Текст книги "Все мои лица (СИ)"
Автор книги: Юлия Шутова
Жанр:
Прочие детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)
И вот я сижу на остановке, жую кусок булки с колбасой, и надеюсь, что уже сегодня обниму свою подруженцию закадычную. А с неба несмело сыплет первый снег, холодный и чистый. Засыпает потихонечку серый асфальт. И от его пушистой чистоты становится радостно. Пусть укроет город, спрячет грязь. Пусть укроет мое прошлое. И начну я жизнь с чистого, белого, как снег, листа.
***
Я увидела её ещё из автобуса. Стою в дверях, смотрю через стекло – стайка девчонок и пацанов из ворот на улицу выпорхнула. И Машка. Её и со спины признать не трудно, шапку никогда не носит, кудри во все стороны, и снежком слегка припорошены. Еле дождалась, пока автобус затормозит, выскочила и бегом за ними.
– Машка! – ору. – Машка!
Она обернулась. Я пакетом с батоном над головой верчу:
– Это я, Ленка!
Она как подпрыгнет на месте, как завопит:
– Йу-ху! – клич боевой.
Своим что-то сказала и ко мне бегом, руки раскинув. Заграбастала меня, закружила. Слиплись мы, как две пельмешки. Тискает меня Машка, а у самой слезы брызгами:
– Ленка, мы ж тебя почти похоронили. А ты… А мы… А Броненосец…
И я чую – сейчас зареву, в носу щекочет, глаза жжёт. Шепчу, уткнувшись в тучку её волос:
– Живая я, живая…
Потом я ей всю свою опупею рассказала. Мы ко мне пошли. Не на улице же, не в общагу же к ней. Машка по квартире прошлась: «Ух ты, шикарно устроилась, подруга». Шикарно-то шикарно, а ни документов у меня нет, ни телефона. С чего жизу начинать, не представляю.
– Дак чего ты, – Машка в кресло уселась с чашкой чая, – иди к директрисе. Она тебе и документы отдаст, и в школу устроит. Заканчивать же надо. Она, знаешь, как ты пропала, всю полицию на уши поставила. Искали, опрашивали всех. Этого твоего мудилу тоже расспрашивали. Он ещё в детдом приходил.
– Кто приходил? Олег? – я аж похолодела. – Зачем?
– Ну как же. Переживал очень. Ну в смысле, вид делал. Убедительно, кстати. С Броненосцем разговаривал, со мной.
– А с тобой о чём? – представлять, что кукольник сидел рядом с Машкой, участливо расспрашивал её о нашей дружбе, может за руку брал сочувственно, было противно.
– Да не о чём вроде. Так. Знаешь, он, наверно, хотел знать, чего там следаки нарыли, не тянется ли к нему ниточка. Я так думаю.
Пораскинув мозгами, я решила, что, пожалуй, в детдом не пойду. Там он меня сразу сцапает. Броненосец сболтнет, или он кого-нибудь следить поставит, и меня вычислят. Я дома останусь. Черт с ней, со школой. Деньги у меня есть, фонд там какой-то на карточку переводит. Проживу.
– Переезжай, – говорю, – ко мне. Тут места сколько хочешь. Я в родительской спальне буду жить, а ты хоть в моей, хоть в гостевой.
– Ну не знаю, – Машка жевала последний бутер, – место в общаге пропадет. Давай, я лучше буду у тебя ночевать. Иногда. Хошь, сегодня останусь. Только не проспать бы завтра.
Потом подруга повела меня покупать телефон. Ясное дело, на неё симку оформили. Нашли банкомат, посмотрели сколько денег у меня на карточке. По нашим понятиям, было дофига. Жизнь засверкала новогодней гирляндой. Мы прошлись по магазинам, купили какие-то тряпки мне и пижаму с тапками для Машки, ну чтоб ей было во что переодеться у меня. Совершили набег на универсам и с пакетами, полными вкусняшек, вернулись домой.
