Текст книги "Баллада о неудачниках (СИ)"

Автор книги: Юлия Стешенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 25, в которой Марк интересуется зоологией

– Сэр Марк! Милостивец вы наш! Оборони-и-итель! – эхом раскатилось по коридору. Я напряг мышцы, противясь позорному желанию втянуть голову в плечи. Ну когда ж это кончится? Господи, я что, много грешил? За что?!

– Не пускай эту блаженную, – махнул я Тобиасу. Начальник стражи не должен отвлекаться на всякую хрень. Что там у этой бабки было? Лиса вроде бы... Или крысы яйца пожрали? Какая-то вот такая дрянь.

– Сэр Ма-а-арк! Не пущают меня! Скажите им, сэр Ма-а-арк!

Да пропади ты пропадом, старая карга!

Она ведь караулить будет. Знаю я таких. Притаится за углом, а потом выскочит из засады. От эдаких вот старушек копьем не отмахаешься.

Ей бы лису свою с таким же рвением ловить, как меня. Давно бы извела животину. Но нет, зачем изводить лису, когда можно изводить сэра Марка? Это же намного увлекательнее.

– Сэр Ма-а-арк! Милости-и-ивец!

Вопли удалялись, и я блаженно выдохнул, откинувшись на спинку кресла. До вечера отсюда не выйду. Не будет же эта старая карга весь день в засаде сидеть? Хозяйство, как-никак. Кур пересчитывать надо. Оставшихся.

– Через стены ходи-и-и-ить! Собаку зажра-а-а-л!

Я выпрямился так, будто меня сзади пнули. А если не врет? Если не лиса?

– Тобиас! Тобиас!!!

– Чего, милорд? – донеслось уже с улицы.

– Тащи эту дуру сюда! Пускай рассказывает!

В коридоре раздался бодрый топот. Расхристанная бабка победительно влетела в комнату, как авангард конницы – в захваченный город. Тобиас вошел за ней. Шлем на нем сидел криво, одно ухо подозрительно покраснело.

– Сэр Марк, он меня не пущал! Я ему говорю – меня милорд ждет, к милорду я, а он на улицу тянет и не пущает, я говорю – не слушает, волоком волочет, вы ему скажите, милорд, я порядочная женщина, что ж меня так хватать и волочь, в мои годы уважение…

– Цыц! – рявкнул я и врезал кулаком по столу. Кубок подпрыгнул и упал, тонкая струйка вина потекла в щель между досками. Бабка охнула и захлопнула рот.

– Суро-о-ов… Суров милостивец наш! – восхищенно простонала она, прижимая к груди сухонькие ручки.

– Молчать! По делу говори, мне болтовню слушать некогда.

– По делу, по делу, милорд, как же не по делу. Вы до наших забот снизошли, вы нас призрели, мы же с благодарностью, мы помощи просим…

Боже. Дай сил не убить. Боже.

Бабка тарахтела, как раздолбанная телега на бездорожье, голос у нее был громким и пронзительным, отчего казалось, что в висок мне ввинчивают тонкое и острое сверло.

– Толком говори, глупая курица!

– Так говорю же! Курицы! Как есть глупые, ночью вообще не соображают. Оно и лезет в сарай, а они на жердях сидят, ваша милость, а оно лезет, и норы нету, через стену лезет, ваша милость, я следы-то поглядела, со двора идут – и в стену, а потом в курятнике, на курином-то говне хорошо видно, я гляжу, из стены следы, и до жердей, а там куры, оно им головы и откусывает, но больше одной не берет, меру знает, одну возьмет и гложет, а как к утру не догложет, так бросает… – воздух в бабке наконец кончился, и она остановилась, со свистом вдохнула, будто кузнец меха растянул. И не лопнет ведь. А жаль. – Я давеча собаку туда запустила на ночь, в курятник-то, как вы говорили, как с лисой. А оно песика-то зажрало. Ночью слышу – лай сначала, а потом как завизжит, жалостно так, а потом и визжать перестало. Я из дому выйти-то побоялась, никак и меня зажрет, мелкое оно, но злое, а мне много ли надо, я женщина старая, я дверь-то подперла, так с кочергой до утра и просидела, а утром сразу к вам. Ребеночек у меня, милорд, внучек, а зять еще той весной пропал, ушел с обозом – и не вернулся, то ли злые люди убили, то ли жизнь где лучшую нашел, а дочка захворала, да и померла зимой, а внучек остался, вот я и боюсь, ежели что со мной случится – куда ему, кому дитя-то чужое надобно? А ежели ребенка оно зажрет? Собаку зажрало, а у собаки зубы, а ребенка-то нетути…

