![](/files/books/160/oblozhka-knigi-poslednee-pokolenie-si-126970.jpg)
Текст книги "Последнее поколение (СИ)"
Автор книги: Юлия Федотова
Жанр:
Космическая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
– Я не шлялся, – ответил тот. – Я шёл к тебе. Ты же у нас врач.
Эргард Верен фыркнул – он отлично понимал, что Эйнер шёл к нему совсем по другому поводу.
– Только не говори, что у вас в Генштабе нет медика, способного лечить простуду.
– А не в простуде дело! – победно заявил Эйнер. – Вот! – он предъявил кровавые результаты ночной поездки.
Верен изменился в лице. Свирепо вытаращил блёклые рыбьи глаза. Тоном, не терпящим возражения, приказал:
– Так, за мной, быстро! – и спросил уже мягче, с тревогой, – ты идти-то можешь?
– Раньше как-то ходил! – усмехнулся цергард. – А куда?
– В перевязочную. Здесь у меня ничего нет.
Перевязочная располагалась этажом выше. Личного жилья эргард не имел за ненадобностью, обретался в комнате при лабораториях университетского госпиталя. Когда-то у него неподалёку была собственная квартирка в старинном жилом доме, но после гибели жены он не мог в ней оставаться. А теперь уже и дома того не сохранилось, рухнул старичок, сметённый взрывной волной.
В первой перевязочной оказалось занято. И во второй, и в третьей. Коридор был забит ранеными – с юга только что пришёл большой эшелон. Остро пахло нечистотами, немытым телом и гангреной.
– Зачем я тебя наверх потащил? – злился Верен. – Надо было самому за бинтами сгонять… Ладно, давай сюда! – он отпер дверь пустого кабинета. – Заходи, ложись.
Эйнер зашёл, но ложиться не стал. Спросил только:
– Ты что, дурак?
Потому что кроме шкафа с медикаментами, единственной мебелью в кабинете было гинекологическое кресло.
– Да какая к чёрту разница? – отмахнулся добрый друг. – Я дверь запру. И достал из шкафа шприц.
– Это что? – с лёгким беспокойством осведомился Эйнер, подглядывая углом глаза, как стеклянная трубка наполняется розоватой жидкостью. Как-то не доверял он медицине, даже если исходила она от лучшего друга.
– Анестезия, – буркнул тот сосредоточенно.
– Ох, жалко тратить! – дефицитная была вещь, ни к чему бы расходовать по пустякам.
Верен считал иначе.
– Ещё я вивисекцией не занимался! Не на передовой, слава Создателям! Смори, как у тебя всё присохло, отдирать придётся!..
Эйнер хотел посмотреть, но не успел – заснул. И что там с ним делали дальше, не знал. А когда проснулся, увидел Верена с чистой рубашкой в руках.
– Вот, держи. Я твою в стирку выкинул.
– А эта чья? Откуда? – спросил цергард с подозрением, соображал он ещё плоховато.
– Моя. Из комнаты принёс.
– Ты что?! – возмутился Эйнер. – Ты уходил?! И оставлял меня тут одного?! А если бы кто вошёл?!
Верен не удержался, прыснул, представив, как акушер Смидра входит в свой кабинет, а там, неудобно перекосившись в кресле, без рубашки, с перевязанным плечом дрыхнет, ни больше, ни меньше, один из девяти Верховных цергардов Федерации! Есть от чего спятить!
– Обошлось же! – сказал он, отсмеявшись.
Они вернулись в лабораторию. По дроге Эйнера пошатывало, как пьяного, друг придерживал его за рукав.
– Зачем приходил-то? – спросил он внизу. – Я имею в виду, на самом деле.
– Похвастаться, – был ответ. – Последнего вчера взяли. По крайней мере, из этой партии.
– Ты уверен? – уточнил Верен. – Анализ не будем делать?
– На все сто. Пришелец. Я их уже нюхом чую. Без всяких анализов.
Минуту оба молчали. Потом Верен задумчиво покачал головой.
– Не представляю, как вы их вычисляете, – вымолвил он. – Такая неразбериха кругом, беженцы, мутанты… Столько народу вообще без документов…
– А! Вот в этом-то их ошибка! У них-то все документы в порядке – не подкопаешься. Идеально сделано.
