Текст книги "Женитьба Элли Оде (сборник рассказов)"
Автор книги: Юрий Белов
Соавторы: Валентин Рыбин,Ата Каушутов,Вячеслав Курдицкий,Сейитнияз Атаев,Огультач Оразбердыева,Ашир Назаров,Ходжанепес Меляев,Бекге Пурлиев,Агагельды Алланазаров,Байрам Курбанов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Сапар уже всё понял, сидел, опустив голову. Говори, Гарагыз, говори… Сейчас тебе говорить, мне помалкивать…
Вошла Солтанджемал, поставила перед ним горячий чайник. Гарагыз продолжала честить Сапара и его жену. Хозяйка не остановила её, значит, согласна. Наверное, если бы не старуха, она сама высказала бы всё.
А мальчик не открывает глаза. Жилка прыгает часто-часто… Если он в сознании, то всё слышит. Может, поэтому и глаз не открывает? Хочет, чтоб бригадир скорей ушёл?
Мальчик застонал, заметался в бреду. Словно желая защитить его от опасности, Солтанджемал бросилась к сыну, загородила его своим телом, вытерла ему пот со лба. Не открывая глаз, Агаджан вскрикнул и опять задышал прерывисто…
– Доктора-то хоть вызывали?
– Приходил недавно, – нехотя бросила Гарагыз.
– Что сказал?
– Сказал – обойдётся. Вон, полную горсть лекарств оставил.
– Ну, раз сказал – обойдётся, незачем в панику впадать. Ты не тревожься очень, Солтанджемал…
Выговорить он это выговорил, а вот в глаза взглянуть нету сил. Ещё муторней, ещё тошней стало на душе. Чуть не сгубил ребёнка, а теперь – «не тревожься»! Всё равно что ударить человека ножом, а потом: «Извините за беспокойство!» А что делать-то? И молчать нельзя, и сказать нечего…
– Мать где?
– Корову доит.
– Она вчера посылала тебя к Бостан?
– Да. Я на ишаке ездил.
– В какое время?
– В полдень.
Сейитли посмотрел на отца и стал пятиться от него. Никогда отец его не бил, но сейчас показалось – ударит.
– Вы втоптали меня в грязь, – со сдержанной яростью негромко проговорил Сапар. – Ты и твоя мать. Я не смогу теперь глядеть людям в глаза!
– А я говорил! Я сказал маме, что ты будешь ругаться. А она говорит – не твоё дело, делай, как мать велит.
– Не врёшь?
– Солью клянусь! Я бы, может, успел вернуться, да у меня ишак сбежал, никак поймать не мог. Приехал – уже темнеет…
– Знаешь, что Агаджан заболел?
– Знаю. Я за доктором бегал. А когда он Агаджану таблетку в рот клал, я воду подавал запивать!
С ведром в руках в комнату вошла Бибиш. Сапар кивнул сыну:
– Ступай на улицу.
Сейитли быстро шмыгнул в дверь. Бибиш как ни в чём не бывало начала переливать молоко в стоявший возле двери чёрный казан.
– Ты знаешь, в каком состоянии ребёнок?
– Ещё бы не знать! Сын твой уже все уши прожужжал! Теперь ты начал? Тоже парень называется: сразу у него и удар, и горячка…
– Не стыдно тебе?
– С чего это мне стыдно будет?
– Я разрешал посылать мальчика к Бостаи?
– А когда я у тебя на такое разрешения спрашивала?
– Назавтра не могла послать? Мир рухнул бы?
– Мир-то не рухнул, а вот мясо протухло бы. По-твоему, что ж – единственной дочери тухое мясо посылать?
– Да пойми ты! Он должен был сменить Агаджана. Никто не имел права без разрешения бригадира снимать парня с работы.
– Мальчонка – от горшка два вершка, а без него, видишь, всё дело у них стало! Пускай ты бригадир, а я ему мать. Куда хочу, туда и пошлю.
– Замолчи!
Словно не веря, что её Сапар может так страшно кричать, Бибиш взглянула ему в лицо. Взглянула и испугалась, как давеча Сейитли. Сапар был сам не свой, его колотило от ярости. И чего он так? Подумаешь, преступление – послала сынишку к сватье…
– С завтрашнего… дня… – с трудом выговаривая слова, начал Сапар, – ты… будешь работать… за Солтанджемал, а он – за Агаджана. Не пропустите ни одного дня, слышишь?! Ни одного дня, пока оба не выйдут на работу. Вот так! А сейчас отправляйся к Солтанджемал!
