Текст книги "Все мои лица (СИ)"
Автор книги: Юлия Шутова
Жанр:
Прочие детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)
Вдохнула густой терпкий запах, с какой-то прелой, кружащей голову нотой. Машина тронулась.
Что было потом, я так и не смогла вспомнить.
Темнота.
Глава 4
Воспитанникам детского дома запрещается: … уходить без разрешения педагогов из детского дома, самовольно покидать его территорию. (Правила внутреннего распорядка для воспитанников детского дома).
Пробуждение. Постепенное обретение себя. Потом окружающего мира. Собирание пазла. Тяжесть одеяла на спине. Нос в мякоти подушки. Руки – одной прохладно, она вылезла из постельной берлоги, другой жарко, она придавлена грудью. Грудь голая. Почему? Я никогда не сплю голышом. Откуда взяться такой привычке, когда всё время, даже ночью, не остаешься одна?
Одна? Я не одна в постели! Поэтому одеяло такое тяжёлое. На моей спине чья-то рука. Порыв – вскочить, вырваться, убежать. Но даже не открываю глаз. Продолжаю собирать кусочки. Воспоминания. Помню ли я хоть что-то?
Подношу букет к самому лицу… Пустота…
Нет-нет, там что-то брезжит. Руки, объятия. Я обнимаю… Кого? Поцелуи. Пальцы бегают по моему телу, как по клавишам рояля. Чьи? Снимают с меня одежду, скользят по коже. От этого мурашки. Что дальше? Не разобрать. Туман, плотный и почему-то бордовый. Багровый. Как розы. Розы? Лепестки сыплются, падают мне на грудь, на живот. Они бархатистые и тёплые, даже жаркие. Жгутся. Становится горячо в животе. Может быть лепестки проникли и туда?
Бред.
Пора открыть глаза. Я знаю, кого увижу.
Лицо Олега рядом на подушке. Полуулыбка.
– Привет, – голос у него совсем не заспанный, значит, не спал, ждал, пока я проснусь.
Значит, я с ним. Я даже хотеть этого не смела. А он… Значит, он любит меня. Жаль только, я не помню, как это было. Наверно, хорошо, раз он так нежно и спокойно смотрит.
Губы мои сами расползаются в улыбке:
– Привет.
Тянусь к нему, прижимаюсь тесно. Чмокает меня в ухо:
– Давай вставать. Мне на работу. Завтраком тебя накормлю.
Душ, рубашка Олега, высокий табурет, тарелка с яичницей перед носом. Он сидит напротив за столом-стойкой, отгораживающим кухонный угол. Вся Олегова квартирка – небольшая студия, где самое главное место занимает кровать с высоким и мягким, как диванная спинка, изголовьем. Бельё на кровати бордовое, как мой вчерашний букет. Где он, кстати?
– В машине, наверно, забыли, мы вчера очень торопились с тобой. Разве не помнишь?
Не помню. Но говорить об этом не хочу, а то подумает, что я недоделанная.
– Олег, а мы, вообще, где?
Теперь шторы раздернуты, и между ними, как картина в мягкой раме, за стеклом окна – осенний что(?) лес(?) парк(?) Рыжие клёны, лохматые, как большие собаки. Трясут листьями, трутся друг о друга. Красиво. Они стоят плотно, и что за ними, не видно.
– Сиротино. Новый поселок из коттеджей и таунхаусов. Наш дом на четыре квартиры, две нормальные и две студии.
Название поселка мне ничего не говорит. Только то, что это загород.
– На вот, – Олег кладёт перед моей тарелкой маленькую белую пилюльку, – то, что тебе в клинике давали. Курс еще не закончен.
– Там вроде жёлтые были.
– Тут доза уже поменьше. И на улицу без меня не выходи. Тебе пока перепады температур и влажность противопоказаны. Это я, как твой лечащий врач, говорю. Так что поскучай, ладненько? Книжку почитай.
– А телик? – что-то его я не заметила.
– У меня нет. Нечего на зомбоящик жизнь тратить. На стеллаже планшет лежит, в него киношки хорошие закачаны, можешь смотреть. Всё, я побежал. Приду непоздно.