– И что? – не понял Верен.
– То, что у нас, слава Трём Создателям, бюрократическое государство. И если кто-то откуда-то прибыл, он должен был откуда-то убыть. И там, на местах, должны были остаться отметки и сведения. А их нет. Будто из пустоты люди объявились… – он на секунду задумался. – На их месте я поделывал бы документы убитых. Тоже не лучший вариант, есть опасность, что сличат фотографии, но всё-таки меньше шансов повалиться. Труднее делать запрос, – и заключил не без злорадства, – Паршиво у них там разведка работает. Как дети малые!
– Сказал что-нибудь?
– Молчит пока. Все молчат. Ничего, разговорятся. – контрразведчик зловеще усмехнулся.
– И всё-таки я не понимаю, – Верен продолжал когда-то давно начатый разговор, – почему ты не можешь предъявить вашим идиотам результаты анализов? Доказательство неопровержимое! Совсем иной состав крови!
– Потому что наши идиоты скажут: новый вид мутации. И объявят меня психом. Они только этого и ждут, уж поверь! Нет, пока не найдём транспорт – даже заикаться нельзя.
– Между прочим, – сменил тему эргард, – ты ещё не сказал, где тебя прострелили.
– Под Крумом, ночью. Я туда на задержание ездил.
– Сам лично на задержание? – удивился друг. – Ваши специалисты без тебя не справились бы?
– Просто мне было интересно посмотреть на его жильё, – пояснил Эйнер.
– И что там было? – Верену тоже стало интересно. Ему представилась полутёмная комната, заставленная диковинными приборами и аппаратами, с телеэкраном во всю стену и огромными колбами с заспиртованными людьми.
– Ничего, – разочаровал его цергард. – Обыкновенно, как у людей. Наверное, они успели всё подчистить.
Потом он стал рассказывать о ночном происшествии, и страшные события в его изложении выглядели очень забавными. Особенно развеселил друзей эпизод, в котором глава контрразведки лично вооружает инопланетного шпиона собственным пистолетом, потому что «какая ни есть, а всё живая тварь, жалко, если пожрут», а потом ещё и отключается у него на плече, будто у любимого дядюшки.
…У Верена было хорошо. Тесно, зато тепло – госпиталь отапливался по третьей категории. Из лаборатории попахивало какими-то химикатами, но запах был мирным, успокаивал. Уходить не хотелось. Они ещё долго сидели рядом, забравшись с ногами на кушетку, потягивали горячий харат из одной кружки – лишнюю посуду хозяин не держал, вспоминали старых школьных знакомых, с которыми Верен встречался часто, но Эйнеру служба не позволяла.
– У Трогра погиб младший брат, нормальный, между прочим, не «болотный», – рассказывал последние новости Верен. – Говорит, родители от горя в полной невменяемости, старших детей видеть не хотят. Амра Коре-ат вышла замуж, за какого-то парня из Академии ВВС, не из наших. И Гедар женился, и Бору…
– Поветрие какое-то! – рассмеялся Эйнер. Что это их всех разобрало, одновременно? Семейным, разве, паёк увеличили? – и полюбопытствовал. – А дети есть?
– Пока нет, ни у кого. Рано ещё, вроде.
И тут Эйнер вскинул на друга красивые серые глаза. Они вдруг стали большими и испуганными. Спросил страшным шёпотом, как заговорщик:
– Слу-ушай! А у кого-нибудь из наших ВООБЩЕ ДЕТИ ЕСТЬ?! Хоть у одного?!!
Верен выронил кружу, остывший харат вылился на бурое солдатское одеяло.
Они вспоминали долго. Перебирали в уме друзей, знакомых, и знакомых тех знакомых, и ничего радостного вспомнить не могли. Получалось, что никто из выросших «детей болот» собственного потомства пока не имел. Хотя, самым старшим из них было хорошо за двадцать.
– Может, просто не успели? – предположил Эйнер. – Может, не хотят? Лично я в ближайшее время тоже заводить детей не стал бы…
– Не исключено, – охотно согласился друг. – Какие наши годы, в конце концов!