– Хватит! Я тебя понял. Как оно выглядит?

– Так бурое же, – вылупилась на меня бабка.

Дерьмо тоже бурое.

– Конкретнее. Какого размера, на что похоже.

– На зверя похож. Вот такой вот, – бабка поводила рукой чуть выше колена.

– На четырех ногах?

– А на скольки ж? Где ж вы зверя о шести ногах-то видели?

– Какая шерсть? Гладкая? Лохматая? Рога, клыки, хвост. Все рассказывай.

– Лысый он. И лохматый. Туточки, на животе и на лапах, лысый и бурый. А на спине шерсть, и на голове лохмы. Глазища желтые, круглые. Я как-то до ветру ночью вышла – а оно сидит у колодца и пялится. Страсть. Рогов нету. Чай, не олень и не дьявол, чтобы с рогами ходить. И хвоста нет. Так, обрубочек из жопки торчит, ровно как у ежа. И когтищи. Весь сарай подрал, поганец, когтями этими.

– Ясно. Ступай домой.

– А когда стражу ждать?

– Зачем тебе стража?

– Так жруна этого изловить-то. Туда много народу надо, один никак не справится. Зверь-то через стены ходит, одному за ним не угнаться.

– Я приму меры. Ступай. Скажи Тобиасу, где ты живешь. Завтра тебе окажут помощь.

У Тобиаса глаза выпучились, как у жабы, которой в задницу соломинку вставили и подули. Ничего, не переломится. А зверь интересный. Непростой зверь. Если, конечно, бабка не спятила. Но это я проверю. Я знаю, как.

Дверь я толкнул с некоторой опаской. Вилл клялась, что охранный амулет меня пропустит, но тогда она была рядом. А сейчас – нет. Как эта дрянь будет работать без хозяйки, я понятия не имел. Подумав, я тыкнул в порог мечом. Ничего не произошло. Я тыкнул дальше, провел на полу длинную черту. Снова ничего. Убедившись, что нарушителя не разбросает по комнате, как дракона, я отважился и шагнул.

Дом встретил меня тишиной. Ни голосов, ни звона посуды, ни торопливых, неровных шагов… Я медленно пошел по коридору, заглядывая зачем-то в комнаты. На кухне так и осталась лежать горкой неубранная в шкаф посуда. В каминной валялась на столе забытая расческа. Подобрав брошенный на пол замшевый ботинок, я вошел в спальню, сдвинул в сторону сваленную впопыхах груду одежды и сел на кровать. Лучи солнца падали на стол, радужными бликами вспыхивали в колдовских побрякушках.

Если Вилл не вернется, все так и будет лежать. Плошки, амулеты, тряпье... Покроются пылью, потускнеют.

Тихо.

Совсем тихо.

Даже время не движется.

