Текст книги "Опасная колея"

Автор книги: Юлия Федотова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

А белоглазое чудовище спрятало оружие под плащом, неторопливо огляделось, переступило через труп, ухватило с пола банку, повернулось, и…

Ему полагалось бы исчезнуть. Раствориться в дрожащем и струящемся воздухе вместе с добычей своею. Так оно было изначально.

… встретилось взглядом с агентом Ивенским.

Они смотрели друг на друга в упор. Ни друг друга ВИДЕЛИ.

Роману Григорьевичу стало страшно, он чувствовал, что не может ни взгляда отвести от этих жутких глаз, ни пошевелиться – будто замороженный. Для убийцы их встреча тоже была неожиданностью. Он замер на месте, лицо исказилось изумлением и злобой. Однако, замешательство его длилось не дольше секунды. Затем он выхватил окровавленный ятаган. Металл свистнул в воздухе, дико вскрикнул Тит Ардалионович. Страшный удар обрушился на Ивенского, не оставив ему ни единого шанса на спасение. Удальцев, безвольно застывший у стены, отчётливо видел, как кривое лезвие с размаху вошло в шею его начальника, вышло с другой стороны… И ничего не случилось. Не била кровь фонтаном, не прыгала по половицам отрубленная голова.

– Ка-ак?! – выдохнул белоглазый едва ли не со страхом, видно, тоже не понимал, что происходит вокруг. Попытался сделать новый замах – не смог даже руку поднять.

Роман Григорьевич, уже успевший осознать, что смерть и на этот обошла его стороной, нашёл в себе силы растянуть в злорадной усмешке внезапно пересохшие губы. Нижняя больно треснула – лишне доказательство, что он всё-таки жив. Очень хотелось сказать что-то злое, но это было уже за пределами его возможностей – странное оцепенение не проходило.

Но и белоглазому, похоже, приходилось не намного легче.

– Ведьмак-х-х… – прохрипел он не то утвердительно, не то вопросительно, и видно было, с каким трудом, едва ли не с болью даются ему слова. Он шептал так тихо, что Удальцев, стоявший чуть поодаль, ни слова не разобрал, только шелест и слышал. – Отпус-сти-и! Сгинь!

Что?! Тут только Ивенский понял! Это не колдун сковал его своим парализующим взглядом – всё как раз наоборот! Это он сам каким-то непонятным образом, против собственной воли, удерживает на месте вырывающегося колдуна, не позволяет тому отступить. И все его силы уходят на это противостояние, поэтому он и не может ни шевельнуться, ни раскрыть рта. А стоит отвести взгляд или просто закрыть глаза – и весь этот кошмар исчезнет, как дурной сон… Но почему-то не получалось! Ах, хоть бы Удальцев догадался вмешаться!

Но бедный Тит Ардалионович стоял, вжавшись в злополучную стену, охваченный не то собственным страхом, не то тем же оцепенением, что и остальные участники драматической сцены.

Помощь пришла, откуда не ждали. Полный животного ужаса, тонкий и отчаянный крик раздался от двери. Роман Григорьевич, вздрогнул, резко обернулся…

Исчезло, всё исчезло – и белоглазый убийца, и окровавленное тело, и дневной свет вновь померк. Единственным свидетельством пережитого кошмара было лишь недавнее содержимое желудка Тита Ардалионовича разлившееся по полу, да сухое бурое пятно на ковре. Зато на пороге комнаты возникло нечто новое, а именно, женщина. Очень кстати, надо сказать! Без неё Роман Григорьевич так и свалился бы, где стоял. Но позволить себе столь постыдную слабость при незнакомой даме он, разумеется, не мог. Пришлось брать себя в руки и водворяться на сафьяновую банкетку в углу – вроде бы, это он не от немощи телесной на неё присел, а чтобы удобнее было показания оформлять. Даже записную книжицу из кармана достал, и на подчинённого прикрикнул:

– Удальцев, ну что же вы застыли столбиком, как суслик у норы? Где наша чернильница?… Спасибо… Итак, барышня, кто вы такая есть? Имя, фамилия, род занятий, что делаете на месте преступления, на каком основании проникли в опечатанное помещение? Документы имеются?