Это был самый прекрасный вечер в моей жизни за последние сколько(?) – шесть(?) семь(?) месяцев. Сколько бы ни прошло с момента, как я села к лихому джигиту в машину, а всё же кошмар закончился.
Следующие вечера, да и дни с утрами до кучи, тоже были прекрасны. Я спала, сколько хотела, читала книги, валяясь в большой родительской, а теперь моей собственной кровати, смотрела киношки по планшету. Да, купила себе окно в мир побольше, чем мобильник. Вообще, первые две недели я с упоением ходила по магазинам. Особенно по шмоточным. Не столько покупала, сколько рассматривала, примеряла. Нет я не просто натягивала на себя очередные джинсики, платья или блузочки. Стоя в узкой кабинке, вертясь перед зеркалом, я примеряла новую жизнь.
А снег, разогнавшись, падал и падал каждый день, прятал несовершенства города под плотной чистой пеленой. И город становился новым, незнакомым, сказочным. Я осваивала его, заходила в маленькие кафешки, садилась у стойки и разговаривала с девушкой или парнем, с тем, кто готовил мне вкуснейший капучино. Бродила по торговому центру, удивляясь размаху пустого, искрящегося светом пространства. Терялась между завешанными шубами стойками, как в пушистом лесу. Выныривала оттуда, чтобы тут же пропасть в парфюмерном отделе среди девчачьих сокровищ, всех этих блестящих баночек, тюбиков, карандашиков, кисточек, теней, туши, румян. Возвращаясь домой, я обязательно заходила в петит узбек. Мой ритуал.
«Как ваши дела, Рустам?» – этот вопрос, как ключик, открывал нашу беседу. Он рассказывал о том, что были гости, и жена приготовила сказочный плов, с настоящим кунжутным маслом, что дети опять в соплях, откуда только эта зараза берется, что у тачки совсем не тянет движок, и пора брать новую, иначе ремонты вконец разорят его. Я тоже что-то говорила. Прочитанная книга, фильм, виденный накануне, всё шло в дело. Мне необходимо было разговаривать с людьми. Чтобы чувствовать себя настоящей – накапливать свою личную историю, ощущать собственную материальность, тяжелеть, плотнее стоять на земле.
По ночам мне снились куклы. Вроде в примерочной кабинке верчусь между зеркалами в сногсшибательном платье. И вдруг вижу, что отражения застыли и смотрят на меня. Это не отражения, это они, барби из кукольного дома. Они выходят из зеркал, окружают. Их вовсе не шестеро, больше. Кабинка теряет стены, пространство обретает бесконечность. И вся бесконечность заполнена куклами, синее платье в пол, разноцветные прически. Они подхватывают меня, уносят, как волна в отлив.
Я – одна из них.
Я – они.
***
Новый год мы встретили с Африкой вдвоем. Для меня других вариантов не было. А для неё? Наверняка, у Машки уже была компания, но она опять, как в детстве, дарила мне себя, преподносила на тарелочке. И я пользовалась. Даже не стала спрашивать, были ли у неё свои планы. Мы поставили елку, украсили её игрушками из большой коробки, что хранилась в чулане за моей детской комнатой, купили торт, кока-колы и шампанского. Чем не праздничный стол? Когда президент из телевизора перечислил все, чего ждал от нас в следующем году, и пробумкали экранные куранты, мы вынеслись на улицу с хлопушками, петардами и бенгальскими огнями. Поорали, повалялись в снегу и пошли в Машкину общагу.
Я все-таки смилостивилась, решила, пусть она будет со своими. И я с ними. Мы опять что-то пили, ели, шатались по неспящему городу, теперь уже толпой. Я перезнакомилась со всеми. Но к утру не помнила, кто есть кто, и вообще, чем мы вчера занимались. Очнулась я в общежитской коечке с Африкой в обнимку далеко за полдень. С раскалывающейся башкой и абсолютным счастьем в сердце.