Ужас накатил волной, мутной, как озерная вода. Мне стало трудно дышать. Сердце гулко ухало в груди, тишина выла и давила на уши. Так было, когда умер дед. Его обмыли и оставили на столе, и я зашел в комнату, мне было любопытно и немного страшно – совсем немного. Я стоял и смотрел на стол, на лежащее на нем длинное, сухое тело, обмякшее и безвольное. Тогда я вдруг понял, что я в комнате один. Совсем один. Тот, кто лежит на столе – это уже не мой дед. Просто чужая, мертвая оболочка, бессмысленная, как скорлупа выеденного яйца. Тогда эта очевидная мысль повергла меня в панику. Зажмурившись, чтобы не видеть тело, я на ощупь выскочил из комнаты и выбежал на залитый солнцем теплый двор. Там говорили люди, голготали гуси, вдалеке мычала корова – и эти звуки стерли плещущуюся во мне тишину, размыли ее, унося прочь. Через десять минут я уже играл в вышибалы с мальчишками. Детская глупость, конечно. Но большего страха я в жизни не испытывал. Ни под Муассаком, ни под Тулузой, ни когда с петлей на шее стоял.

Помотав головой, я вытер о штаны вспотевшие ладони. Плохо это. Нельзя так. Нельзя. О живом, как о мертвом не думают. Так и накликать недолго.

К дьяволу.

Вот вернется Вилл – и все уберет. И посуду, и расческу, и ботинок этот дурацкий.

А глупостей думать не надо.

Сидеть неподвижно было невыносимо, и я, поднявшись, прошелся по комнате, остановившись перед книжной полкой. Одни названия я даже прочесть не смог, в других буквы были знакомы, но слова из них получались непонятные, такое и спьяну не выговоришь. Нашлось и несколько нормальных, на английском. Вытащив наугад книгу, я раскрыл ее в середине, подивишись удивительно крохотным и ровным буквам. Писарь над ними, наверное, вечность корпел.

Пи-ро-ки-не-ти-чес-ки-е вер-баль-ны-е ко-ды. Я пролистнул картинки. На них люди размахивали руками, а вокруг бушевал огонь. Те-ле-пор-та-ци-я, прак-ти-кум. Длинные столбцы расчетов, чертежи и схемы.

Откуда-то из-под кровати с тоскливым писком выбралась Колючка. Паутина свисала у нее с усов седым кружевом. Сколько Вилл этой саксонке платит? Да ее гнать надо.

Колючка подошла ко мне и встала на задние лапы.

– Мя! – задрав голову, сообщила она.

– Точно-точно. А теперь возвращайся, откуда пришла.

– Мя, – утвердилась в своем решении Колючка и полезла по моей ноге, как по дереву. Глаза у нее выпучились от усердия. Не выдержав, я ухватил паршивку под мышки, ощутив пальцами соломенную хрупкость ребер, и посадил на колени. Пускай порадуется. Ничего, не облезу. Колючка преданно вытаращилась на меня и затарахтела. Я погладил ее пальцем по круглой твердой головенке.

Видимо, дело это было доброе и богоугодное. Потому что уже со следующей книгой мне повезло. Жи-вот-ный мир Бри-та-ни-и: мле-ко-пи-та-ю-щи-е, – продрался через частокол букв я. О. Вот оно. Животный. Я зарылся в книгу.

Картинки были невероятные. Удивительный мастер их рисовал. Звери таращились на меня со страниц, словно живые. Кажется, ткни пальцем – почувствуешь шерсть, и тепло, и движение мышц под шкурой. Никогда такого не видел – а я в картинках разбираюсь. В детстве у меня неплохо получалось рисовать, даже отец Гуго хвалил. Потом-то, конечно, я эти глупости забросил, но на живопись все равно внимание обращал – на рисунки в книгах, на картины, на фрески. Всегда рассматривал, что как сделано. И такого вот – не видел.

Я листал книгу, и передо мной проходил парад уродцев. Мохнатые твари, лысые твари, твари в чешуе, с рогами и без рогов, с клыками и когтями. Вот же пакость.

Пожиратель кур нашелся в самом конце. С картинки на меня пялилась мерзостная бурая дрянь – точно такая, как рассказала бабка. Голое пузо, грива по спине, куцый хвост. И когти. Впечатляющие такие когти, прямо как рыболовные крючки. Прихватив книгу и Колючку, я перебрался из-за стола на кровать и приступил к чтению.