Ни возразить, ни тем более ослушаться Бибиш не посмела. Молча вышла из комнаты. На террасе противно загрохотала какая-то посудина, кажется, она швырнула ведро.
Как же она могла? Ведь она мать, не может она не жалеть ребёнка. Не может не сочувствовать матери. Когда в прошлом году Сейитли простудил лёгкие, она ни днём, ни ночью не отходила от него. Или, может, только своё горе – горе, а чужое – как ветер в поле? Нет, Бибиш не такая, жестокости в ней нет. Просто упряма очень, вину признать не желает. Ничего, придёт сейчас к Солтанджемал, увидит, что мальчик без памяти, – это проймёт её…
Сапар вроде бы сам с собой говорил, но перед глазами у него стоял Ямат, ему пытался он объяснить, как всё получилось, перед ним старался оправдать жену и сынишку. Да сын-то при чём? Раз за врачом послали, значит, на него Солтанджемал зла не держит. Ничего, Ямат, они разберутся. Помирятся. Поймут друг друга и в беде, и в радости…
– Мерван!
– А, бригадир, здравствуй! Заходи, садись.
– Как поживаешь? Детишки как?
– Всё хорошо. Да ты садись, Сапар-ага! – Мерван подвинулся, давая гостю место на деревянном помосте. – Чай будем пить.
– Я не чай пить пришёл, Мерван. Яматов сынишка заболел. Горит весь…
– Слышал.
– Как же так получилось?
– Как получилось? Не пришёл твой парень, вот и получилось.
– Что не пришёл, мне известно. С него свой спрос. Но как ты, взрослый человек, мог допустить, чтоб ребёнка целый день солнцем калило?!
– Ты вот что, бригадир, ты на меня не кричи. Думаешь, я ему не говорил? «Иди, говорю, другого какого-нибудь мальчика приведи, а то устанешь». Он будто и не слышит. Нырнёт в арык прямо в штанах и в рубахе. Мне, говорит, не жарко, дядя Мерван… А ведь сам внаешь, куда это годится, если одежда на теле сохнет?..
– Раз ты знаещь, что не годится, так чего ж ты смотрел? Прогнал бы его, и весь разговор!
– А как прогнать, если замены нет?
Сапар промолчал – крыть нечем. Хотя всё равно до по-человечески это. Если б на месте Агаджана его, Мервана, сынишка был, небось, не рассуждал бы так.
– Жена! Эй, кто там есть. Пиалу принесите!
– Не буду чай я пить. Мотоцикл у тебя на ходу?
– Да, в исправности.
– Давай в город съездим.
– Сейчас? На ночь глядя?
– Сейчас. Плох мальчишка. Говорят, в городе доктор есть, сын мираба Мети. По детским болезням… Нужно его привезти.
– А если не поедет?
– Как это не поедет?
Часа через три сын мираба Мети приехал из города и на собственной машине увёз мальчика в больницу.
Через двадцать дней Агаджана выписали. Всё, вроде бы, обошлось, стало на свои места. Но рубец на душе остался, разгладить не смогли ни месяцы, ни годы. Особенно он давал себя чувствовать, когда Сапар проходил мимо «поля Ямата».
Виноваты мы перед тобой, Ямат, крепко виноваты… Я знаю, ты гневаешься – мёртвые переворачиваются в могилах, когда мы, живые, творим недостойные дела. Но ты уж поверь – Бибиш каялась, кляла себя… Не признавалась, конечно, – упряма очень была, но казнила себя, я видел…
Это место он узнавал сразу, хотя главной приметы – полуразвалившегося глиняного забора – давно уже не было. Люди не раз замечали, что, проходя мимо «поля Ямата», Сапар-ага разговаривает сам с собой. Считали – стариковская причуда. Не понимали люди, что для Сапара Ямат жил, жил в а ом, что сделано было им на земле. И он, как с живым, здоровался с ним, рассказывал ему новости, советовался…
Нарастающий гул моторов оторвал старика от размышлений. Четыре огромные машины, слегка, покачиваясь, не спеша двигались по большаку. Они шли на юг – убирать хлопок.