Жду Олега. Смотрю кино. Смотрю в окно. Как-то путанно всё. Вроде, музыка звучит негромко. Голоса. Машка говорит: «Ну что, Ленка, ты теперь красава? Довольна? Хочешь конфетку? Хочешь замуж?» «Все-е-е пое-е-ели?!» – откуда-то издалека. Качаются кленовые ветки, трясут жёлтыми ладошками. Прямо перед моим лицом. Тянутся. Растопырили острые пальцы. Того и гляди исцарапают, соскребут тонкую плёночку. Страшно. Закрываюсь руками. Прячусь подальше от окна, за кроватью. Но они лезут. Стекла в окне нет. Машка смеется: «Дура! Мы тебя найдем!» Не найдут. Я вас не вижу. И вы меня не видите. Я хитрая. Стащила покрывало с кровати и на голову накинула – нет меня.
– Как дела? Как день провела? – Олег спрашивает.
А что ему ответить? Кино смотрела. Какое? Не помню. Что-то про лес, осень… Там ещё девушка была в лесу. Она чего-то боялась. Не помню. Убегала, пряталась. От кого? Не помню.
– Хорошо. Только скучала.
– По мне скучала? – обнимает меня.
От него пахнет холодом, улицей, прелыми листьями. Наверно, это такой одеколон, я не знаю. Запах такой – тревожащий, что ли.
– Ужином сейчас тебя накормлю. Ты сама-то ела что-нибудь?
Ела ли я? Пытаюсь сообразить.
– Да, я чай пила, – вижу вазочку с печеньем на кухонной стойке, – с печенюшками.
Олег возится, вытаскивает из пакета какие-то упаковки, звякают тарелки, струя воды из крана ударяет в дно кастрюли. А мне и в голову не пришло приготовить что-то. Мой мужчина, нет не так, мой любимый приходит с работы, а я на кровати валяюсь барыней. Правда, готовить я не умею. Но попробовать-то могла бы. Хоть картошку сварить. Или яичницу. Это все уметь должны. А я даже к холодильнику не подошла. Идиотка. Мне нестерпимо стыдно. Даже щекам жарко стало. Надо как-то извиниться, оправдаться, сказать хоть что-то.
– Олег, я…
Не успеваю.
– Все, давай садись. Буду тебя кормить.
Остается только влезть на высокий табурет, пододвинуть к себе тарелку. Что-то вкусное. Наверно. Стыд мешает чувствовать вкус. Олег что-то рассказывает, дирижируя вилкой, но я плохо слышу. Стыд глушит звук.
Белая пилюлька на блюдечке.
Ночь. Тёмные волны простыни. Взлетают и опадают. Раскачивают вверх-вниз, вверх-вниз… Взлетаю и падаю… Качели. Олег… Руки – чуткие, сильные, кожа – тёплая, волоски на груди под моей ладонью – щекотно. Он наваливается на меня, а я совсем не чувствую его веса, он лёгкий, я сильная. Я раскачиваю его, я – колыбель. Резкий выверт – весь мир, сотканный из бордовых теней, всколыхнувшись, перевернулся. И я превратилась в наездницу. Мчусь. Разгоняю своего коня. Быстрей, быстрей. Единый ритм. На полном скаку вылетаем за пределы мира. И взрываемся.
Теперь я знаю, как это бывает. И я запомню. Запомню, как постепенно наливалось желанием моё тело, как становились бесстыдными мои руки, как блуждали они, отыскивая самые сокровенные места. И всё, что оказывалось в моих ладонях, теряло свои имена, те дурацкие названия, которые прикрепили к ним люди, становилось моим. Безраздельно и навсегда.
Утро. Завтрак. Белая пилюлька.
Ждать Олега.
***
За окном облетают клёны. Скоро совсем разденутся, выставят чёрные тела и руки на всеобщее обозрение. Хотя, кому их тут обозревать кроме меня. Пространство стало прозрачней, и теперь видно, что за стволами прячутся качели. Самая запростяцкая конструкция – доска, подвешенная на верёвках. Верёвки просто перекинуты через перекладину. На доске – рыжие листья.