Роман Григорьевич начал допрос сурово, с точки зрения уже немного опомнившегося Удальцева, даже слишком, – барышня-то была прехорошенькая, насмерть перепуганная, и вообще, вежливее было бы для начала самим представиться. Однако, начальнику его было не до соблюдения условностей, и не до самой барышни, по большому счёту. Только о том и думал, как бы не завалиться на бок. Должно быть, со стороны было заметно его бедственное состояние, потому что барышня, вместо того, чтобы чётко и ясно, как подобает всякой разумной женщине, ответить на поставленные вопросы, пролепетала сочувственно:

– Вам нехорошо?

– Бывало и лучше, – честно признал Роман Григорьевич. Опираться было бессмысленно – из носа потекло красное и капнуло на чистую страницу. – Однако, не будем отвлекаться, отвечайте! – он прислонился затылком к стене, чтобы голова держалась надёжнее.

Но вместо ответов, на него посыпался град беспорядочных вопросов и возгласов.

– Что с вами? У вас кровь! Вот, возьмите скорее платок! А кто был этот страшный человек с саблей? Он? Глаза какие – ах! Чёрный весь, худой. Лицо как череп! Кощей Бессмертный!.. – она вдруг запнулась. – Да, вылитый Кощей Бессмертный! А мёртвый? Вы видели мёртвого? Это дядюшка Аскольд, да? Ой, ужас, ужас! Куда всё подевалось?! Оно же было, я видела! Было и пропало! Это призраки, да?

Н…не совсем, – Ивенскому удалось, наконец, вставить своё неуверенное слово в её сумбурный монолог. – И не суть!.. Удальцев! Дайте же даме воды! И мне тоже!.. И сами выпейте, на вас лица нет! И знаете что? Давайте-ка переместимся в приёмную, здесь стало душно! – это он деликатничал. На самом деле, в комнате стоял отвратительный кислый запах из-за слабого желудка Тита Ардалионовича.

Перемещение прошло сравнительно удачно, никто никуда не упал. Только Удальцев, пошатнувшись, задел плечом шкафчик, на пол со звоном посыпались пузырьки и склянки. На шум со двора вбежал караульный.

– Пшёл прочь! – велел Тит Ардалионович, чрезвычайно раздосадованный собственной неловкостью. – Здесь для тебя нет ничего интересного.

Караульный удивлено пискнул: «Слушаюс-с!» и скрылся. Он никогда ещё не видел, чтобы у господ сыскных были такие лица – один другого зеленее. И барышня выглядела им под стать.

Тем временем, Роман Григорьевич в какой-то мере пришёл в себя и вспомнил о приличиях.

– Особая канцелярия, агенты Ивенский, Удальцев к вашим услугам, – представился коротко, без чинов, но всё лучше, чем ничего. – С кем имеем честь… мадемуазель? – вроде бы, кольца у не видно… Тьфу, какое кольцо, она же в перчатках!

Однако, угадал. Барышня против «мадемуазели» возражать не стала:

– Понурова Екатерина Рюриковна, приехала из Вильны, служу классной наставницей в институте благородных девиц, – ответила достаточно вразумительно, и Роман Григорьевич решил, что, пожалуй, она не так безнадёжна, как ему показалось вначале.

– Понурова? Покойный Аскольд Аскольдович Понуров…

– Мой кровный родственник по отцовской линии… Послушайте, господин агент, вам нужно привести в порядок лицо, вы весь в крови!.. Да не размазывайте же! Позвольте… – она решительно сняла перчатки, развязала ленты капора и достала из сумочки ещё один безукоризненно чистый платок.

Роман Григорьевич нехотя, морщась, но «позволил». «Должно быть, на девице Понуровой так сказывается должность классной наставницы, что она не может выносить беспорядка», – решил он, не стал сопротивляться, и в результате её стараний обрёл, наконец, более ли менее благопристойный вид. Тит Ардалионович наблюдал за процедурой не без зависти и думал, насколько было бы романтичнее, если бы у него тоже пошла кровь носом, а не другая субстанция через рот! Ах, ну почему Роману Григорьевичу везёт всегда и во всём, а ему, несчастному Титу, не везёт никогда?! Но если бы он высказал эти соображения вслух, Роман Григорьевич с ним категорически не согласился бы. После трагедии (так он это для себя определил – «трагедия») с Лизанькой и известия о порочном поведении родной матери он успел дать себе зарок: никогда боле не пытаться связать свою судьбу с женщиной, и вообще, держаться от них как можно дальше, даже не смотреть в их сторону, поскольку они – существа неверные, коварные и поддающиеся дурному влиянию извне. Однако, появление девицы Понуровой, и особенно её личное участие в благополучии Романа Григорьевича грозило это решение поколебать, потому как она, не смотря на свои учительские замашки, была в самом деле очень мила с виду, руку имела лёгкую и нежную, и от платка её пахло зелёным яблоком.