Вот, Ямат, видишь, какие теперь машины? Нам о тобой и в голову прийти не могло, что такое будет… В прошлом году думаю: ни за что Нурягды не справился с планом. Триста гектаров засеял – представляешь? До войны нам бы всем колхозом не одолеть столько, а то одна бригада… Сказал ему про свои спасения, а он – я, мол, на сборщиков с фартуками не рассчитываю, машинами убирать будем. И что ты думаешь? За пятнадцать дней план дал! Без единого сборщика. Ты только не прими, что это для красного словца, я всерьёз…
Шум моторов постепенно затих. Сапар-ага остановился, прислушался к своему телу. Боли не было. Да и усталости особой – тоже. Хотелось ещё походить, посмотреть. Своими глазами увидеть, изменилось ли что тут за год, что нового на полях. Поглядеть, узнать, а на обратном пути обо всём рассказать Ямату.
* * *
– Здравствуй, Сапар-ага! – ещё издалека приветствовал старика председатель. – Вот ты и на ногах, не сглазить бы! Почаще ходи по полям, никакая болезнь не подступится.
Он наклонился к старику и обеими руками пожал ему руку. Они не виделись давно. Председатель заметно пополнел, появился второй подбородок, и шея стала короткая. До чего ж нынче люди легко полнеют! Другому и сорока нет, а уж отрастил живот. Раньше мучились – как бы пополнеть, а теперь не знают, как от жира избавиться. Вот говорят, толстеют, у кого забот нет, кого чужие беды не трогают. Уж о ком другом, а о председателе этого не скажешь. Может, кто и скажет, если непонимающий, а Сапару достаточна в глаза человеку посмотреть. Вот он улыбается, и слова весёлые говорит, а глаза выдают. Не до веселья председателю, забот да хлопот у него хватит…
– Как посевы находишь, Сапар-ага?
– Надо бы лучше, да некуда. Собрату бы только без потерь.
– Да… С тонковолокнистым трудно придётся. Машиной его не возьмёшь. Попробовали – фабрики не принимают. Говорят, волокно портится.
– Руками придётся. Поаккуратней…
– Руки-то негде брать.
– Ну, уж сейчас грех жаловаться. Если сейчас не управляться…
– Сапар-ага! Это только так кажется, что народу много. Сами посудите: в каждом доме полно детишек. Мне лично совесть не позволяет приставать к многодетным матерям – выходи, мол, на хлопок. У них и так забот по горло. Школьники, конечно, выручают, да больно цена дорогая – учиться им как следует не даём. Мужчинам – сами знаете – и без фартуков дел хватает – на машинах работают, отары пасут. Грузы какие – опять мужчины нужны. Так и получается: нет людей на ручную уборку… Мало людей, очень мало!
– Вот ты, председатель; говоришь, людей мало. А нет разве таких, что живут тут, а работают в городе? Почему бы их не вернуть?
– Да кто же против?! Кто возвращается, мы знаешь, как встречаем – чуть не с музыкой! Однако насильно не имеем права. Я ведь с ними толковал.
– Со всеми говорил?
– Со всеми. Каждого по отдельности приглашал.
– Ну что тебе, к примеру, сказал Овез, сын Сахета?
– Который каменщиком? Сказал, что останется строителем.
– И пусть! Что, в колхозе дома нельзя строить? Ты ему про это говорил?
– Сказал… А он: ничего, мол, колхоз и без меня обойдётся.
– Неужели так и ответил?
– Прямо так! Почему вы удивляетесь?
– Удивляюсь потому, что знаю его. А ты, верно, не очень хорошо знаешь.
– Возможно, Сапар-ага. Пойдёмте на стан, чайку выпьем!
– С удовольствием.
Солнце приближалось к зениту, спина прогрелась, губы запеклись – самое время чай пить.
А всё-таки с Овезом что-то не то. Неспроста он председателю так ответил. Конечно, Овеза Сапар давно не видал – болел, но всё равно: не мог Овез другим человеком стать, скорее председатель подхода к нему не нашёл.
Расспрашивать дальше председателя Сапар-ага счёл неприличным. Решил сходить вечером к Овезу, поглядеть, как он, и поинтересоваться… Едва ли Овез повторит ему те слова.
За чаем Сапар-ага помалкивал, но председатель, видно, догадался, о чём он думает.
– Я, Сапар-ага, не меньше твоего жалею, когда люди из колхоза уходят. А только задерживать их права у нас нет. Строят кругом: тут стройка, там стройка… На юге, говорят, газ нашли, город большой будет. И везде люди нужны. Если каждый только о своём думает, это тоже не дело. Так что, я считаю, нужно по желанию: хочешь в город иди, хочешь в селе оставайся.
Сапар-ага огорчился. И не потому, что неверный это довод, а потому, что на Овеза такие слова вполне могли произвести впечатление: если и намеревался вернуться, не вернётся.