Нет, одного парнишку я запомнила. Еще бы, это был не просто какой-то там Машкин однокурсник или сосед по общаге, это был её парень. Звали его Борькой. Но не Борисом. Полное имя этого высокого, как каланча, несколько нескладного парня было Боромир. Родители его по молодости были толкинутыми на всю голову, они и познакомились на игрищах: будущая мать бегала Галадриэлью в занавеске, а будущий папаша махал мечом. Но он, хотя бы, сохранял принадлежность к человеческой расе. Когда дошло дело до выбора имени наследнику, они чуть не передрались: мамаша видела своего отпрыска не иначе как Элендилом, но отец упёрся – имя должно быть человечьим. В результате написали несколько имен на бумажках и сунули в чепчик. Жребий решил, быть сыну Боромиром. Я считаю, повезло: звучит, вполне себе. Даже по-славянски, вроде. Хуже, если б пришлось жить Арагорном или Брандиром каким-нибудь. Представляете, Арагорн Васильевич Тятин?
Почему Машка выбрала Борьку Тятина, мне было не понять. Ничего особо привлекательного в нём не было. Парень как парень. Обыкновенный. Вот Машка необыкновенная: как стрельнет своими глазами африканскими, шрапнелью из-под густых ресниц, так парни снопами к её ногам и валятся. Но уж видно, её саму осколками накрыло – влюбилась в Тятина.
Иной раз Африка добавляла меня к их с Борькой совместным выходам. В киношку и в кафешку – пойти в торговый центр, посидеть в фудкорте с теремковыми блинчиками или жареными куриными ногами с картошкой фри, поболтать о том о сём, потом посмотреть какой-нибудь очередной марвел. Жвачка, конечно, но что дают, то и смотрим.
Я думала, это было начало моей новой жизни. Но это оказалась лишь передышка.
Глава 7
Воспитанник детского дома обязан: …быть ответственным за свою жизнь и здоровье других граждан… (Правила внутреннего распорядка для воспитанников детского дома).
Обычный зимний вечер. Мы сходили в кино и расстались, Машка с Борькой порулили в общагу, а я домой. По дороге заглянула в «петит узбек». Сгущенки купить к чаю.
– Как ваши дела, Рустам?
Всплескивает большими руками:
– Работать никто не хочет. Поставил племянника продавцом, на третий день ушёл. Спасибо, мол, дядя Рустам, но это не для меня. А что для него? В телеграме весь день чатиться?
– А вы, Рустам, меня на работу возьмите. Я, конечно, не умею, но научусь, честно.
Сказала в шутку и тут же подумала, а правда, почему бы не работать продавщицей, сколько можно дома сидеть. Рустам меня и без паспорта взял бы, наверно. Тот смеется, посверкивает рафинадом зубов:
– Я строгий. Ругаться буду. Ты, Лена, сто раз подумай.
Тоже улыбаюсь:
– Я подумаю.
Прошла мимо манекенов в шубках, едва намеченные лица безглазо пялились сквозь витрину. Привычно подняла глаза ко второму этажу – в одном окне светился маленький жёлтый огонёк – уходя, я оставляла на подоконнике ночник-сову. Чтобы чувствовать, что дом ждёт меня. Свернула в арку, ведущую во двор. Повернула ключ в замке. И тут же кто-то толкнул меня в спину, так резко, что я влетела в прихожую выпущенным из пращи камнем. Рухнула плечом на ступеньки лестницы. Дверь сзади захлопнулась. Развернулась и чуть не заорала. Не заорала, потому что перехватило горло, и крик застрял в нём рыбьей костью. Олег! Лицо перекошено злобной гримасой. Наверно, он считал, что это улыбка.
– Сбежать от меня вздумала?! Не вышло, Эвелина, не вышло. Ты не сможешь от меня уйти.