– Давайте вернёмся к родственнику! – призвал он, как только получил свободу. – Что вы можете сказать по поводу его безвременной кончины? У него были враги?

Увы. Екатерина Рюриковна не могла сказать ничего. Живым она своего «дядюшку» (на самом деле, она приходилась ему не простой племянницей, а внучатой – покойнику от роду было под двести лет) не видела никогда в жизни, и знала о нём лишь из семейных преданий. Но некоторое время назад пришла бумага от душеприказчика. Столетиями не дававший о себе знать Аскольд Аскольдович вдруг вспомнил о семье и оставил всё своё имущество «тому из рода дворян Понуровых, у кого на левой ладони обнаружится родимое пятно размером с чечевичное зерно или крупнее. Если же обладателей оного пятна окажется несколько, наследство должно быть разделено меж ними в равных долях» – так было сказано в завещании. Обрадованные «дворяне Понуровы» – род захудалый, небогатый, но необыкновенно дружный – быстренько списались меж собой, и выяснилось, что единственным претендентом на наследство была Катенька, младшая дочь Рюрика Синеусовича Понурова, служившего земским лекарем в Поневежском уезде. «Ну, хоть из семьи не уйдёт богатство!» – искренне обрадовалась обделённая родня, и отрядила Катеньку в столицу. Она приехала поездом, вторым классом, побывала у душеприказчика, в участке запаслась нужной бумагой, нашла дядюшкин дом, а тут ТАКОЕ…

Барышня нервно всхлипнула, и Тит Ардалионович ужаснулся, представив себе положение бедняжки. Ведь податься ей в чужом городе некуда, он должна будет остаться в этом страшном, окровавленном доме, среди опасных колдовских вещей, в компании голодного домового и призрака убитого родственника…

Должно быть, мысли Романа Григорьевича развивались в том же направлении, но он был менее чувствителен и более практичен.

– Скажите, Екатерина Рюриковна, не сведущи ли вы в магии либо ведовстве? – он красноречиво взглянул на её левую руку, отмеченную «ведьминой печатью». [36]36
  Считалось, что родинки на ладонях присущи ведьмам.


[Закрыть]

Щёки девицы Понуровой чуть порозовели, она ответила смущённо:

– Я недавно окончила экстерном женские курсы при Виленском оккультном училище. Но потом мне пришлось…

– Прекрасно! – не стал вдаваться в детали её прошлой жизни агент Ивенский. – Значит, с колдовским имуществом покойника вы как-нибудь сумеете разобраться. Я бы на вашем месте от него избавился, впрочем, как вам будет угодно… Потустороннее вас, надеюсь, не пугает? То, что вы видели сегодня – не призрак, но здесь и таковой имеется, примите к сведению. Господин Понуров бродит по дому с перерезанной шеей и воет самым пренеприятнейшим образом.

– Ничего, – вздохнула Екатерина Рюриковна смиренно, – У нас в доме водилась повешенная дама, так что мне не привыкать. К тому же, я умею с ними обращаться.

– Рад за вас, – снова одобрил Роман Григорьевич. – Что ещё… Ах, да! Домовой здешний любит печёное, советую с ним ладить, он весьма проницателен и смышлён…

В этот миг все рассыпанные Удальцевым склянки чудесным образом поднялись с пола, исчез без следа и беспорядок, учинённый им же в смежной комнате – не то за лестный отзыв и заботу благодарил упомянутый домовой, не то подлизывался к новой хозяйке.

– Караул у входа снимать пока не станем, так вам будет спокойнее, – невозмутимо продолжал Роман Григорьевич, – а для помощи по хозяйству к вечеру пришлю бабу. Так что располагайтесь, обживайтесь, но имейте в виду: возможно, нам ещё придётся наведаться сюда по делам следствия – уж не обессудьте, если побеспокоим.

– Как вам будет угодно, – покорно кивнула Екатерина Рюриковна, а про себя подумала: «Неплохо, если бы поскорее…». Не смотря на свой болезненно-зелёный вид, вызванный, не иначе, тяготами службы, оба агента показались ей чрезвычайно приятными и привлекательными молодыми людьми, и она не имела ничего против их общества. Кроме того, хоть и храбрилась Катенька, а от мысли, что в доме, где ей предстояло поселиться на неопределённый срок, пока не будут оформлены все нужные бумаги, случилось зверское убийство, становилось не по себе. Особенно беспокоила та комната, что с окровавленным ковром.