Пришла Машка.
– Ты чего сидишь-то, Ленка?
– А что?
– Дак, в школу же опаздываем. Быстрей давай!
Как я могла забыть?! Что-то я в последнее время с памятью совсем не дружу. Накинув куртец, выбегаю вслед за подругой. Черт, я ж прямо в пижаме кинулась! Пижамка у меня новая, серая, с мордами мопсов. Они как будто карандашом простым нарисованы, серые на сером. Стильно. Это не моя пижамка, я её в шкафу нашла.
И там ещё платья красивые были, новые, с бирочками магазинными. Два. Одно белое, открытое, все наружу – плечи, руки. Второе чёрное, глухое, от высокого ворота, обтягивающего шею, до самого пола, юбка широкая и шуршит, когда ходишь. Неудобное. Это Олег мне купил. Ему нравится, приходит домой, возится с ужином, а мне говорит: «Сегодня белое», или «Сегодня чёрное». Ритуал такой. Я не спорю. Пусть.
Выскочила:
– Ой, я не оделась!
А Машка рукой махнула:
– Ерунда, никто не заметит.
Правда, никто не обратил внимания. Даже не на пижаму, на меня. Проходят мимо, даже не здороваются.
Была контрольная по алгебре. Сижу, ничего не понимаю. Читаю задачу, читаю, в голове пустота. Что-то пишу в тетради, путаюсь, зачёркиваю, чуть не плачу. Звонок. Математичка, а она нынче чего-то вырядилась в тёмно-красное платье, и перчатки кружевные на руках, идет по классу тетради собирает. А мимо моей парты прошла. Будто меня и нет. И тетрадь не взяла. Вот и хорошо.
Я вечером Олегу рассказываю, жалуюсь, что в школе меня не замечают. Он говорит:
– Ничего страшного, просто отвыкли от тебя.
Киваю:
–Наверно. Только Машка со мной, как раньше, разговаривает.
– Машка? – Олег хмурит брови, пытаясь уяснить, кто это. – Такая стриженая? В больницу к тебе приходила. Или с косичками, рыжая в веснушках?
– Да ну, – смеюсь.
Если б он Машку увидел, запомнил бы.
– Что ты, Олег. Машка – красавица. У неё голова, как гнездо, в мелких чёрных кучеряшках. Она смуглая такая. И глазища на пол-лица.
Ужин. Белая пилюлька. Ночь – страсть, восторг, сладкая гибель мира.
Утро. Белая пилюлька. Машка:
– Пойдем гулять?
Выходим в парк. Мокрые листья под ногами. Качели среди голых кленов.
– Маш, садись, покачаю.
Зацепилась за что-то, сломала ноготь. Блин!
– Почему у тебя такие длинные ногти? – Машка рассматривает мои пальцы.
Я тоже смотрю на них. Ногти длинные, отросли. Как они могли отрасти за три дня? Я ведь три дня здесь, в этом, как его, Сиротине. Или четыре? Пытаюсь собраться с мыслями. Три? Четыре? Сколько? Мои ногти считают, что не меньше месяца.
Сижу на полу возле кровати, за окном дождик. Он смывает остатки золотой осени, серой краской мажет опавшие листья. Заливает качели, стекает в лужицу под висящей на верёвках доской. Между стволами мокрой рыбьей чешуей серебрится забор из гофрированной жести.
– Маш?
Ее здесь нет. И не было никогда. И на улицу мне нельзя выходить. Я и не выхожу.
Олег. Ужин. Белая пилюлька. Прячу ее за щекой, не глотаю.
Выхожу в туалет. Куда её? В унитаз нельзя, всплывет. Вытаскиваю из косметички маленькую пудреницу, Машкин подарок. Вытряхиваю пудру под струю в раковину. Открываю пилюльку и высыпаю содержимое, белый порошок, в пудреницу. Придавить спонжиком, захлопнуть, засунуть в косметичку. А пустую шкурку? Проглотить.