– Но знаешь, – цергард снова понизил голос, смотрел не прямо, а куда-то в сторону, отводя глаза, – ты всё-таки проверь. Так, для спокойствия души.
Верен молча кивнул.
В штаб Верховный цергард вернулся ко второму закату.
И первым, кого увидел он у дверей своего кабинета, был юный агард Тапри, уныло подпирающий стенку.
Для него день сложился ужасно. Он не ел со вчерашнего утра, он не успел выспаться. Его грубовато растолкали, привели к кабинету Верховного цергарда Эйнера и велели ждать. Он ждал и ждал, час, другой, третий. Он ждал весь день. Уйти боялся – вдруг вызовут? Отлучался всего пару раз – в туалет, где не столько справлял нужду – особо-то и нечем было – сколько плакал неслышно, запершись в кабинке. Он чувствовал себя одиноким и забытым, вырванным из привычной жизни и брошенным на произвол судьбы. Там, в родном Круме, он был не бог весть кем, но всё-таки был, нёс важную службу, имел приписку и паёк. Здесь, в столице, его почти не существовало. До него никому не было дела. Забрали его неожиданно, без отметки о выезде, значит, документы теперь не действительны. И вернуться назад самовольно нет никакой возможности, остановят на первом же блокпосту, могут даже пристрелить сразу, как дезертира тыла. А есть хочется невыносимо…
Мимо по коридору время от времени проходили контрразведчики, все в таких чинах, что дух захватывало. В приемной, за длинным столом сидели двое, в звании старших агардов, не то секретари, не то охранники. Осмелев от отчаяния, Тапри пытался воззвать к их состраданию, привлечь внимание к скромной своей персоне. На него смотрели как на пустое место и цедили сквозь зубы: «Ожидайте».
Он совсем устал и задремал стоя. Разбудил его знакомый голос:
– Вот чёрт, я совсем по вас забыл! Давно ждёте?
– Да… Нет! С утра, господин Верховный Цергард! Я готов ждать, сколько потребуется, господин Верховный Цергард!
– Похвально, – усмехнулся тот, и кивнул головой. – За мной!
Агарды в приёмной вскочили, вытянулись в струнку. Цергард бросил на ходу: «Вольно!», и распахнул ногой дверь кабинета. Потом обернулся и приказал:
– Пожрать принесите, дармоеды штабные! Что, не могли догадаться отпустить человека? С утра стены подпирает!
Агарды взглянули на Тапри с ненавистью:
– Виноваты, господин Верховный Цергард!
Но он их больше не слушал. Он сел в большое кресло, и Тапри велел сесть на стул. Тот примостился на краешке, и опустил глаза в пол. Стыдно ему было, стыдно до ужаса за то, как вёл себя в ночном бою: визжал от страха, пререкался с высшим командованием, по сто лет не мог сообразить, что от него требуется… Разве так должны вести себя солдаты, присягнувшие на верность Совету и Отечеству? Разве место ему после этого в славных рядах контрразведки? Весь день бедный Тапри ждал, когда придёт час расплаты, и готов был с честью принять любое наказание: на фронт, так на фронт, в лагерь так в лагерь. Туда ему, трусу, и дорога – месить болотную грязь, кормить гнус, таскать тяжести. На что он ещё годен?
– Вы хорошо проявили себя минувшей ночью, – услышал он вдруг как сквозь сон. – Поздравляю вас с присвоением очередного звания и предлагаю должность моего адъютанта. Вы согласны? У вас нет причин для отказа? Эй, ВЫ МЕНЯ ВООБЩЕ СЛЫШИТЕ?! Вам нехорошо?
Наверное, он совсем ошалел от изумления. Потому что вместо уставных ответов, вдруг выпалил по-идиотски:
– Я?! Хорошо себя проявил?!
Цергард взглянул ему в бледное лицо и ответил очень спокойно и твёрдо.
– Да вы проявили себя отлично. Благодаря вашим решительным действиям, все мы остались живы. Мне требуется именно такой адъютант. Съешьте рыбу… – это принесли тарелки с едой, – … а потом отправляйтесь в канцелярию, пусть на вас оформят документы о переводе. И распорядитесь насчёт своих вещей, если желаете, чтобы их переслали из Крума.