– Скажите, господин агент…

– Ивенский Роман Григорьевич.

«Ну, наконец-то догадался представиться по-человечески», – отметил про себя помощник и пискнул из-за плеча начальника. – Удальцев! Тит Ардалионович! К вашим услугам! – голос некстати дал петуха.

Она взглянула удивлённо и решила что бедный юноша ещё немного не в себе.

– Роман Григорьевич, Тит Ардалионович, нельзя ли мне ковёр… тот что в соседней комнате… ну, где убийство было… – она сделала паузу, набираясь смелости, ведь даже самому далекому от сыска обывателю известно, что на месте преступления строжайше запрещено прикасаться к любым вещам. – Нельзя ли его убрать? Совсем выкинуть вон из дома? И мел с пола стереть… – она взглянула умоляюще, и глаза у неё оказались синие, как васильки. У Тита Ардалионовича захватило дух.

– Я велю дворнику, чтобы вынес и сжёг на заднем дворе, – согласился Ивенский. – Заодно, глядишь, и от призрака избавитесь. Мел тоже можно стереть, всё уже запротоколировано… Ну, Екатерина Рюриковна, до свидания. Приятно было познакомиться… Удальцев! Ау-у! Мы уходим!

– До свидания, милейшая Екатерина Рюриковна! – выпалил Тит Ардалионович с чувством, и порывисто поцеловал барышне руку. И они расстались.

– Удальцев, сдаётся мне, у вас приключилась любовь с первого взгляда! – заявил агент Ивенский, клинически точно определив душевное состояние своего подчинённого. – Не обижайтесь, но вы вели себя как болван! – тут он покаянно вздохнул. – Хотя, и сам я, признаться, был ничуть не лучше. Подозреваю, что девица Понурова сочла меня неотесанным солдафоном и невежей, а вас – блаженным идиотиком. Учтите на будущее, Удальцев, воспитанные люди с дамами так себя не ведут! Особенно если имеют на них виды.

Он говорил истинную правду, поэтому Тит Ардалионович не стал обижаться ни на «идиотика», ни на «болвана», лишь скорбно кивнул в ответ. И только через три квартала, собрался с духом и осмелился спросить, стараясь, чтобы голос звучал как можно более равнодушно и небрежно:

– Ваше высокоблагородие, а вы имеете виды на девицу Понурову?

– Кто?! Я?! – удивлённо воскликнул Роман Григорьевич. Он давно уже размышлял о своём (конкретно, о белоглазом убийце), а о девице и думать забыл, поэтому вопрос застиг его врасплох. – Да ни в малейшей степени! Ах, Удальцев, вам же известно, что сердце моё разбито вдребезги, и отныне я не желаю иметь с женщинами никаких отношений… ну, может, не совсем «никаких», но о любви и браке, по крайней мере, и речи быть не может!.. – начал он за здравие, а окончил за упокой. – Хотя признаться, Екатерина Рюриковна в самом деле очень даже мила. Не знаю, может, провинциальные женщины не столь порочны и непостоянны, как столичные?

Вот и разбери, что у начальства на уме!

…Вернувшись на Лубянскую, сели составлять отчёт. К некоторому удивлению Удальцева, Роман Григорьевич о необычайных событиях в доме покойного докладывать не стал, ограничился отпиской:

«Из источника, пожелавшего остаться неназванным, стали известны точные приметы злоумышленника: на вид 35–40 лет, росту выше среднего, худощавого сложения. Волосы седые или белые, лицо узкое, длинное, с выпирающими скулами, щёки запавшие. Нос приплюснутый в переносице, крючковатый. Губы тонкие, рот широкий. Глаза белые с чёрным зрачком (нелюдь либо урод). Голос хриплый. В совершенстве владеет холодным оружием».

В таком виде доклад ушёл к начальству и начальству не понравился – Романа Григорьевича вскоре вызвали «к Самому». Столь многозначительно, уклончиво и не без трепета подчинённые именовали начальника Особой канцелярии, его превосходительство, графа Бестужин Мстислава Кирилловича (произносить полагалось с придыханием, для пущей выразительности, подняв кверху указательный палец).