Бросился на меня. Рефлекторно махнула свалившейся с плеча торбой. Как от мухи отмахнулась. И въехала ему в лоб банкой сгущенки. Он тормознул, схватился за лоб. Я кинулась вверх. Рык обманутого зверя за спиной. Далеко не убежала. Схватил за капюшон, потянул к себе. Сунула кулаком, не глядя, по его щеке потекла кровь. Ключ! Он все ещё зажат у меня в кулаке, и конец его торчит между пальцами. Ключ рассадил его лицо. Нет, страшную морду, оскаленную, готовую загрызть меня. Боль и кровь на мгновение остановили хищника. Схватился за щеку. Зашипел, уставившись на свои окровавленные пальцы. Бежать! Бежать, пока не очнулся. Бросилась в глубь квартиры, мимо своей детской, в чуланчик. Там был черный ход. Тяжелая старинная дверь, перекрытая засовом. Никаких замков, только засов. Куда вёл ход, я не знала. Снаружи открыть было невозможно. Только выход. Мой единственный выход. В детстве мне строго-настрого было запрещено открывать засов, да у меня и сил бы не хватило. Это были ворота, ведущие в замок принца или в пещеру дракона, смотря во что я играла. Теперь это был путь к свободе.
Скатившись по лестнице, оказалась в подсобке магазина – полки с пакетами и коробками, вешалки, еще какая-то хурда – не разглядывала. Вынеслась в зал, оттуда на улицу. Удивленные взгляды продавщиц шлейфом.
Я бежала, сворачивая на каждом углу, влево, вправо, снова влево. Подворотнями и дворами. Не оставаться долго на одной прямой. Через полчаса, запыхавшись, исцарапав горло судорожными вдохами, застыла в каком-то дворике между старых пятиэтажек у помойки. Сил больше не было. Присела за контейнер. Сердце колотилось, за квартал слышно. Никто не гнался за мной. Я все-таки опять сбежала. Твоя Эвелина сдрыснула, козлина. Не догонишь!
Но какая я все-таки дура. Идиотка. Дебилка конченная. Почему я решила, что он не узнает мой адрес?! Это же так просто, а мне даже в голову не пришло. Расслабилась: я дома. Счастье. Вот и досидела, дождалась. И куда мне теперь? К Машке в общагу? Но и её адрес он найдет без труда. Броненосец скажет. А может Африка и сама говорила, он же приходил к ней.
Я сидела в вонючем углу за помойными баками и соображала, как быть. Надо сосредоточится. Постепенно холод проникал под куртку, пот, стекавший по спине, замерзал. Это путало мысли. В результате я не придумала ничего и просто позвонила Африке, хорошо мобилка осталась в кармане, а не в сумке, что валяется теперь под лестницей брошенной квартиры.
Дожидалась её в крохотной кафешке. Села у сортира, так чтоб через окно было не разглядеть. Грела руки кружкой капучино. Поглядывала из-под надвинутого капюшона на дверь. Ёрзала. Все еще тряслась от пережитого ужаса. Африка влетела лохматой кометой. Заозиралась. Кинулась ко мне. Села, загородив от остального пространства.
– Ну?!
– Что ну-то? Выследил меня, паскуда. Куда теперь? Без документов далеко не уедешь. Надо было сразу к Броненосцу заявиться, отметиться: вот она я. Директриса бы мне документы отдала. И валить из города нахрен. В Москву, например. Там потеряться просто. А я, коза дебильная, раскисла. Вместо мозгов – кисель. Я дома! Красотень!
Машка погладила мою руку:
– Пошли пока ко мне, там что-нибудь придумаем.
Я замотала башкой:
– Африка, ты тоже идиотка? Он же знает, что у меня есть только ты. Он уже, поди, у общаги ошивается. Ждет. Ты ему свой адрес давала?
Пожимает плечами:
– Не помню. Может и давала. Внутрь-то он не полезет. А ты будешь там сидеть, наружу не высовываться.
– И долго? Пока вахтерша или комендант меня не рассекретит и не погонит метлой под зад. Не, не вариант.