Никогда в жизни агард – теперь уже старший! – не ел такой вкусной рыбы! И не нужно ему было старое крумское барахло, ведь жизнь начиналась заново, совсем другая жизнь! Счастье было невероятным, незаслуженным, и старший агард клялся про себя, тайно, на верность не Отечеству, не Совету – лично Верховному цергарду Эйнеру. Страшной была эта клятва, такие нельзя произносить вслух. Потому что юный Тапри, сирота без роду-племени, найденный на руинах разбомблённого дома, слабое и полубольное «дитя болот», обещал себе в тот час. Если случится в том нужда, во имя Верховного цергарда Эйнера он изменит Совету и предаст Отечество. Он пойдёт на всё ради него, до самого конца. Это была клятва смертника. И о ней никто не должен был знать, даже сам Верховный цергард.
Гвейран лежал наверху и думал ни о чём. Просто он устал от общения с соплеменниками. Слишком много было эмоций.
Нет, он не назвал бы встречу радостной. Во-первых, чему тут радоваться, если последний из группы арестован, и нет больше надежды сообщить на землю о своей судьбе? Во-вторых, группа их никогда не была, что называется, командой. «Автономные наблюдатели» – так называлась их должность – работали каждый сам по себе, в разных городах, по разным ведомствам. Их не связывала дружба; шестеро из десяти были едва знакомы между собой, случись им встретиться нежданно, на улице, могли и не признать друг друга. Но встречались они редко.
Временами, в межзакатье, сидя один в своей «конспиративной квартире» (так он называл своё жильё для забавы) доктор Гвейран, он же ксенобиолог Вацлав Стаднецкий, испытывал острую тоску одиночества, и всё вокруг казалось чужим и чуждым, надоевшим почти смертельно. Хотелось бросить к чёрту эту работу, этот несчастный больной мир, вернуться туда, где по земле можно ходить не опасаясь, что она разверзнется под твоими ногами чёрной топью, где не воют по ночам сирены оповещения, на головы спящих не валятся бомбы и не ездит по черным искорёженным улицами неуклюжий автозак с металлической сеткой вместо окон. В такие минуты он готов был хоть тысячу дореформенных скалей заплатить за встречу с кем-нибудь из пришельцев… Да, именно так он про них, земляков, и думал: «пришельцы». И значения этому не придавал. А это был симптом.
Из сорока с небольшим лет жизни своей, на родной Земле Вацлав провёл лишь первую половину, даже чуть меньше, если засчитывать стажировку. Вторая принадлежала Церангу. Наблюдатели приходили и уходили, сменяя друг друга – он оставался. Биологу, изучающему мутагенные процессы, было чем заняться на этой несчастной планете. И на исследования требовалось время – не год, не два. Чем дольше, тем лучше.
За двадцать лет он покидал Церанг раз шесть-семь: летал в отпуска, летал на симпозиумы, и на защиту… Выдерживал на родине, самое больше, месяц. Потом тянуло назад. Ему казалось – скучает по работе. Но, наверное, тут было что-то другое. Почему-то жизнь земная начинала казаться какой-то… глуповатой, что ли. Будто придуманной нарочно. Благополучие раздражало, возникали злые мысли типа: «Вас бы сейчас под бомбы, вот бы я посмотрел…». Тогда он спешил вернуться на Церанг.
И вот теперь, оказавшись среди настоящихлюдей Земли (после него, Гвейрана, самый большой стаж на планете из их группы имел Имарн-Краснов – четыре года всего то! – остальные и вовсе необстрелянные новички из нового набора, чёрт бы побрал этот новый набор!) – он вдруг очень остро почувствовал, что не воспринимает себя как одного из них, смотрит, наблюдает со стороны, будто за чужими. Только что отчёт не составляет в уме!