Роман Григорьевич «Самого» воочию до сих пор ещё не видел, но трепетать не умел, поэтому в кабинет вошёл смело, отрекомендовался вежливо, но без робости. Мстислав Кириллович одарил нового подчинённого долгим мрачным взглядом из-под кустистых седых бровей. Роман Григорьевич взгляд выдержал, сохраняя на лице выражение умеренной почтительности и полнейшего душевного спокойствия. Вопреки опасениям присутствующего при аудиенции Ларцева, на Бестужина такое поведение новичка произвело самое благоприятное впечатление.

– Та-ак, – протяну он без обычной свирепости. – Стало быть, генерала от инфантерии Ивенского сынок? Наслышан, наслышан, о батюшке вашем, да и сами вы, говорят, из отчаянных. Сначала, признаться и не поверил, что сын такого человека в Сыскном состоит. Однофамилец, решил… Хорошо, что вы теперь у нас, полезно… – «Интересно, кому – мне или вам?» – подумал Роман Григорьевич, и, ради приличия, вставил, щёлкнув каблуком: «Рад стараться!». Бестужин одобрительно кивнул и продолжил речь. – Однако, что я вас пригласил, Роман Григорьевич… – «Ого! – мысленно присвистнул Ларцев. – Не «вызвал», а «пригласил»! Да по имени-отчеству величает! Далеко мальчик пойдёт, ох, далеко! Надобно с ним поласковее!» – … понятно, что у вас в сыскном были свои правила, от наших отличные. Так вам на будущее: не принято у нас замалчивать имена свидетелей, на то мы и Особая канцелярия, что «неназванных» у нас быть не может, я лично всё про каждого должны знать от и до! Имеешь осведомителей своих – имей, дело нужное. Не хочешь с другими делиться – право твоё. Вон ему, Ларцеву, можешь не докладывать, никто не понуждает. Но уж на моём столе недомолвок быть не должно, у меня как у попа византийского на исповеди – всё выложи, что знаешь! – тут граф шумно перевёл дух, пошевелил густыми обвислыми усами, сделавшись очень похожим на моржа. – Что это за свидетель тут у тебя обозначен?… Уж прости, что я запросто, без «выканья» – ты для меня ещё мальчик совсем…

– Как вам будет угодно, ваше превосходительство, – учтиво кивнул Ивенский.

– Мстислав Кириллович, давай без чинов…

«Ого! – снова присвистнул Ларцев. – Даже так! Неплохую, неплохую рыбку я выловил в Сыскном! Надо с ним поближе сойтись… Эх, не держит ли он зла за тот разговор, когда я грозил ему память подправить? Нет, не должен, я, кажется, был достаточно любезен…»

– … Так что за свидетель? Имя?

Роман Григорьевич позволил себе едва заметную усмешку. Что ж исповедь так исповедь.

– Мстислав Кириллович, дело в том, что я сам лично видел убийцу, не дале, как три часа назад.

– Как так?! – Бестужин подался вперёд всем своим грузным телом, с досадой хлопнул ладонью о стол. – Отчего ж не задержал?! Упустил?!

– Не имел физической возможности. Разрешите подробно изложить обстоятельства дела.

– Излагай, – кивнул Бестужин сердито, ему не хотелось разочаровываться новом агенте.

Изложил, как на духу. Умолчал лишь о «ведьмаке» – на всякий случай, и о том, как они с Удальцевым нервно себя вели – из стыда. Потому что хороши были оба – одного тошнило беспрерывно, другой только что в обморок не падал, как барышня.

По мере того, как роман Григорьевич вёл свой рассказ, лицо его превосходительства становилось всё более мрачным и сосредоточенным.

– Так вот оно что, – пробормотал он, задумчиво теребя ус. – То-то, смотрю, вид у тебя совсем бледный… Вот что, бросай-ка сейчас все дела, и ступай прямиком к этому… как его? К лекарю нашему!

– К Ивану Тихоновичу, – услужливо подсказал Ларцев.

– Вот-вот, к нему. Ларцев, а вы проводите, а то дор огой сбежит, по глазам вижу.

Роман Григорьевич улыбнулся устало.

– Думаете, я сошёл с ума, Мстислав Кириллович?

Граф нахмурился ещё сильнее, выдающиеся его брови слились на переносице.