Часть вторая
Домой Сапар-ага воротился уже за полдень. Сейитли тоже пришёл чай пить. Внуков не было видно ни в доме, ни во дворе – убежали куда-нибудь играть…
Едва Сапар-ага присел на кошму, сразу усталость разлилась по всему телу. Он вышел во двор, засучил рукава, умылся холодной водой. Видно, увлёкся он, походил больше, чем можно. А поясница ничего, помалкивает. Да и сердце вроде не щемит. Обойдётся. Сейчас перекусить, полежать немножко, и всё будет в порядке.
– Чай настоялся. Будешь пить, папа?
– Обязательно, сынок, во рту совсем пересохло.
– Я смотрю, устал ты. Ходил много?
– Пустяки… Разве может человек устать от полей? Вот больница – это да, вконец она меня вымотала!
Невестка поставила перед Сапаром-ага большой чайник.
– Джемал говорит, без тебя старики наведывались, Узнали, что ты из больницы вышел, навестить хотели.
Джемал кивнула, подтверждая слова мужа.
– Сказали, вечером ещё придут.
– Хорошо, если придут.
От зелёного чая прошибло потом, внутри всё смягчилось, отошло. Сапар-ага с удовольствием поел плова с курицей. Умеет невестка плов готовить, и рис у неё всегда мягкий, с морковкой ровно перемешан. Да, видно, старость своё берёт, теперь только мягкая пища по душе. Покойница Бибиш тоже мастерица была на плов, а вот такой мягкий он у неё не получался. Скоро пять лет, как умерла, бедняжка. Плохо без неё. Недаром умные люди говорят: «Не на радость жена мужу, а на старость». Сильно он тосковал, когда умерла Бибиш. Потом ничего, притерпелся. Счастье ещё, что семья у него ладная: хороший сын, невестка уважительная. У Джемал свёкор всегда на первом месте. Может, это Сейитли её научил, а только думается, сама всё понимает. Потому что, если нет у человека понятия, если сердце ему не подсказывает, тут уж учи – не учи… С невесткой повезло, ничего не скажешь – безупречная женщина. Не он один так думает, люди говорят, а это вдвойне приятно…
Пообедал, и потянуло поспать: положи сейчас голову на подушку, мигом сон сморит.
– Ты бы вздремнул, отец, – сказал Сейитли, видя, что старик совсем отяжелел. – А я схожу к Агаджану. Он ведь сегодня уезжает. Он потом зайдёт к тебе проститься.
– Что это он так торопится?
– Так ведь он только за матерью приезжал.
– Опять хочет в город свозить?
– Нет, отец, на этот раз он её совсем увозит.
Сапара-ага словно кто за плечи тряхнул.
– Быть не может! Не согласится она насовсем!
– Уговорил. Вечерним поездом уезжают. Мы с ним ещё с утра вещи в багаж сдали.
Сапар-ага резко выпрямился. Усталости он больше не чувствовал, и спать ему уже не хотелось. Резануло в спине, под лопаткой, сердце забилось неровно и часто. Однако старик не стал прислушиваться к тревожным сигналам – новость, которую он только что услышал, оглушила его. Сон, приснившийся ему сегодня, его нынешняя встреча с полями, эта новость… Между всем этим есть какая-то связь, невидимая, но ощутимая. Только вот не разберёшь сразу, в голове всё как-то перепуталось, смешалось… На мгновение перед Саларом возникло лицо Ямата. Показалось и тотчас исчезло.
– Сынок! – окликнул Сапар-ага стоявшего в дверях Сейитли. – Ты иди. Я тоже приду. Я сейчас…
Сейитли возражать не стал, только встревоженно взглянул на отца и вышел, не сказав ни слова. Невестка собрала посуду, унесла во двор. Старик остался один в пустой просторной комнате.
Вот видишь, Ямат, что получается? Солтанджемал уезжает. Каково ей покидать родное гнездо? А с другой стороны посмотреть, ведь и одной не сладко на старости-то лет. Единственный сын, и врозь жить? Лучше, конечно, если б Агаджан в село вернулся. Не получается, городская у него работа…
И останется брошенный дом. Не старый ещё, жить бы да жить в нём. И на двери будет висеть замок. На двери твоего дома, Ямат! Как же я теперь буду говорить с тобой, а?