Разбирать написанное было сложно. Некоторые буквы я опознать не мог, не говоря уже о словах. Вот что такое квазиразумный? Разумный – это понимаю. А «квази» зачем? Для чего? Я потел, сопел и продирался через текст, как шатун – через зимний лес. То есть с отчетливым желанием кого-то убить нахрен.

– О-би-та-ет в су-хих лист-вен-ных ле-сах…

Колючка пролезла под рукой и уселась поперек книги, самозабвенно тарахтя. Я аккуратно спихнул ее на подушку.

– Уйди, дура, не до тебя. Пи-та-ет-ся листь-я-ми и пло-да-ми. В ра-ци… раци-он… рацион входят и белковые про-дук-ты: на-се-ко-мы-е…

Колючка вновь возникла перед книгой и кокетливо изогнулась. Показала, так сказать, товар лицом.

– Да-да, хорошая девочка. Отстань. Я занят. Ляг поспи, – я передвинул книгу повыше, оставив Колючку с той стороны.

– В от-сут-стви-е пи-щи мо-жет миг-ро… мигри-ро… мигрировать… о господи! к на-се-лен-ным… Колючка!

Блохастая дрянь, разбежавшись, сиганула на книгу и, подтягиваясь, заскребла задними лапами по обложке.

– Ты что творишь! – я ухватил паршивку за шкирку и поднял в воздух. Колючка поджала хвост, покачиваясь у меня в руках, как подвешенная за черенок спелая груша.

– Врешь. Нет у тебя на морде раскаяния.

Я опустил Колючку себе на живот. Меховая пакость тут же плюхнулась на спину, поймала мой палец и начала его старательно вылизывать. Язык у нее был шершавый, как спил доски. Ну что тут будешь делать…

– Ладно, черт с тобой.

Я отдал левую руку в полное Колючкино владение, перехватив книгу правой. Если приловчиться, можно страницы и так переворачивать. Неудобно, правда, листы слишком тонкие, но торопиться мне некуда.

Колючка жевала мой палец, урча и чавкая от усердия. Маленькая кровожадная гадость.

Невозможно же сосредоточиться.

Я начал сначала.

«Хобгоблин относится к квазиразумным существам. Имеет коричневый окрас кожи, с чем связано его второе название – брауни. Голова и спина покрыты густым жестким мехом бурого либо рыжего цвета, у самцов вдоль хребта и по бокам видны несколько черных полос. У самок окрас однотонный. Самцы в холке достигают высоты 0,8 фута, при ходьбе на задних конечностях – 1,6 фута. Самки несколько меньше, высота женской особи в холке – до 0,6 фута, стоя на задних лапах – до 1,3 фута. Челюсти мощные, предназначены для перемалывания растительной пищи, но справляются и с тонкими костями. Передние лапы вооружены короткими загнутыми когтями, с помощью которых хобгоблин роет земли и в случае необходимости обороняется от врагов».

Ух ты. Брауни. Самый настоящий домовик. Нянька говорила, что для брауни нужно оставлять на ночь плошку со сливками – тогда в доме не переведется удача. Ага, сливки. Кур настоящий брауни жрет. С ума сойти.

«Хобгоблин обитает в сухих лиственных лесах. Самец роет нору в корнях деревьев, выстилая ее мхом и сухой травой. В глубине норы он подготавливает логово для самки с детенышами, используя для этого собственный вычесанный мех. Иногда хобгоблин в качестве жилья оборудует покинутые животными норы, может селиться в низких дуплах».

Я передохнул, закрыл глаза, дожидаясь, пока пройдет резь. Вроде бы и читаю недолго, и буквы четко написаны. До чего же трудно такую невнятицу разбирать. Я пошевелил левой рукой, перекатывая Колючку с бока на бок.

– Ты же мне руку отгрызешь, неразумное ты животное. И кто тебе будет живот чесать? Не вижу очереди из желающих.