– Да если бы! Бывало у нас такое и прежде, что люди в прошлое заглядывали – случаев, поди, с десяток описано. Собственными глазами всё наблюдали, иные и здоровья лишались от потрясения – а суду-то представить нечего, вот что досадно! Не принимает наш суд нежить и чудеса всякие в расчёт, хоть тресни! А в этом деле без суда видно не обойдется, не простые люди замешаны – чародеи, притом из сильных… Ты, Роман Григорьевич, доклад свой не меняй, оставь как есть. И к лекарю, к лекарю, не спорь! Ты мне, покуда, нужен живым…

Ха! Отвертелся Роман Григорьевич от лекаря! В коридоре взмолился слёзно:

– Антон Степанович не погубите! Не хочу к лекарю, ну его совсем! Я абсолютно здоров, только Ивана Тихоновича от дела оторву! – он и вправду считал, что чувствует себя уже неплохо. Что ж, всё познаётся в сравнении. – Отпустите, Антон Степанович, что вам стоит? Век не забуду!

Вот вам и повод «поближе сойтись». Холодные блёклые глаза Ларцева сделались масляными. Заговорил ласково:

– Что ж, голубчик, как вам будет угодно. Только уж и вы меня тогда не подводите, не маячте тут. Ступайте с вашим Удальцевым по домам, отдохните хорошенько, вы сегодня и вправду что-то бледны.

– Слушаю-с ваше высокоблагородие! – радостно отчеканил Ивенский, взяв под козырёк, хоть и был с Ларцевым в одних чинах. Откланялся и ускакал. Антон Степанович усмехнулся ему вослед. Ах, молодость, молодость! За один нынешний день чего только не пережил агент Ивенский: хладнокровно лицезрел кровавое убийство, колдуна с ятаганом не убоялся, перед грозным начальством не спасовал. А как до простого лекаря дошло – «не погубите»! Разве не забавно?

Против того, чтобы уйти домой пораньше, Роман Григорьевич не возражал. Новых идей у него пока не возникло, а отсиживать без дела служебные часы он терпеть не мог – скучал. Удальцев тоже был рад, но в санях заартачился: поеду к себе на Капища, и всё тут. Не удобно ему, видите ли, чувствовать себя приживалом.

– Гончая! – сказал ему на это Ивенский вкрадчивым голосом палача. – Чёрная. Ноги как палки, рыло узкое. А глаза белые, так и следят, так и рыщут…

Удальцев спорить перестал, притих. Прав Роман Григорьевич – достаточно на сегодня белых глаз!

Уж так утомился Роман Григорьевич за день – казалось, только коснётся подушки и сразу заснёт. Но уж и полночь пробило, а сон опять не шёл. Снова одолели мысли о Лизаньке: что жизнь разбита, и теперь, когда папенька так удачно устроен (об этом он думал не без гордости, будто генерал Ивенский лично ему был обязан грядущим семейным счастьем), только и осталось ему, как героически погибнуть на службе. И не исключено, что случится это в самое ближайшее время, ведь теперь белоглазому убийце известно, кто стоит на его пути, – думал Роман Григорьевич без страха, но с мрачным удовлетворением.

Потом от идей о героической смерти он как-то незаметно переключился на барышню Понурову и пришёл к выводу, что внешне она Лизаньке ни в чём не уступает. Разве что одета скромнее, чем принято в столице, зато натуру имеет не в пример более серьёзную и заботливую.

Такой ход собственных мыслей ему очень не понравился, и он решил впредь думать о Екатерине Рюриковне исключительно цинично, в том стиле, как рассуждают о женщинах старые вояки, для которых давно нет ничего святого. Но вспомнил васильковые глаза, и – ах! – никакая пошлость на ум не пошла, настроение стало романтическим. «Бедный Удальцев! – сказал себе Роман Григорьевич. – Неужели мы окажемся соперниками? Нет, этого решительно нельзя допустить! Тит Ардалионович так молод, неопытен и раним – к лицу ли мне становиться на его пути, мешать его счастью? Хотя… Как знать, вдруг Екатерина Рюриковна предпочитает неотёсанных солдафонов блаженным идиотикам? Если у них с Удальцевым совсем уж ничего не сложится, тогда…

Но что будет «тогда», он сформулировать не успел. Новая мысль возникла в голове столь внезапно и без всякой связи с предыдущими, будто забрела туда извне. Она настолько поразила Романа Григорьевича, что тот даже вскочил на постели. В ушах отчётливо звучал голос девицы Понуровой, выпускницы женских оккультных курсов: «Кто был этот страшный человек саблей? Глаза какие – ах! Чёрный весь, худой. Лицо как череп – вылитый Кощей Бессмертный!»