Какая-то пустота возникла в душе Сапара-ага. Целый кусок его жизни, огромный, главный кусок, оказался вдруг как бы зря прожитым. И он ничего не в силах изменить. Сапар-ага тяжело вздохнул и поднялся, взял посох и направился к дому Ямата. Сегодня дом опустеет. Двухкомнатный дом с большим коридором, с верандой. Чуть не каждый кирпич, положенный в его стены, Сапар-ага подержал в руках.
Вроде недавно было, а двадцать лет уже прошло… Дом строили в пятьдесят третьем, в июне. В те времена Сапар не знал, что такое усталость, понятия не имел, что бывает такая вот противная дрожь в коленях. Днём он работал в поле, а вечером запрягал в арбу ишака и до полуночи возил кирпич. И сейчас ещё стоит в ушах назойливый, бесконечный скрип колёс…
Он не один возил, и другие приходили. Никто их не просил, не призывал на помощь. Просто строили дом семье Ямата. Кирпич возили с другого конца села. Каждый сгружал, складывал кирпич к кирпичу, чтоб каменщику сподручней было брать, и снова ехал. По три-четыре ездки успевали сделать. На усталость не жаловались, хотя не просто это – возить и разгружать кирпич после целого дня работы.
Ни тогда, ни теперь не понимал Сапар-ага людей, на всё готовых ради денег. Если кто-то говорил ему, что постриг соседу овцу и взял за это два рубля, он молча отворачивался от этого человека и уходил, страдая при этом, как от боли. И где у него совесть?! Нету совести, жадность вместо неё. Обеднел бы без этих двух рублей? Жадных людей Сапар-ага боялся, остерегался их.
Как хотелось теперь снова услышать скрип ишачьей арбы в лунную, молочно-белую ночь! Скрип арбы неприятен для уха, это не музыка, но Сапар-ага слышал в нём биение сердец, совестливых, бескорыстных…
В августе Солтанджемал наконец застелила полы кошмами. Народу на новоселье явилось много, и в комнатах, и на веранде – везде было полно.
В большом закопчённом казане, установленном на очаге против дома, жарилось праздничное пишме. Румяные кусочки теста с ещё шипящим на них маслом вытаскивали из котла и тут же разносили гостям.
– Кушайте! – угощала Солтанджемал. – Ешьте на здоровье! Акгозель, закладывай в котёл побольше. – Хозяйка вся так и сияла радостью: наконец-то она могла выразить людям свою благодарность, своё расположение. Первый раз с тех пор, как Ямат ушёл на фронт, принимала и угощала она гостей. – Нельзя, сосед, обидишь. Не отпущу, пока не отведаешь моего угощения! Агаджан, сынок… возьми-ка ребят, тащите сюда дыни с арбузами. Не стесняйтесь, прошу вас, ешьте на здоровье!..
И тут, как по заказу, на краю села появились канатоходцы. Услышав пронзительные звуки дудок, ребятишки, радостно вопя, бросились встречать артистов.
– Ведите сюда! Сюда их приведите! – вслед мальчишкам кричала Солтанджемал. – Пусть здесь, у нас представляют!
Бродячие артисты появились во дворе. Один из них, в лезгинской шапке, не переставая, играл на медной дудке, да так громко и радостно, что пришёл даже Сетдар Нелюдимый.
Второй артист, в чёрном, подпоясанном блестящим ремешком халате, был невысокого роста, плечистый. Немолодой уже, волосом зарос так, что на лице ни кусочка голого нет, и в бороде седина сквозит, а быстрый, как огонь. Нос сплющенный, словно по нему кувалдой били, и затылок какой-то приплюснутый Все особенно дивились его затылку.
– Чего ж удивляться? – сказал сын толстухи Бебек, вечно ворчавший на свою мать за то, что голова у него слишком длинная. – Не затягивали повязкой, вот у человека и голова как голова!
– Голова как голова! – тотчас отозвалась его мать (Разве она когда промолчит?). – Пускай она у тебя продолговатая, зато дай бог всякому такую голову! Какой это туркмен с плоской головой! Я таких сроду не видела!
– Конечно! Лучше утягивать ребёнку голову, будто это вязанка дров! – Парень махнул рукой и отвернулся.
Человек в чёрном халате плясал, высоко подпрыгивая, словно был на пружинах. Наплясавшись, он нарядился рогатым джейраном. Ребятишки с визгом разбегались от него, а взрослые клали джейрану в рот монетки.
Потом тоже было интересно. Артист попросил дать ему шапки и разложил их в ряд – целых десять штук. Разбежался, перекувыркнулся над ними, и шапки одна за другой полетели в небо. Каждый раз шапка взлетала так высоко, что её было еле видно, и все старались угадать, чья она. Шапки разлетелись далеко в стороны, но все сразу нашлись, только Сапар не мог отыскать свой тельпек.