Туда же, в пудреницу отправилась утренняя порция.
День длинный. Болит голова и ломит тело, шевелиться не хочется. Все ясно, мозг требует белую пилюлю, привык. Олег подсадил меня на какую-то хрень.
Зачем?
Чтобы я ему давала? Да я бы и так с дорогой душой. Я в него ещё в клинике втрескалась. Ему свистнуть – собачонкой бы за ним побежала, наплевав на всё. Он для меня, как бог, создатель. Он меня из уродливого булыжника выточил. И сам влюбился в своё творение. Я такой фильм видела, там ещё главная героиня всё пела: «It’s rain in Spain». Наверно, боялся, что я не буду с ним, струшу, закроюсь. А я буду. Только без этой белой хрени. Хочу сознательно. Я же люблю его.
***
Пить очень хочется. Вода прямо из-под крана, ничего вкуснее не помню. К вечеру я почти оклемалась. Наконец, рассмотрела комнату, где я живу уже месяц. До этого я словно плавала в мутной жиже. Какого цвета стены, спроси, не скажу. А они светлые, сероватые, зеленоватые, не знаю, как назвать цвет. Даже не цвет, оттенок. Шторы тяжелые, бордовые, свет, что льется в окно, тонет в них, пытается удержаться, но блики, скользнув по поверхности, тут же гаснут.
На второй день страшно хотелось лопать. Жевать. И глотать. Можно сразу глотать, не жуя. Большими кусками. Холодильник – колбаса, сыр. Отрезать потолще и на кусок хлеба. И чаю. Хотелось супа и котлет, как в столовке. Но этого я не умею. Кажется, я сметелила полхолодильника. Сидела на кухне и лопала. Хотела кофе сделать, но не поняла, как с кофеваркой бороться – кнопочки, кнопочки… Потыркала в них, машина поурчала, но в чашку ни капли не упало. Ну её. С электрочайником-то я управлюсь. Пошарила по ящикам, нашла упаковку пакетиков Липтона. Сойдет. Кухня у Олега крохотная, метра два длиной, раковина да панель электроплиты, навесные ящики. Все серое, отливает металлом. Стильно. Но мне не до рассматривания красоты, мне бы налопаться побыстрее.
Три дня я отгружала белый порошок в пудреницу, заглатывая пустые облатки. Сколько порций накопилось? Пять или шесть. Дно в пудренице уже не проглядывало. Порошок совсем не имел вкуса, я лизнула.
На четвертый день Олег все понял. Ну, что я не жру его пилюли.
– Ты не принимаешь лекарство. – резко и в лоб, не вопрос, утверждение.
Если бы это был детдом, я бы уперлась: принимаю, заглатываю, как сказано, ничего не знаю, не докажешь. Но с Олегом другое дело. Да и смысл врать, он же человек от медицины, сам все видит.
– Не принимаю.
– И куда ты их?
А вот тут правды от меня не допросишься, не то воспитание.
– В унитаз смываю.
Серьёзное лицо. Глаза темнеют:
– Ты не должна была так поступать. Возможны осложнения.
– Какие осложнения, Олег? – я вспыхиваю сухим хворостом. – Ты накачивал меня какой-то дрянью. Барбитуратами? Наркотой? Зачем? Я не понимаю. Ведь я… Разве нам… Без этого было никак? А я не хочу… Эта муть выедает мне мозг. Сколько времени я здесь? Для меня один бесконечный день. У меня глюки! – я путаюсь в словах, они выстреливают горячими искрами.
– Я твой лечащий врач, мне лучше знать, что тебе нужно, – он спокоен.
Он настолько спокоен, что мне становится не по себе. Будто я снова в клинике на осмотре. Разве это тот Олег, что готовил мне вечерами, слушал мои бредовые рассказы? Тот, перед кем я сидела на высоком кухонном табурете в белом или чёрном платье? Тот, с кем я плыла ночами сквозь бордовый постельный мрак, сквозь сжигающий жар страсти?