Колючка заурчала и начала вылизывать мне ладонь. Я поднял книгу.

«Хобгоблин всеяден. В основном питается листьями и плодами. В рацион входят и белковые продукты: насекомые, яйца, мелкие грызуны и птицы. Зимой и засушливым летом количество белка в рационе увеличивается. Охотится хобгоблин скрадно, выжидая добычу в засаде. В отсутствие пищи может мигрировать к населенным пунктам. Селится на окраинах городов, недалеко от свалок. Питается пищевыми отходами, охотится на грызунов, иногда – на мелких домашних животных».

Я потер глаза, откинулся на подушку. Пока в целом было понятно. Маленькая пронырливая дрянь. Удачу, похоже, брауни все-таки не приносит, зато крыс жрет и мышей. Тоже неплохо.

Передохнув, я снова взялся за книгу – и понял, что моя удача закончилась.

«Магические возможности минимальны: слабые телекинетические способности, телепортация на расстояние от полутора до трех футов, легкий гипноз с парализующим эффектом. Хобгоблин использует их для охоты и в борьбе с естественными врагами».

Что такое телекинетические способности? Что такое телепортация? Что такое гипноз? Из прочитанного я понял только про футы, паралич и охоту. Кусается хобгоблин этот, что ли? Зубы у него ядовитые?

Ну кто так пишет? Ну нахрена? Нормальные слова в английском закончились, что ли?

Вот же гадство.

Можно было, конечно, спросить у Вилл. Я покрутил на пальце кольцо, постукивая ногтем по гладкому металлу.

Ну, спрошу я. Ну, скажет Вилл, чтобы я дожидался ее возвращения. А смысл?

Подождать я и без команды могу. Тут большого ума не надо. А вот самому брауни прищучить… Если уж магические способности у него плохонькие, я бы вполне сам справился. Вилл бы вернулась – а брауни уже нет.

Я очень ярко представлял себе эту сцену. Мы сидим на кухне, Вилл спрашивает, что тут происходила в ее отсутствие. А я так небрежно: брауни, мол, пошаливают. Вилл огорчается, говорит, что устала, вот отдохнуть бы немного, а тут снова работа. И я, спокойненько: «Отдыхай, кто же тебе мешает. Я уже все решил». Тут Вилл удивляется, как это у меня все без нее получилось. А я такой: «Да ладно, это же не дракон, так, мелочь, на полчаса работы». Вот тогда Вилл на меня поглядит эдак вот, снизу вверх, улыбнется и скажет… Колючка вогнала мне зуб точно под ноготь.

– Мать твою! – рявкнул я и стряхнул разыгравшуюся паршивку с руки. – Я тебе не желудь.

Вот нельзя все же женщинам доверять. Хоть мохнатым, хоть лысым.

Колючка разочарованно вздохнула, влезла мне на плечо, уткнулась носом в шею и засопела. Я обозрел исцарапанную ладонь. Будто в крыжовник упал. Маленькое животное, но до чего же вредное.

«Хобгоблины раздражительны и мстительны. Случайный конфликт с человеком может обернуться весьма неприятным противостоянием. В этом случае не стоит рассчитывать, что со временем ситуация стабилизируется. Почувствовавший безнаказанность хобгоблин может стать серьезной проблемой. Решить ее можно, просто вывезя животное в место его естественного обитания.

Справиться с хобголблином не составит труда даже для начинающего мага. Некоторой проблемой может стать обусловленная телепортацией подвижность хобгоблина. Предупредить его неконтролируемые перемещения можно, воспользовавшись простейшими замораживающими заклинаниями с минимальной наполненностью силой. Если по каким-либо причинам применить замораживающий эффект нельзя, можно использовать огонь. Достаточной небольшого пламени высотой до фута. Особое внимание нужно обратить на отсутствие проходов в огне – хобгоблин не преминет ими воспользоваться. Важно помнить, что хотя пламя и подавляет слабые магические способности хобгоблина, когтями и зубами он пользоваться в состоянии. Лучше прибегнуть к магии, будет достаточно любых фиксирующих заклинаний. Если это по каким-либо причинам невозможно, можно связать хобгоблина веревкой с вкраплением серебряных нитей или серебряной цепью. Зафиксированный таким образом, он не сможет ни сбежать, ни прибегнуть к защитной магии».