Неужели… ВЕРСИЯ!!!

Так! Что нам известно о Кощее Бессмертном? Да ничего нам не известно, кроме того, что в последний раз легендарный злодей фигурировал на исторической сцене много сотен лет тому назад, и вроде бы, был убит. Или не был? О колдунах его уровня никогда нельзя судить наверняка – жив, мёртв ли. Иногда живой с виду на поверку оказывается ходячим мертвецом, иногда давно умерший вдруг восстаёт из гроба живёхонек. А этот и вовсе бессмертен был… или есть? Да-а! Кощей Бессмертный в роли главного подозреваемого по делу – звучит, конечно, опереточно… С другой стороны, много ли найдётся на свете чародеев, способных так легко, можно сказать, походя расправиться с двумя сильнейшими магами, причём не где-то на стороне, а в их родных домах? Ведь в своём собственном жилище даже средней руки маг – почти что бог, а Понуров с Контокайненом считались одними из лучших. И об опасности им было известно заранее – наверняка, готовились, меры какие-то принимали. А толку? Прирезали, как свиней на бойне… Страшной, страшной силы был колдун (именно колдун, а не академический маг, раз смог с первого взгляда распознать ведьмака). Очень может быть, что сам Кощей вернулся из небытия… Кстати, и в понуровских записках упоминается «К»! Не «N», не «Х» – именно «К» – случайно ли?…

Эх, знать бы об этом Кощее хоть что-то, кроме того, что смерть у него в яйце! Ну почему в университетах не обучают народному колдовству? Мучайся теперь неведением до утра – и не заснёшь, пожалуй… Тьфу! Зачем мучиться, если под боком имеется знаток Удальцев?

И позабыв о том, что на дворе глубокая ночь, увлечённый новой идеей Роман Григорьевич устремился в гостевые комнаты.

Что самое удивительное, будить Удальцева ему не пришлось. Тот сам брёл куда-то, тихо как призрак, со свечой в руке – столкнулись уже в гостиной.

– Роман Григорьевич! – обрадовался юноша, затараторил заговорщицким шёпотом. – Как вы кстати, я же именно вас искал! Я должен вам сказать что-то важное! Очень, очень важное! Немедленно!

– Так говорите же! – в тон ему отвечал заинтригованный Ивенский.

– Роман Григорьевич, я всё понял! Понял, кто стоит за нашими убийствами!

– Кто же?

– НИГИЛИСТЫ!!!

– Кто-о?! – хоть и обладал Роман Григорьевич живым воображением, и мыслить умел нестандартно, такая версия даже в его светлую голову забрести не могла! – Это каким же боком? Нигилистам-то зачем столетняя земля?

– Ну, как же? Ведь они… – начал Удальцев с нетерпением, и вроде бы даже с удивлением, что безмерно уважаемый начальник сам не в состоянии понять такой элементарной вещи… и вдруг осёкся, умолк на полуслове, жалобно заморгал глазами.

– Что – они? – торопил Ивенский, – объясните! Интересно же!

Тит Ардалионович молчал. Он не мог ничего объяснить. Ещё секунду назад участие нигилистов в преступлении казалось ему совершенно очевидным и логичным, он видел тому множество неоспоримых доказательств, но все они вдруг начисто вылетели из его памяти. Вместо этого пришло чёткое осознание, что версия, представлявшаяся ему столь великолепной, на самом деле глупа до смешного.

– Роман Григорьевич, – простонал Удальцев убито, – я не знаю! Мне, наверное, приснилось что-то… Который теперь час?

Ивенский поднёс свечу к циферблату настенных часов.

– Половина второго.

– Ох! А я вас разбудил понапрасну! Роман Григорьевич, простите бога ради! – он чуть не плакал.

– Удальцев! Опомнитесь! Вы меня не будили, я сам шёл к вам, чтобы поговорить!

– Ах да, верно… – бедный юноша совсем сник, и Ивенский решил, что толку от него теперь не будет, и придётся отложить Кощея до утра.

– Ступайте-ка вы спать, Удальцев, и постарайтесь не думать о деле. Думайте о Екатерине Рюриковне, тогда вам никакие нигилисты больше не пригрезятся.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие! – простонал Тит Ардалионович и двинулся в обратный путь, стараясь не скрипеть половицами и не налетать на предметы мебели, но это ему плохо удавалось.