– Я видел! – крикнул один из мальчишек. – Он к бабушке Гарагыз залетел в огород.
– Не ври, негодник! – замахнулась на мальчишку старуха. – Нечего ему в моём огороде делать!
Ишь придумали! Дыни вам нужны, а не шапка! Суньтесь только – я вам покажу!
– Да не тревожься, Гарагыз. Подумаешь невидаль – тельпек! Найдётся…
Немного погодя шапка действительно нашлась. Не куда-нибудь угодила – в стойло к соседскому ишаку.
Сапар-ага всегда улыбался, вспоминая этот случай, А вот сейчас не улыбнулся, сейчас вспоминать всё это было грустно.
Агаджан встретил его во дворе у веранды. В дом Сапар-ага зайти отказался. Сел на старой кошме, возле лестницы.
– Я здесь, сынок, здесь приятней.
– Сапар-ага, я решил увезти маму.
– Я слышал. Что ж, тебе виднее…
– Нужно, чтоб вся семья вместе.
– Это не объясняй, это я понимаю.
– Конечно, она скучать будет. Потом привыкнет, наверное.
– Наверное. Если будет очень тосковать, присылай сюда. Погостит немножко.
– Я думаю, она привыкнет.
– Да… Позови-ка сюда мать, Агаджан.
Вышла хозяйка, поздоровалась.
– Садись, Солтанджемал. И ты присядь, Агаджан.
Голос у старика дрожал, лицо было бледное, с синеватым отливом, веко чуть подёргивалось. Стараясь не показать волнения, Сапар-ага немножко посидел молча. Потом поднял на Солтанджемал грустные глаза. Но у женщины на ресницах висели слёзы, и старик принялся успокаивать её.
– Не горюй, соседка. У тебя, не сглазить бы, и сын прекрасный, и невестка на зависть. Что ж теперь делать? Недаром говорится: состарится верблюд, пойдёт за верблюжонком. Ашхабад тоже не за семью реками, соскучишься – погостить приедешь.
Сапар-ага с трудом говорил эти слова, в груди начало давить, не хватало дыхания. Он переждал немножко, думал, пройдёт. Не прошло.
– А я вот, видишь, совсем сдал. То сердце, то поясница мучает, нету здоровья… Так что, если не доведётся больше увидеться, простите меня за то, в чём виноват…
Горло сдавило, на глаза навернулись слёзы. Сапар-ага прикрыл глаза ладонью.
– Что вы, Сапар-ага, – прошептала Солтанджемал, с трудом удерживая рыдания. – Превеликая вам за всё благодарность…
«Вот старый дурак! – мысленно обругал себя Сапар-ага. – Человеку и без того не сладко, а ты уселся да нюни распустил! Ямата провожал, не ревел, а теперь вот… Значит, и правда, никуда ты не годишься, Старик. Иди-ка ты подобру-поздорову!»
Он поднялся, тяжело опираясь на посох. Всё тело было налито тяжестью, ноги не слушались. Словно не выдержав этой тяжести, внезапно заныла поясница. Потом рвануло в груди, раз, другой…
– Куда же вы, Сапар-ага?
– Ничего, сынок, ничего, я так, устал немного… Как будете отправляться, я тогда приду.
Уезжали они на заходе солнца. Народу собралось множество, в толпе не видать было «Волги». Агаджан о матерью подошли к Сапару-ага.
– Вот ключ, Сапар-ага. Оставляем дом вам. Распоряжайтесь, как знаете.
– А что распоряжаться? Ничего не будем с ним делать. Как стоит, так и будет стоять.
Он взял протянутый ему ключ на пёстрой верёвочке. Как хотелось старику рассказать Агаджану свой сон. Вещий сон оказался. Потому и привиделся ему Ямат в обличии Гер-оглы. И Пигам Ямата в мыслях держал, когда вчера про Гер-оглы им рассказывал. Агаджан тоже ведь слушал, а невдомёк ему, про кого речь… Да, Агаджан, отец твой герой, настоящий Гер-оглы, а ты об этом и понятия не имеешь…
Рассказать или не рассказать? Не время сейчас. Да и нужды нет, всё равно собравшиеся думают сейчас о Ямате. Знают, какой он был человек. Иначе не собралось бы столько народу.