Контрразведка работала оперативно. Всю группу, разбросанную по городам и весям Арингорода, вычислили месяца за три. Так что сидели они недолго. И условия были вполне приемлемыми. Не пятая камера, конечно, но жить можно. Обстановка напоминала, скорее, казарменную, чем тюремную. Стены, крашеные в бледно-жёлтый цвет, серое пластиковое покрытие на полу. Кровати в два яруса – именно кровати с пружинами, а не жёсткие нары. Стол, покрытый клеёнкой, и табуреты вокруг. Отдельный туалет и душ. Отдельная комнатка для двух женщин, входящая в общий холл с длинным жёстким диваном и маленьким телевизором напротив. И неважно, что показывают по нему сплошную государственную пропаганду и сомнительную хронику военных успехов, главное, нет ощущения полной изоляции от мира… Или есть? Ведь сокамерников его интересует совсем другой мир – что им до этого?
Так или иначе, кормят их здесь неплохо. До сих пор в помещении стоит запах вареной рыбы – на завтрак давали. А кто, ответьте, на воле может позволить себе рыбу, в наше-то время? На допросах не бьют, сами сказали. Тогда какого чёрта психовать и беситься? Это непрофессионально, в конце концов!
Отчуждение возникло сразу, едва Гвейран переступил порог камеры. Во-первых, он осознал, что винит коллег за провал. А как не винить? Наверняка, кто-то один, из новичков, допустил промах, попался – и пошло-поехало. Расстреляют теперь всех, и двадцать лет работы коту под хвост!
Во-вторых, не успел он войти, к нему, вместо приветствия, кинулись с расспросами: «Ну что? Успели сообщить на Землю? Послали СОС?» И как бы он интересно, успел, если связь с Землёй возможна теперь лишь раз в четыре месяца, до ближайшего выхода осталось ещё две недели, и им всем это прекрасно известно? А если бы и успел – что с того? Никто не станет штурмовать Генеральный штаб инопланетного государства ради кучки землян-неудачников. Автономный наблюдатель в полевой обстановке может рассчитывать только на себя, и должен быть готовым погибнуть в одиночку. Это называется профессиональный риск, каждый из присутствующих о нём предупреждён. Тогда к чему болтать зря и питать несбыточные надежды? Ему очень хотелось высказать это вслух, но он сдержался, промолчал, чтобы не обострять отношений с первого же дня – неизвестно, сколько ещё придётся пробыть вместе. Сослался на утомление с дороги, и залез на верхний ярус, носом в стену.
…Люди долго и нервно галдели меж собой, обсуждали, видно, в сотый раз, своё положение, и шансы на спасение, и причины провала – ему уже не хотелось слушать. Потом начали сочинять глупости. Оказывается, цергард Эйнер (о нём, видимо, заслуженно, говорили с ненавистью, именовали не иначе, как «этот инквизитор» или «гестаповец») не только вызывает арестованных к себе в кабинет, но и сам заходит к ним в камеру, причём без всякой охраны. Теперь, когда они все вместе, не взять ли его в заложники, выбраться на волю, и постараться прорваться к челноку, так неудачно оказавшемуся за линией фронта, на территории, захваченной Квандором? Господи, какая чушь! Неужели они ни разу не задались вопросом: почему в этой стране тюремщики так смело входят в камеры, совершенно не опасаются быть захваченными? Да потому что не бывает такого! Лишено всякого смысла. Самоубийственно. Уже более двадцати лет действует нерушимый закон: заложников не спасать, уничтожать немедленно вместе с теми, кто их захватил. И если бы даже дрогнула рука у кого-то из подчинённых, открыть огонь ему приказал бы сам цергард Эйнер – именно так он и поступил бы, Гвейран в этом не сомневался ни на миг – и приказ был бы исполнен…
Принесли обед, стали выдавать через маленькое окошко в стальной двери. Печёные овощи в кожуре. Без соуса, всё равно вкусно. Гвейран любил хверсы, по вкусу они напоминали чуть сладковатый, мылкий картофель. Земляне кривили рот и жаловались на однообразие тюремной кухни… А на бескрайних просторах Церанга, от Северного океана до Южного, в эту самую минуту тысячи коренных обитателей планеты мёрли от истощения, как гнус по осени… Сделалось совсем тошно.
Так и провалялся до ночи, без дела и полезных мыслей. И обитатели камеры, видя такое поведение нового товарища по несчастью, притихли, стали заботливо-вежливы, решив, что бедняга в шоке из-за ареста, и надо дать ему время успокоиться, прийти в себя. В общем, они были совсем не плохие люди. Только наивные не по годам.