Я застыла. А он вдруг рассмеялся:
– Ну и ладно. Считай, я отменил этот препарат. Не думал, что такая побочка будет. Подберу что-нибудь полегче. Надень белое. Сегодня у нас на ужин креветки темпура и бургонское алиготе. Тебе понравится.
Мне понравилось. Я пыталась есть палочками. Креветки выскальзывали, шлёпались в тарелку. Это было смешно. Очень. Я хохотала. Потом креветки стали рыбками, виляя серебристыми хвостиками поплыли по бордовым волнам, по багровым водам. Эй, куда? Я с вами! Ныряю. Прямо с высокого табурета. И долго-долго лечу, раскинув руки. Где же вода? Когда она примет меня?
Долетела ли я до багровых волн?
Глава 5
Воспитанник детского дома должен: …чётко знать и строго выполнять режим дня, строго соблюдать правила общественного порядка вне детского дома… (Правила внутреннего распорядка для воспитанников детского дома).
Первый миг пробуждения часто бывает радостным. Правда же? Вот только что ты не существовал, и вдруг раз – вынырнул из небытия, раз – и включился в сознании яркий тёплый свет. Свет радости от того, что ты существуешь, хотя, ещё и не помнишь, кто ты. Во второе мгновенье прорезывается младенческим зубиком память. И лишь затем – ощущение окружающей реальности. Приходилось такое замечать? Эти мгновения так малы, так крохотны, что почти не различимы. По сравнению с ними секунда длинна и замедленна, как шаг черепахи по сравнению с неуловимым скачком кузнечика. Это корпускулы времени. Но как бы они не были коротки, это всё же разные моменты, отличные друг от друга.
В своё третье мгновение я поняла, что нахожусь не в студии Олега. Это была совсем другая постель. Подушка, вдавившаяся в ухо – другая. Одеяло, его вес, плотность и нешелковистость пододеяльника – другие.
ДРУГАЯ комната.
Но честно говоря, мне это было неважно. Ну вот в тот миг – неважно. Хотелось пить и пѝсать. Безумно. Наверно, этим меня и подкинуло на узенькой коечке меж незнакомых, крашенных розовато-жёлтой краской стен. Сортир искать не пришлось, крутанула головой и вот, пожалте, за приоткрытой белой дверью то, что нужно. Выскочив из тряпочной кучи, обнаружила на себе серенькую пижамку с мопсами. Справив нужду, похлебав из ладошек водопроводной влаги, поднимаю глаза – мама дорогая! У меня опять перемены!
Лицо за стеклом зеркала вроде моеё, я уж к нему привыкла, а вот причесончик прямо от стилиста. Я даже подергала, не парик ли. Вместо хвостика, из которого вечно лезут соломенные пряди, голову венчала аккуратная стрижка-каре густо-фиолетового цвета. И такого же чернильного цвета мои брови. Не скажу, что не понравилось. Картинная, нет, скорее фотографическая четкость черт. Грозовая фиолетовость волос оттеняла, нет, не так – ну какой глагол можно придумать от слова «фон» – фонила(?), короче, на её фоне лицо моё приобретало этакую законченную музейность что ли. Относится к нему, как к своей собственности, было трудно. Слишком красиво.
Теперь разобраться, что вокруг.
Если бы тогда я могла сравнивать, сказала бы, что это дешёвая гостиница. Самый эконом-евро-вариант. Кровать, тумбочка, стенной шкаф и санузел с горшком, раковиной и душем за прозрачной перегородочкой. Ещё в санузле напротив надумывального зеркала висела картина. Вернее, фотография, нет, репродукция в картинной псевдорезной с постёртой позолотой раме – девушка в старинном платье, длинном, оно волочилось за ней по полу, а она выступала из темноты. Но выступить ещё не успела, и лица не разглядеть. Красивая картинка. И почему место ей нашлось лишь в сортире? Если смотреть со стороны – девушка отражалась в зеркале, шла себе навстречу. Когда я, отпившись, подняла глаза, её было не видать. И моё отражение обрамляла рама, ну, отражение картинной рамы.