– Ну что, Сапар-ага… Мы, значит, поедем…
– Счастливо, сынок! Прощай, Солтанджемал!
– Встретимся живыми-здоровыми, Сапар-ага.
– Дай бог!
Ребятишки бежали следом и кричали:
– До свидания! До свидания!
Потом люди стали молча расходиться по домам.
Сапар-ага долго смотрел на дорогу. Ему казалось, что эта голубая машина увезла часть его самого, кусок его сердца… «Не сердись, Ямат, не ругай их. Солтанджемал так долго тебя ждала, всё не верила чёрной вести. Я тебе объясню, ты поймёшь, как оно получилось… Только потерпи до завтра, сейчас я не могу, сил нет. Походил много – с непривычки оно тяжеловато. Видишь, ноги дрожат. Совсем никуда стали. А мне ещё Овеза повидать надо. Вернуть его нужно, нельзя в селе без таких людей».
– Отец! Ты что ж, до утра будешь здесь стоять?
И правда, разошлись люди. Кроме них с Сейитли, никого уже нет. Ни единого человека. Пусто. До чего ж от неё тоскливо, от этой пустоты…
Чем ближе Сапар-ага подходил к дому Овеза, тем больше слабел его запал. А не зря ли он идёт? Председателя человек не послушал, почему его должен слушать? Вот только одно: может, председатель не так с ним говорил, может, приказывать начал? А он что ж? Он только совет дать хочет. Выслушать Овез его должен, как старика не выслушать? На то и старость – советы давать. Нужен ли Овезу твой совет – это другое дело. Вполне может статься, что не нужен. Ты ведь не знаешь его, нынешнего-то… Может, он жадный стал, может, удавиться готов за копейку? Заработки? него в городе хорошие, из-за того, говорят, и возвращаться не хочет. Он ведь, мало что по должности, он ещё и вечерами подрабатывает, частные дома строит. Раз сила есть, почему не подработать? Наверно не так-то просто мастера настоящего найти, чтобы и честный был, и умелый, вот его и зовут. А раз зовут, просят, разве Овез откажет? Да и зачем отказывать, когда это людям на пользу? Если так, тогда Овез его поймёт. А если другая у него теперь душа? Если он хапугой стал?
Про заработки он Овеза спрашивать не станет и разговора такого не заведёт. А если Овез начнёт хвастать? Ну что ж, тогда поднимется и уйдёт – жадному его советы ни к чему, у жадного один советчик – жадность. А вдруг даст ему Овез от ворот поворот! «Иди-ка ты, Сапар-ага, домой, займись своими делами!» Что ж, может и такое случится.
Сапар-ага вдруг почувствовал противную слабость в ногах, будто Овез уже произнёс эти слова. Никуда не годишься, дед! Ещё никто тебе слова плохого не сказал, а у тебя уж ноги подкашиваются. А что как и вправду скажет он тебе эти слова, – ложись и помирай?
Но что-то подсказывало Сапару-ага: не должно, не Может так получиться. Овез – это Овез. Да потом, не поворачивать же обратно…
Из открытого окна слышен был громкий голос Овеза. Он спорил с кем-то, что-то раздражённо доказывал. Сапар-ага не задержался под окном, не стал слушать, о чём разговор, сразу отворил дверь.
Овез полулежал на ковре, подсунув под локоть подушку. Возле него стоял сын. Видимо, парню не по душе было то, что говорил отец – он всё отворачивал в сторону своё узкое, припорошенное пылью лицо. Похож на Овеза: нос такой же, прямой, ровный, и глаза. А вот статью в мать удался. Добрый паренёк выровнялся, не сглазить бы, пора и о женитьбе подумать…
Сапар-ага поздоровался. Стараясь проявить радушие, Овез даже улыбнулся через силу, но глаза всё равно остались злыми.
– Ступай, скажи матери, чтоб чай принесла! – голос тоже был недобрый. – Вот, Сапар-ага… – Овез покачал головой. – С маленькими детьми горе, а с большими вдвое. Справедливая пословица.
– Что, провинился?
– А, не говори! Так я на него зол! Счастье, что верзила вымахал, а то бы я его…
– Да ты же всегда добрый был, Овез.
– Вот потому, видно, он и вольничать вздумал. Кончил учёбу, механизатор. Хочешь – на трактор садись, хочешь – на машину, хочешь – механиком… А он что придумал? Явился сейчас, мне, говорит, отец, пятьсот рублей нужно. Зачем это, спрашиваю, пятьсот рублей? На такси устроиться хочу. Уплатить дружку придётся за устройство. И ведь толковали мне люди, что он с беспутным с этим, с Мергеном, знается, а я ноль внимания, хотя, конечно, путного от такой дружбы ждать нечего… Заработки, говорит, на такси хорошие. Разве, говорю, у них зарплата выше? При чём тут, говорит, зарплата? Можешь себе представить?