Следующий допрос был утром, но не слишком ранним, ближе ко второму восходу. Понятно, что видеть эти самые восходы обитатели нижних уровней здания никак не могли, и некоторых из арестованных это страшно угнетало. Одна из женщин, ксеносоциолог Марта Ли, даже плакала по утрам, причитая, что хочет в последний раз увидеть солнышко, хоть бы раз на прогулку вывели, гады! Гвейран, услышав, только плечам пожал в недоумении: большее, что она могла увидеть наверху – это Акаранг с Гразендой, и вряд ли два чужих светила – одно огромное и тускло-оранжевое, другое – как крошечная, ослепительно-белая точка, могли повлиять на её психику благотворно.
Цергард Эйнер встретил его всё в том же огромном кресле. Сидел, обхватив рукам одно колено, и до безобразия фальшиво насвистывал «марш кровавых ножей». Увидел Гвейрана, перестал свистеть и пожаловался:
– Привычка дурная, денег не будет, – потом спросил буднично, будто не о тюремной камере речь шла, а о номере в гостинице. – Ну, как устроились на новом месте?
– Спасибо, – отвечал Гвейран с достоинством, – неплохо.
Цергард рассмеялся неизвестно чему.
Выглядел он получше вчерашнего, носом хлюпал меньше, но в лице оставалась нездоровая бледность, и губы отливали синим. «Анемия», – подумал Гвейран; кроветворные органы мутантов работали замедленно, этого никакими тренировками не исправить.
– Вы бы ели побольше красных овощей, – посоветовал он, – вам пойдёт на пользу.
Цергард снова усмехнулся.
– Спасибо, учту. А вы передали вашим соплеменникам, что я просил?
– А что вы просили? – озадаченно спросил Гвейран, он в самом деле забыл.
– Ну, как же? Насчёт мер воздействия! – он немого помолчал. – Знаете, я честное слово, не понимаю, ну чего вы упираетесь? Делаете тайну из того, что давно перестало ею быть? Поймите, ведь никого из вас ещё не допрашивали по-настоящему. А когда станем – ни один из вас не выдержит. Вы не представляете, какая это боль, когда клещами с пальца срывают ноготь… – тут он почему-то бросил взгляд на собственные пальцы левой руки, – а ведь это меньшее из того, что имеется в арсенале пыточной камеры. И болевой порог у вас примерно тот же, что у людей, мы проверяли…
«На ком, интересно? – подумалось Гвейрану. – Надо будет спросить».
Эйнер говорил убийственно-спокойно, вроде бы даже с лёгкой грустью, в его манерах и впрямь было что-то иезуитское. Никаких эмоций. Ничего личного. Просто работа, которую он привык делать хорошо.
– Послушайте, я должен вам это сказать. Не знаю, кто вы, зачем пришли к нами, чего хотите… Но вы, лично вы, мне нравитесь, мало того, я вам отчасти обязан. И применение пыток я начну не с вас. И мне вообще очень хотелось бы обойтись без этого. Но как бы вы поступили на моём месте? Если честно?
– Я вас не понимаю, – стоял на своём Гвейран, хоть и понимал, что это уже глупо. – Я не знаю, что вы хотите услышать. Я лояльный гражданин, я врач.
– Вы упрямое животное ишак, – заключил цергард с обидой. – Вы знаете, кто такой ишак?
Гвейран утвердительно кивнул, и его увели. Но с полдороги вернули.
– Те существа в камере встретили вас как знакомого, хотя по документам, между вами не может быть ничего общего. Между собой вы говорите на неизвестном языке, не похожем ни на один из Церангских…
«Идиоты! – мысленно выругался Гвейран. – Могли бы догадаться о прослушке!»
– … вы же не станете этого отрицать?
– Стану, – тупо упрямился «лояльный гражданин» – Я буду отрицать всё.
– Жаль. Я был о вас лучшего мнения. Мне казалось, вы отличаетесь от остальных.
«О господи! Неужели это так заметно?»