Машка задумалась. Я заказала ещё пару кружек капучино. Себе и подруге. Куда мне теперь торопиться. Могу тут до закрытия кофеёк распивать. Так мы и сидели молча. Африка что-то перебирала в мозгу, хмурилась, иногда качала кудлатой своей гривой: отметала негодящие варианты моего спасения. А я, переложив свои проблемы на Машкины плечи, просто потухла, перегорела, как лампочка. Ни одной мысли в пустой голове.
Входили и выходили люди, внося короткие волны холода, мигала гирлянда в окошке, окрашивая наружный мир радужными сполохами, хлопья снега за стеклом опускались разноцветными парашютиками.
Я почти уснула над остывшим кофе, когда Африка толкнула меня кулаком в плечо:
– Слушай, ты мне про Рустама рассказывала. Надо к нему пойти.
– К петит узбеку? Зачем? Он-то тут при каких делах?
Подруга развела руками:
– А к кому? Это единственный твой знакомый кроме меня. Давай пошли, – она глянула на экран смартфона, – не закрылся ещё, наверно.
На двери магазинчика болталось «Закрыто», но Рустам был внутри, разбирал какие-то коробки. Я постучала по стеклу.
Высунулся в приоткрытую дверь:
– Я уже кассу закрыл. Чего хотели-то?
– Рустам, пустите нас. Нам поговорить… – что ещё добавить, мне не пришло в голову.
Но вид у меня был, вероятно, вздрюченный. Рустам пропустил нас внутрь, запер дверь и спросил:
– Случилось чего?
Я кивнула. Но объяснить внятно всю ситуёвину не могла. Откуда разматывать клубок? От кукольного заповедника? От аварии? От моего попадалова в детдом? Пока я дергала за обрывки нитей в своей памяти, Африка выступила вперёд, как всегда, выруливая мою жизнь на новый поворот.
– Рустам, меня Машей зовут, – улыбнулась она сахарно, – я Ленкина подруга. Тут такое дело. У Ленки парень. Ну, вроде бы нормальный был. Ну, мы думали, нормальный. Не пьёт, книжки читает, умный. А оказалось, нарик. Я вот читала, что наркоманы, очень стараются выглядеть нормальными. Типа, общительные, весёлые, всё такое. Типа, им с людьми интересно. А на самом деле, они только про свою ханку, или что там у них, думают. Ну, про дозу. Вот и этот очень здорово притворялся. А тут нагрузился наркотой и на Ленку с ножом кинулся. Она еле вырвалась. Теперь домой прийти не может. Он там. А ко мне нельзя. Я в общаге живу. И этот козлина, ну Ленкин, в смысле, он в курсе, где общага. А Лена никого кроме вас в городе не знает. У неё друзей больше нет. В общем, помогите, Рустам, спрячьте Лену где-нибудь. Хоть на пару ночей.
Африка продолжала улыбаться, округлив просительно свои черносливовые глаза. И руки к груди прижала. Вот прямо, кот из «Шрека»: пожалуйста, пожалуйста, пожа-а-алуйста… Из её слов получалось, что Рустам – мой друг. Может, это и сработало? Мужчина друга в беде не бросит. Если настоящий.
– Онасини скей, – покрутил он головой, – вот беда…
Помолчал. А я думала: «Что беда?» То, что я навязалась ему или то, что со мной случилось? В Машкиной версии. Если ему настоящую историю вывалить, что б он сказал? Онасини скей?
– Ну поехали.
Машка подхватилась:
– Я с вами. Ленку провожу. Я же должна… Ну в смысле…
Договаривать: «Знать, куда вы её денете», – не стала, постеснялась.
Ехали мы долго, уже и город нормальный кончился, частный сектор пошёл – заборы, редкие фонари, лай собак. Свою старенькую шкоду Рустам остановил у деревянных ворот неразличимого в темноте цвета. За воротами оказался большой старый дом: мелкая расстекловка подсвеченной изнутри веранды, три ступеньки без перил, едва видимый дым над трубой. В углу двора темнели сараи.
– Заходите.