Так прямо и ляпнул! Да если он с этих лет людей обманывать начнёт, что же с ним дальше-то будет? Не разрешил, конечно. Ты, говорю, молодой, специальность имеешь, води трактор. Что заработаешь, то и твоё.
– Ты верно поступил, Овез.
– Ещё б не верно! На тракторе и заработать можно, и деньги честные. В общем, так я ему и сказал: будешь работать в селе! И что ты думаешь, он мне на это? А ты, говорит, почему из села ушёл? Да что ж ты, говорю, щенок, равняешь? Я не с жиру бесился. Мне семерых детей прокормить надо было. Я их честным трудом выкормил, и тебе не позволю грязной копейки в дом принести.
Глубоко вздохнув, Овез поставил перед гостем пиалу с чаем. Он всё никак не мог успокоиться. Глаза сверкали, ноздри раздувались. Складка меж бровей углубилась, на лбу тоже собрались морщины.
– Ты знаешь, Сапар-ага, есть некоторые… Считают, что я хапуга, что копейка для меня – всё!
Он сказал это, глядя Сапару-ага прямо в глаза, и тот понял его взгляд как упрёк. Хотел уже объяснить, извинения просить за давешние свои сомнения, но Овез опередил его:
– Председатель ведь тоже такого мнения. Я ему говорю, ошибаешься, председатель, не знаешь ты меня. Ты, говорю, сначала узнай человека, а уж потом в колхоз приглашай.
– Ну мне-то тебя узнавать незачем. Не вчера познакомились.
– Эх, Сапар-ага, если б все вот так…
– Ничего, Овез, люди поймут.
– Ты чай-то пей, Сапар-ага, остывает. Я тоже думаю, разберутся люди. Вот коровник будем строить. Несколько полевых станов…
Сапар-ага поднял на него глаза.
– Ты что ж?.. Ты стало быть, в конторе, которая на селе строит?
– Да, скоро год. По сёлам работаем.
– Это хорошо! Станы, говоришь, строить будете? А как насчёт нашего южного?
– Сносить надо. Сносить и ставить новый.
– Тогда уж ты сам давай. Чтоб память осталась, чтоб говорили – Овезов стан.
Овез улыбнулся. А старик, как бы забыв о собеседнике, сказал задумчиво:
– Хорошо, когда имя доброе остаётся…
Сапар-ага был доволен. Ему виделось огромное поле. Чуть в стороне – стройка» Каждый день он будет приходить сюда, кипятить Овезу чай, вести с ним неспешные беседы…
С новым чайником вошёл сын Овеза. Поставил его перед гостем и пошёл к двери.
– Подожди! – строгим голосом остановил сына Овез. – Возьми документы и ступай к председателю. Он должен быть сейчас в конторе. Проси, чтобы дал трактор.
– А если скажет – нет?
– Не скажет, сынок, не беспокойся, – Сапар-ага приветливо кивнул парню. – Я с ним только сегодня толковал. Жалуется: трактористов мало. Он тебе рад будет. Иди.
* * *
Хоть Сапар-ага и ругал себя за излишнюю подозрительность, но душа его ликовала. И ноги шли легко, а ведь какой день позади! Нет, в Овезе он не ошибся. Этот не ради денег живёт. Он крестьянин, родного села не бросит. И сына не отпустит. Женит Овез его, построит новый дом, в селе появится ещё одно хозяйство… Только вот не почувствовал ли Овез его сомнения? Не дай бог! Вперёд тебе, старому, наука: не сомневайся в людях, которых полвека знаешь!
Сапар-ага шёл легко, ходко, наслаждаясь прелестью прохладной осенней ночи, а поравнялся с домом Ямата – и сразу как в воду опустили.
Тёмные окна, пустая веранда. Душной стеной навалилась на него эта темнота, не давая вздохнуть всей грудью. Сапар-ага торопливо взошёл по ступенькам, часто и неровно дыша, нашарил на стене выключатель, зажёг свет. На веранде и на дворе стало светло, тьма отступила. Стало легче дышать. Сапар-ага жадно глотнул воздух, успокоил дыхание, потом достал из кармана ключ, отпер дверь и зажёг лампочку.