Цергард врал. Никакие пытки он применять не собирался. Но не по доброте душевной. Если честно, он и вправду не любил этого дела, потому что знал, на себе испытать пришлось, каково оно. Но если ситуация вынуждала, он без колебания давал команду палачам, и сам присутствовал при пытках, и умел сохранять равнодушный вид, глядя на чужие мучения. Смотрел, как воют и корчатся от невыносимой боли шпионы Квандора или Набара, и никакой жалости не испытывал, потому что видел в этот миг не их изуродованные страданием вражьи физиономии, а чёрное от болотной грязи лицо Прави Иг-ата, с дыркой промеж бровей, с сухарём в зубах. Видел кучи трупов у обочин понтонных дорог – расстрелянные колонны беженцев. Видел дымящиеся развалины домов. И белую руку с тонкими пальцами, торчащую из-под бетонной плиты – он узнал бы её из миллиона рук… Он умел ненавидеть врагов.
Но он не был уверен, что пришельцы – враги.
Инопланетяне придуманные, книжные, обычно делились на две категории. Первая – это чудовища, задумавшие захватить мир. Вторая – раса благородных существ, представителей высшей цивилизации, несущих цивилизациям низшим добро и свет спасения. Обитатели камеры 7/9 не походили ни на тех, ни на других. Больше всего они напоминали обычных церангаров, и не потому, что так хитро маскировались, а по сути своей.
В первые недели он часами посиживал у монитора, наблюдая их камерную жизнь: как они едят и спят, и моются, и пользуются «удобствами». Слушал, как болтают на чужом, уже почти расшифрованном языке (лингвисты, работающие с записями, сразу сказали: никаких осложнений не предвидится, структура примитивная), как ругаются и впадают в отчаяние… Именно так вели себя обычные заключённые, причём не настоящие вражеские агенты, проходившие по его, Эйнера, ведомству, а те несчастные обыватели, что по идиотским подозрениям или соседским доносам попадали в лапы людей Кузара или Репра.
Порой он переставал верить самому себе, начинал сомневаться, заставлял проверять снова и снова. Не были они людьми, хоть ты тресни! И доказательств их внецерангского происхождения имелся целый вагон – документы, анализы, звукозаписи, странные вещички, изъятые при арестах. Всё по мелочи. Достаточно, чтобы убедить любого здравомыслящего человека. Но недостаточно для Совета Цергардов, только и мечтающего найти повод, чтобы его, Верховного цергарда Эйнера, сместить с должности.
А повод, по закону, самим же Советом написанному, был только один – душевная болезнь. (Измену Отечеству в расчёт можно не принимать, уж этого-то обвинения ему никто никогда не пришьёт!) Можно себе представить, как образовались бы цергарды такому подарку, если бы соратник Эйнер вдруг во всеуслышание заявил, будто обнаружил на планете разведгруппу из иного мира! Как вцепились бы в него, наплевав на все записи, анализы и штучки!
Нет, доказательство существования пришельцев должно выглядеть эффектно, чтобы его можно было продемонстрировать всенародно, чтобы не скрыть факт, не замолчать.
И он давно бы уже добыл его, если бы пустил в ход то, что на канцелярском жаргоне контрразведки деликатно именуется «спецсредства для ведения допроса». Но после них – на какую помощь можно будет рассчитывать, если намерения пришельцев изначально были добрыми? Вдруг они умеют осушать топь, останавливать мутагенные процессы, прекращать войны? Вдруг они явились, чтобы поделиться достижениями своей цивилизации с… как там в книжках пишут? С «меньшими братьями по разуму». Вряд ли добрые их намерения останутся неизменны после личного знакомства с пыточной камерой… Тем боле, один неприятный инцидент уже был. Несчастный случай, конечно, никто в нём не виноват. Но отношения лучше не обострять, по крайней мере, до тех пор, пока не выяснится, что на многострадальную планету нацелились космические захватчики…
В общем, не гуманистические соображения двигали цергардом Эйнером, а самые что ни на есть прагматические. И применять физическое воздействие он не решался, только пугал. Пока. До поры, до времени. А дальше – как сложится. Война план покажет.
* * *
Рабочее совещание было назначено на пятое число месяца арн, (сорок восьмой день зимы по новому стилю) на второй час межвосходья – такая рань! И чего соратникам не спится?