Открыв дверь, он что-то крикнул не по-русски, и в сени вывалили ребятишки. Пара мелких глазастых черноголовых пацанов и девочка постарше, русая, с косичкой. За ними выкатилась, другого слова и не подберешь, маленькая кругленькая, сильно беременная женщина в пестром узбекском платье.
– Папа! – девчонка первой повисла у Рустама на шее, мальчишкам достались отцовы колени, выше не дотянуться.
Женщина спросила что-то, поведя глазами в нашу сторону. Рустам что-то ответил, добавив в конце по-русски:
– Поживёт у нас.
Женщина кивнула, протянула нам с Машкой обе руки:
– Мамлякат, – улыбнулась. – Это моё имя. Проходите.
Потом мы ели плов. Потом Рустам отвез Машку. Она отзвонилась, добравшись до общаги: «Нет, этого твоего не видела. Рустам из машины не выходил. Так что всё хоккей, не очкуй, подруга».
Через три дня я уже работала у Рустама. Сначала разбирала товар в подсобке, потом встала за прилавок. Не в том магазинчике, что возле моего дома. Совсем в другом районе. Хозяйничала там Мамлякат, но ей на седьмом месяце было тяжело, так что мои руки пришлись в пору. Жила я в одной комнате с Веркой, той русой девочкой, дочерью Рустама от русской бабы, что в результате бросила и его, и своего ребёнка, нашла себе побогаче, чем петит узбек. Верка, серьёзная и ответственная, взяла меня под свое крыло, так же, как и младших единокровных братьев. «Когда папа и мама Мамля уходят, я старшая в доме, – говорила семилетняя хозяйка, хмуря светлые бровки, – на мне и дети, и зверьё». Зверьём она называла кур, жившего в будке пса Шурика и пёструю безымянную кошку, предпочитавшую жить на чердаке и спускавшуюся только к миске с кормом.
Через пару месяцев в нашем доме… Чуете, как быстро я привыкаю? Вот уже и Рустамова изба, в которой я и оказалась-то случайно, стала для меня домом. И не просто, а нашим. То есть и моим. Какая-то кошачья приспособляемость. Обошла по периметру, и всё – это мой дом. Ну да не важно. В конце февраля в доме появился младенец: Мамлякат родила мужу еще одного мальчика, такого же крепенького, с глазками-маслинами и чёрными волосиками, как и два его старших брата. Забот прибавилось у всех. Но Верка, безусловно, считала, что только у неё.
Правда, очень скоро, подопечных у Верки убавилось.
Я попалась.
Мы с Африкой попались.
Хищник, идущий за мной по пятам, был хитрее нас, двух глупых гусынь. Выследил.
Машка забежала за мной, когда я закрывала свою лавочку. Мы и десяти метров не прошли, как рядом тормознул какой-то фургончик. Дверь на боку отъехала, выскочили два амбала в балаклавах и бодренько затолкали нас в кузов, отобрав сумки. Мы и вякнуть не успели, как оказались в железном коробе, в темноте. Машина тронулась. Конечно, мы орали, долбили ногами в стены, вдруг кто услышит, догадается, что тут что-то неладно, в полицию звякнет. Но даже если и так, сколько это займет времени? А нас уже везут куда-то. Куда? В кукольный заповедник, куда ещё. В этом я была уверена.
Фургон остановился. Дверь отъехала. Мы с Африкой вцепились друг в друга. Но мужики с чёрными масками вместо лиц, растащили нас в стороны. Один держал меня, второй поволок Машку наружу. Она верещала и выворачивалась. Он ударил её два раза, и Машка обмякла у него на руках. Оттащив её с обочины, швырнул в кювет. Она упала лицом вниз, а этот вытащил пистолет с длинным дулом и выстрелил.
Выстрелил ей в голову.
Они убили Африку! Мою Африку! Я заревела взбешённой медведицей. Откуда силы взялись, не знаю, но я оттолкнула державшего меня мужика и выпрыгнула из машины. Кто-то обхватил меня сзади. В шею клюнуло жало.
Мир перевернулся и потух.