Последние абзацы я перечитал раза четыре. Некоторые места так и остались загадкой, но это было неважно. Большую часть я понял. В основном понял. Почти все. Вычленил главное – а остальным можно было и пренебречь. Брауни боится огня – значит, нужен огонь. А еще понадобится серебряная цепь. Вот только где ее взять? Да еще такой длины, чтобы я смог поганца обмотать.

Самым разумным решением было не тратить время на эти глупости, а просто прикончить брауни на месте. Развести костерок побольше – и прощай, куроед. Но опыт подсказывал, что восторга по этому поводу Вилл не выразит. Господи, как же с женщинами трудно.

Я осторожно снял Колючку с плеча и переложил на подушку. Шея у меня была влажной от пота. Колючка дрыхла, тихонько посапывая, бока у нее мелко подрагивали. До чего милое животное, когда спит. А вот кстати же! Я подобрал с пола брошенные Вилл ботинки и сунул их на шкаф. Потому что животное проснется. И перестанет быть милым. Подумав, я решил убрать и книги. Просто так, на всякий случай. Бог его знает, с чем эта хвостатая пакость еще решит поиграть.

И тут меня осенило.

Я знаю, откуда взять цепь! Знаю!

Глава 26, в которой Марк изыскивает ресурсы

План я придумал отличный. Единственным его недостатком был неизбежный визит в замок. Последнее время я разбаловался: являлся на доклад утром, тогда же получал наставления от начальства и, если везло, не видел шерифа до следующего дня. Не то чтобы Паттишалл не успевал изгадить мне настроение за время этой короткой встречи – но если выбирать между маканием в дерьмо и плаванием в нем часами, ей-богу, я за макание.

Сейчас, когда миледи ведьма уехала, ни одной убедительной причины сбежать из замка у меня не было. Если я попадусь на глаза Паттишаллу, то выйду на свободу нескоро. Часа два псу под хвост улетит точно. Паттишалл любит поговорить, а что может быть лучше, чем преданный и со всем согласный слушатель? Здравствуй, Денфорд, как же я по тебе скучал! Вот гадство. А идти было нужно.

Впрочем, оставался шанс, что я проскочу незамеченным, и я собирался им воспользоваться. Я буду как тень в ночи. Как шелест майского ветра. Как бабочка, порхающая над цветком…

– Денфорд!

Твою мать!

Окрик прибил меня к месту, как копье, угодившее в темя. Ну откуда ж ты тут взялся, сука такая! Ты же после обеда в саду должен быть! Гулять, мать твою, должен! Что ж тебе не гуляется-то, гнида?

Шериф стоял на балконе, и вид у него был до омерзения радостный.

– Не может быть! Кого я вижу! Неужели Денфорд? Поднимайся сюда.

Сука.

Сука-сука-сука.

– Приветствую вас, милорд.

Чтоб ты провалился, падла. Чтобы тебя прострелом скрючило. Чтобы тебя понос прихватил.

– Желаю доброго здравия, милорд.

Шериф посмотрел на меня странно. То ли не поверил, то ли я ему просто не нравился. Хотя, возможно, и то и другое вместе. Интересно, нахрена я ему нужен, если я такой никчемный? Ну другого на мое место найди! Чтобы за те же деньги и по лесам разбойничков гонял, и гарнизон твой полусонный надрючивал, и тебя, недоноска, с уважением слушал. Давай-давай, поищи!

– Надо же, ты наконец-то заглянул в замок. Глазам не верю. Такой занятой человек, как Денфорд, почтил меня визитом.