Уже издали до слуха Ивенского долетел полусонный, очень укоризненный голос отцовского денщика Еремея:

– Барин! Тит Ардальёныч! Да куды ж вы забрели? Уборную ищете? Уборная-то у нас совсем в другом конце! Да и зачем её искать, ежели у вас под кроватью нарочно особая посудина приспособлена…

Роман Григорьевич бессовестно хихикнул, вернулся в свою новую комнату, с удовольствием угнездился под одеялом – успел замёрзнуть, пока бродил по дому в одном белье. Лежал и думал, засыпая: «А вдруг и правда нигилисты – чем леший не шутит? Вдруг столетняя земля и на бомбы годится? А Кощей Бессмертный средь них главный нигилист…»

Вот что значит молодость! Накануне, выпроваживая своих подопечных, домой, Антон Степанович Ларцев был абсолютно убеждён, что назавтра их не увидит – просто с постели встать не смогут. Потому что вид был у обоих – краше в гроб кладут. Оно и немудрено: после встречи-то с НЕВЕДОМЫМ некоторые и на всю жизнь здоровье теряли. Неведомое создано для магов и колдунов, не для простых людей, а новые агенты в чародействе замечены покуда не были…

Но что бы вы думали? Наутро прискакали оба, бодрые и деятельные! Отметились, и сразу унеслись бог весть куда в генеральских ковровых санях. Ах, хороши сани, хоть бы разок прокатиться в таких!

…Унеслись они, конечно, не «бог весть куда», а прямиком к девице Понуровой, но – не подумайте чего дурного! – исключительно по делу. Это уж Тит Ардалионович повод нашёл.

– Роман Григорьевич, рассказывала мне няня и про Кощея, но это было так давно! Я ведь не старался в точности запоминать, могу и напутать, а дело-то важное! Мне кажется, вернее будет обратиться к специалисту… – и, не дав начальству слова вставить, – … да хоть к той же Екатерине Рюриковне! Она окончила курсы как раз по классу ведовства, уж наверняка сможет нам помочь.

Ивенский, для приличия, немного посопротивлялся:

– Не лучше ли заглянуть в публичный музей на Неглинской? При нём есть хорошая библиотека.

– Ну, конечно, ваше высокоблагородие! – Тит Ардалионович был сама покорность. – Можно и в музей, и в библиотеку, после того, как побываем у Екатерины Рюриковны! Вдруг в семье Понуровых сохранились собственные, уникальные предания о Бессмертном? Не случайно же покойник так фамильярно именовал его «К», будто был знаком лично?

– Любви неведомы преграды… – пробормотал на это Роман Григорьевич, и больше не возражал.

Большой пользы этот визит не принёс. По поводу Бессмертного бедняжка не могла сказать ничего, кромке прописных истин: в море-окияне, на острове Буяне дуб, на дубу сундук и так далее вплоть до иглы. Зато она напоила гостей чаем с домашним вареньем из слив и накормила горячими бубликами. Роман Григорьевич чай не пил – разболтал варенье в чашке с кипятком и сказал, что так вкуснее. А Тит Ардалионович пил и умилялся, потому что сегодня Екатерина Рюриковна казалась ему ещё милее. Вместо вчерашнего простоватого пюсового [37]37
  темно-коричневый


[Закрыть]бурнуса на ней было тёмно-синее шерстяное платье очень строгого покроя, но расшитое по вороту, подолу и обшлагам весёлыми цветочками. На локтях красовались фигурные заплаты в виде ромашек. Видно, бедняжка приспособила для домашней носки старое форменное платье «синявки», [38]38
  «Синявками» в институтах благородных девиц называли воспитательниц, носивших синее платье


[Закрыть]догадался Удальцев и решил, что такая девушка, конечно же, подходит ему гораздо больше, чем дочь графини Золиной. А Роману Григорьевичу нисколько не подходит, это будет явный мезальянс. И он, должно быть, сам это понимает, потому что держится отстранённо и говорит только о хозяйстве: как устроилась, не беспокоила ли нежить, достаточно ли ловкой оказалась присланная им накануне прислуга, уничтожил ли дворник ковёр – в таком духе. Тит Ардалионович был очень доволен тем, как прошла встреча. Роман Григорьевич – не очень, потому что цель достигнута не была, пришлось ехать на Неглинную.