На тумбочке у кроватки стоял мой рюкзачок, тот самый с которым когда-то давным-давно, в прошлой или уже позапрошлой жизни вышла я из детдомовского мира. Первым делом сунулась проверить на месте ли косметичка. Она сразу прильнула к моей ладони, запущенной в нутро рюкзака. Нащупав на её дне выпуклость ключа, я несколько успокоилась – всё моё при мне, не обокрали. Открыла пудреницу, чуть отогнув край тонкого спонжа. Белый порошок – вот он.
На улице бибикнула машина, и я, открыв створку окна, выглянула. Ветер швырнул в щёку пригоршню холодной колючей мороси. Смотрела я со второго этажа. Внизу – выложенная плиткой площадка, прямо под окном – фургончик с серым, чуть провисшим посредине, тентом. В этом углублении скопилась вода. Из кузова парень тащит ящики и коробки, и все они исчезают где-то подо мной: наверно, заносятся в невидимые мне двери. Дальше парк: дорожки, фонари, подстриженные кусты с белыми точками ягод. Такие росли возле детдома. Детское развлечение, бросать их на асфальт и давить. Чпоканье ягод под подошвой – у кого громче, тот и выиграл. Дальше облысевшие осенние деревья. За ними ничего не разглядеть. Темно. То ли раннее утро, то ли вечер.
В комнате две белых двери, за одной в туалете я уже побывала, осталось разобраться со второй.
Заперта ли я? Почему не эта мысль пришла первой в мою голову? Или после полубессознательного существования в Олеговой клетке я и не ждала ничего другого?
Но ручка легко поддалась, и дверь открылась.
Коридор. Тишина. Ковровое покрытие скрадывает звук шагов. Справа в торце – окно. За ним всё тот же парк, тусклые блики редких фонарей на мокрых слоновьих шкурах деревьев. Слева лестница вниз. Одинаковые белые двери по стенам коридора. Четыре с моей стороны, четыре – напротив. Моя – крайняя от лестницы. Дергаю ручку соседней двери. Открыто. Такая же комната, только зеркальная, в моей сортир справа, здесь слева. Больше никаких отличий. В комнате никого. Открываю третью… четвертую… Перехожу к тем, что напротив. То же самое. Одинаковость и пустота. Последняя дверь заперта. И да, это единственная дверь, в которой к ручке прилагалась еще и замочная скважина.
Ладонь скользит по перилам, спускаюсь вниз. Что-то типа холла. Тоже как в гостинице. Для тех, кто понимает. Но тогда таких ассоциаций у меня не возникло.
– Добрый вечер, – низкий женский голос у меня за спиной.
Я аж присела от неожиданности и, резко повернувшись, вывалилась одной ногой из тапка, слегка подвернув лодыжку. Запрыгала, пытаясь не дать тапку сбежать. Тетка, оказавшаяся передо мной, больше всего напоминала шкаф. Простой такой, прямоугольный, без затей и выступающих белендрясов, с мужской стрижкой поверху. Что в плечах, то и в талии. И в бёдрах тоже. Шкаф был наряжен в розовое платье с короткими рукавами, плотно охватившими окорока рук. Поверх платья – кокетливый кружевной фартучек без лямок, приколотый к плоскости груди янтарной брошкой в виде муравья-гиганта.
Что-то подсказывало, что ни здороваться, ни задавать вопросы нет смысла. Первое не обязательно, а второе бесполезно.
– Девочки ужинают, я провожу, – прогудела розовая и, развернувшись, пошла прочь, полагая, что и я двинусь следом за фартучным бантом, колыхавшимся на её плоском заду.
У меня был выбор? Наверно, был. Взяла бы и не пошла. Но на слово «ужинают», живот сразу откликнулся и радостно заурчал. Сколько времени прошло с ужина, где креветки плясали кадриль, а в алиготе плескалась дурь? Сколько угодно. Время в этом странном Зазеркалье было своё и текло так, как ему вздумается.
Троль в кружевах прошел сквозь арку и шагнул в сторону. А я тихо сползла по стеночке. Ну, не в прямом смысле. Мысленно. Но рот открыла явственно. Сама почувствовала, как челюсть поехала вниз. Шесть девушек, подняв глаза, смотрят на меня.