– Я был у вас не далее как сегодня утром, милорд.

– Да-да, я помню. А потом помчался в один всем известный домик на другом конце города.

– Никак нет, милорд. Потом я выслушал жалобщиков, посетил ярмарку, проверил караулы и лишь после этого направился к леди де Бов, чтобы узнать, не появилась ли во мне надобность.

– Знаешь, у меня иногда возникает подозрение, что ты забываешь, кому служишь.

– Ну что вы, милорд. Я помню об этом всегда.

Хрен тут забудешь.

– Я приятно удивлен. Видимо, если мысль достаточно очевидна, она имеет шанс задержаться в твоей голове. Куда уехала ведьма?

– Не знаю, милорд.

– И когда вернется, ты тоже не знаешь?

– Нет, милорд.

В любой момент. Буквально в любой. И сразу срочное дело. Не надо на меня рассчитывать. Отцепись. Просто отцепись.

– Жаль. Хотелось бы знать, как долго я могу наслаждаться твоим обществом.

– Вам стоит лишь распорядиться, милорд…

– Да, я помню, что сам отправил тебя помогать ведьме, можешь не намекать так прозрачно. Но это не означает, что мне нравится, когда мой помощник занимается чем-то кроме своих обязанностей. Что с ярмаркой?

– Поймали карманника, телега опрокинула прилавок булочника, три драки, одно отравление, старый Том пытался продать крашеного мерина.

– Того самого?

– Именно.

– Это который раз Том его продает? Пятый?

– Шестой, милорд.

– Ну надо же. Удивительная настойчивость. Пожалуй, это уже можно считать местной традицией. Ритуалом. И в какой цвет на этот раз Том выкрасил клячу?

– В гнедой.

– Жалко, что я не видел. Наверняка это было забавно. Покупатели его не побили?

– Зачем, милорд? Это же Том.

– Да, действительно. Грех бить блаженных. Самое забавное, что когда-нибудь Том достигнет цели и продаст этого коня. Вот тогда его точно побьют. Хотя… некоторые полагают, что возраст – это опыт. Возможно, этот конь умеет такое, что двухлеткам и не снилось, да, Денфорд?

Началось.

Я сжал до хруста зубы и любезно улыбнулся, стараясь, чтобы морду не слишком перекашивало.

И не надоедает же. Прямо какой-то нездоровый интерес у Паттишалла к моей постели. Может, он мужеложец, может, он сам туда влезть хочет? Это бы многое объясняло.

– Хотя ты, конечно, прав. Во всех смыслах этого слова. Замужняя женщина знает, чем порадовать мужчину. Ну и положение в обществе. Служанку разве что по простыне повалять, а леди, представленная в высшем свете, может и словечко замолвить при случае. Принц Джон не слишком-то жалует сторонников Ричарда, а ведьма у его высочества в любимицах. Ради такой поддержки можно задуть свечу и напрячь воображение. В темноте и красавица, и дурнушка одинаковы. Не так ли, Денфорд?

– Я никогда не позволял себе вольностей в отношении леди де Бов, милорд.

На себя посмотри, пень трухлявый! Тощий никчемный недомерок! Воображение напрячь! Да ты нормальную женщину не заметишь, даже если в сиськи ей лбом врежешься. А выше-то и не дотянешься! Знаток и ценитель! Юных красоток ему подавай! Можно подумать, не от тебя дочка сэра Освальда с каким-то трубадуром сбежала. И правильно сделала! От тебя кто хочешь сбежит. Был бы я бабой, я бы тоже задрал юбки и рванул без оглядки. Такого муженька и днем, и ночью видеть – это ж удавиться можно. Ты и трахаешь, небось, с такой же рожей – пресной, как облатка.

– Ну, значит, она позволяла себе вольности в отношении тебя, – продолжал вещать Паттишалл. – Наша ведьма – женщина решительная, не побоится яблоко с ветки сорвать, раз само в подол не падает. Одобряю твое мужество, Денфорд. Когда у женщины такие связи, то не имеет значения, как она выглядит.