Идти не хотелось. Дураку было ясно: «обсуждение ситуации на южных направлениях» – это только повод. Какая там «ситуация» и что её обсуждать? Линия фронта стоит на месте с самой осени. Идут вялые бои за высоты. Ни одной из сторон не хватает сил на прорыв, и долго ещё будет не хватать – до начала лета. Придёт тепло, растает топь, и весь северный фонт станет, превратившись в непролазную трясину. Тогда оттуда можно будет перебросить на юг вторую ударную армию форгарда Даграна, и отхватить у Набара изрядную территорию тверди для посадки хверсов. Осенью урожай соберут, Дагран уведёт армию на север, на старые позиции, набарцы отобьют свои высоты – и всё вернётся на круги своя. Так происходит уже три года подряд, и Совету Цергардов обсуждать тут решительно нечего.
Поэтому речь на совете пойдёт о другом. О том, чтобы призвать к порядку цергарда Эйнера. Не даёт покоя Верховным соратникам его персона, ну что ты будешь делать!
А ведь сами, сами виноваты! Мало им показалось личной власти, мало почестей, сравнимых с императорскими! Захотелось и потомство пристроить на тёпленькое отцово местечко!
Когда-то, в короткие довоенные годы, цергардов в Совет Генштаба назначал министр обороны, утверждал президент. Времена быстро изменились. Процедура стала обратной, должность Верховного цергарда – пожизненной. А дальше что? Как быть в случае смерти Верховного? По конституции Арингорада, действовавшей года два от силы, – слово за министром обороны. Слово, которое давно ничего не значило, превратилось в пустую формальность.
Устаревший закон было решено изменить. Новый давал каждому из членов Совета право, самому назначить будущего преемника. Дело провернули быстро – каждый думал о судьбе подрастающих детей. Семь голосов было отдано «за», лишь двое голосовали «против»: цергард Сварна, наследников не имевший, и друг его, цергард Реган, потомственный имперский офицер, всегда ставивший государственные интересы превыше личных.
Вот тут и попались они в собственноручно вырытую яму! Кто же мог предвидеть, что именно он, Реган так скоро покинет этот мир, глупо подорвавшись на вражеском (или всё-таки невражеском?) фугасе в прифронтовом районе? Если бы не спешили они, если бы подождали с законом год-другой, ведь было же время, нестарые всё люди – тогда вышло бы иначе. И это юное чудовище, Эйнер Рег-ат, мутант-вырожденец с глазами профессионального убийцы и замашками диверсанта-смертника, никогда не занял бы место отца.
Никто не верил, что это произойдёт. Реган сына ненавидел – это видели все вокруг. Он хотел от него избавиться, это было очевидно каждому. Отцовскими стараниями, мальчишка прошёл через всё: рабочий лагерь, фронт, пытки… В результате, хрупкое и болезненное «дитя болот», вместо того, чтобы умереть, как тысячи других, плотью превратилось в человека, духом – в нелюдь. Он стал опасен.
Совет ахнул, вскрыв пакет с завещанием Регана. Такого они не ждали. Ярый противник наследования должностей, будто издеваясь, будто в отместку, назначил преемником собственного сына! К власти пришёл мутант. Он по природе своей не мог смотреть на вещи так, как принято среди людей. И жить по человеческим правилам не желал – устанавливал собственные. Народу не нужен был такой правитель.
Оспаривать завещание никто не посмел – это создало бы прецедент на будущее. Попытались решить проблему в обход закона и устава – покушение организовали! Опытных людей нашли. Только принадлежали они, как скоро выяснилось, ведомству покойного Регана, и за отпрыска его готовы были кому угодно зубами глотку перегрызть, хоть всему Совету. Страшные были люди! Закон для них не существовал, только слово командира.
От радикальных мер пришлось отказаться. Можно было подобрать других убийц, закончить дело. Но в этом случае, никто из Верховных больше не мог считать себя в безопасности. Кровь за кровь – это им очень ясно дали понять. Оставалось одно: огрызаться по мелочи, вставлять палки в колёса бесконечными нападками и каверзами. И ждать своего часа – вдруг повезёт?