Я сделаю выписку из протокола. Да, кстати, не забыли, что летим завтра вместе? Вас приглашают в охотнадзор.
– Зачем?
– Из-за соболей. Командир проинформировал инспекцию. Вертолет будет часов в одиннадцать...
Гостевой вагон притулился почти к шлагбауму. В одной половинке расположился Давлетов. Там же должен был ночевать Ароян. Другую – Синицын отвел Сверябе и Савину.
Иван ждал его.
– Садись, дед, почаевничаем.
На столе алюминиевые кружки, сахар, галеты.
– Поговорили? – спросил Сверяба.
– Поговорили.
– Ты к нему прислушайся. Справедливый мужик.
– Прислушиваюсь.
– Чувства приходят и уходят, дед, а жена остается. У меня тоже было «листья кружат...». Слыхал такую песню – про сад, который облетает? Сначала листья кружат, рука в руке и глаза как окна. А потом друзья перестали в дом ходить. Видят же, что сидим одни мужики на кухне. А жена в своей комнате. Потом молча в туалет пройдет и обратно: мол, пора и честь знать.
– Которая жена?
– Во-во, «которая», едри их в бочку! Нынешняя, которая меня любит. А если мое – значит, ничье. Ни друзьям, ни родственникам, ни детям...
Савин глотал обжигающий чай и думал о том, что Ольга совсем рядом. Два часа на лыжах и столько же обратно. Мелькнула шальная мысль: к утру успею. Но мысль была шибко шальной: в другой половине вагона – и Давлетов, и Ароян. Его отсутствие только добавит им всем нервотрепки. И Сверяба грудью встанет у двери. Добрый грубиян Иван Сверяба, которому, наверно, так и не дано понять Савина.
– Потерял я что-то в себе, Трофимыч, – сказал Савин.
– Зрелость к тебе приходит, дед.
– А на Ольге я все равно женюсь.
– От, язви его в кочерыжку! Прислушался к совету, называется!