Как надо, так и выглядит! Нормально! Что бы ты вообще в женщинах понимал, мелкий хрен? Тебе корову с приданым приведи, ты и корову покроешь. Только за скамейкой сбегаешь, а то не дотянешься.

– Милорд, мои визиты к леди де Бов связаны лишь с работой. Я каждый вечер докладываю ей о происшествиях в городе и окрестностях…

– Да-да, часа по два, дотемна, хотя здесь тебе хватает десяти минут. Жаль, что где-то уже есть некий господин де Бов. Неплохая для тебя была бы партия, Денфорд. Что ты на меня так уставился? Тебе что, не приходило в голову, что супружество откроет путь к карьере надежнее, чем случайная связь?

– Да… то есть нет, милорд. Я об этом не думал.

А ведь действительно не думал. Даже и в мыслях не было. Вот же как странно бывает. Мелкий гнусный засранец – а мысль сказал умную. Супружество… Что-то в этом есть. Определенно есть.

– Ну так подумай. Обсуди это с леди де Бов, возможно, она сможет чем-то помочь. Состоятельная вдова – это, знаешь ли, неплохой вариант для безземельного рыцаря. Все, ступай. Не буду мешать твоим размышлениям. Такая работа дается тебе нелегко, я знаю.

Я иногда думаю: может, Паттишалл каждый день при встрече будет просто в морду мне плевать? Результат тот же, а времени всего ничего уходит. Такой занятой человек, как шериф, не должен тратить время зря.

Сука!

Наконец-то поднявшись в свою комнату, я отпер сундук. Старая серебряная цепь и пояс с бляшками нашлись в самой глубине, под зимним плащом. Я подошел к окну и поскреб почерневший от времени металл. Цепь и пояс мне дарила мать – давно, лет восемь назад. Как я тогда радовался! Даже вспоминать неловко. Дети удивительно наивны, в отличие от взрослых. Я тоже дарю утром девицам монетки – это же не значит, что я испытываю к ним глубокие чувства. Так, обычная любезность и соблюдение традиций. Разложив пояс на подоконнике, я оборвал с него бляшки, отшвырнув в сторону потертую кожу. Добавил к кучке серебра толстую цепь, оценил результат. Мало, безнадежно мало. Но это же не единственное серебро в комнате.

Старый сундук стоял в углу, угрюмый, как гроб. Я присел на корточки, ковырнул ногтем одну из металлических полос. Сидело плотно. Я оглянулся в поисках чего-то подходящего – меч тупить не хотелось, а кинжалом эту штуку не отдерешь. Рукоять клевца, торчащая из-под брошенной на полку грязной котты, стала ответом на мою немую молитву. Не знаю, зачем мне его сэр Эдмунд отдал. Наверное, потому что толку с этой штуки никакого. Ни разу я клевец в бою не применял – а тут на тебе, сгодился! Я поддел клювом полосу, надавил – и металл отошел, ощетинившись мелкими гвоздиками, как еж – иглами. Я передвинул клевец повыше и опять надавил. И опять. И опять. Вскоре передо мной лежало пять полос вроде-бы-серебра. Все, что оставалось сделать – это повыбивать из них гвозди. Конечно, я не кузнец, но с этим-то справлюсь. Нет, можно было и так оттащить – но сумке бы пришел конец. Сумку было жалко.

Я вытюкивал эти чертовы гвозди до сумерек. Несколько раз попал по пальцам, выбил щербины в каменном полу, исколол все руки. Но сделал! Поднапрягшись, я согнул полосы до размеров, позволяющих уместить их в мешок. Туда же отправились и цепь с бляшками. А сам я направился в конюшню. Лавка ювелира была уже закрыта – но мастер жил прямо на втором этаже, а я не ленивый, я по лестнице поднимусь.