Шесть близнецов.
Шесть одинаковых лиц.
Моих.
Они сидели поодиночке за маленькими столиками и молча ели. Подходя, я не слышала разговоров. Они были, как магазинные куклы. Одно лицо и разный цвет стрижек-каре. У крайней слева – ярко красный. У следующей – оранжевый. И всякие другие. Последний столик был пуст. Мой, я сразу это поняла.
Тумба в кружевах исчезла за грань моего зрения, звякала чем-то звонко-стеклянисто.
– Гля-кось, а вот и воскресенье. Давно не виделись.
Девушка с желтой, как осенняя листва, стрижкой смотрела на меня в упор. Потом чуть повернула голову, и взгляд ее переместился в сторону:
– Ну чё, девчата, отпуск усё, с понедельника в забой?
И вроде бы улыбалась. Или скалилась? Знаете, как бывает, когда просят улыбаться на камеру, а не охота, и просто растягиваешь губы, а в глазах никакой радости?
Тут они все повернули головы на красноголовую девчонку. Она одна была в каком-то растянутом свитере, остальные в трикотажных худи на подобие моей пижамки. Она куталась в свой свитер, проваливалась в высокий воротник по самый нос, тянула рукава, пряча внутрь ладони. Дёргала край левого рукава так, что он скрывал пальцы, потом дёргала правый рукав, но тогда левая ладонь оказывалась снаружи, и её снова приходилось прятать. Опять и опять.
Время застыло. Я сползала по стене… Красная куталась в свой свитер… Пять пар глаз… Что они делали? Смотрели? Уже тогда мне показалось, что они препарировали зрелище? Или я домыслила это позже?
Розовый столп с подносом возник посредине зависшей паузы.
– Сядь, поешь, – это безусловно мне.
«Все-е-е пое-е-ели…»
Я что-то жевала, не разбирая.
Девушки выходили из столовки. Красная не ушла, сидела, сжавшись, провалившись внутрь своего спасительного свитера.
***
Чуть позже в холле меня поймала жёлтая, та единственная, что озвучила мое появление в столовке. Потянула к диванчику у окна:
– Пошли. Посидим, поокаем. Вводные тебе дам. Типа, курс молодого бойца. Больше никто с тобой балаболить не будет.
Она вытащила из кармана пачку жвачки:
– Орбит будешь?
Я мотнула головой, не люблю эту гадость резиновую. Она развернула одну, сунула в рот, обёртку смяла и щелчком отправила в полет. Серебристый неровный шарик плюхнулся на самом видном месте. Но девушке было наплевать.
– Карочь, расклад такой, Воскресенье…
Я перебила:
– Меня Леной зовут.
Быть каким-то воскресеньем не климатило. Девица махнула рукой:
– М-м-м… Это всем по барабану, кем ты там была. Теперь ты Воскресенье. А я Среда. А эта… Ты, кстати, с ней не вздумай разговаривать, она придурочная, совсем кукухнутая. Ну, которая с красным хайром. Она Понедельник. Нас семь, – она помолчала и как-то посерьёзнела, вытащила изо рта жвачку, покатала её в пальцах и бросила на пол, – нас всегда семь. Понимаешь? Как трусы-неделька.
Смешное сравнение. Но девушке было не смешно, в её взгляде плавала тухлой рыбиной тоска, мутила серостью голубизну глаз. Мне хотелось спросить ее. Мне так много хотелось спросить. Вопросы щекотали язык: «Где мы? Что это за дом? Зачем нас тут держат?» – да мало ли что еще. И самое пугающее: «Почему мы одинаковые?» Что за игра? Ведь, это Олег вырезал всех этих кукол. Больше некому. Как и меня. Для чего?
Но я молчала. Слушала. А Среда продолжала:
– Всегда семь. Иногда кто-то исчезает. Потом возвращается. Я тут уже почти год. При мне Понедельник менялся трижды. А вот Воскресенье впервые. Долго ж тебя не было, – она опять примолкла, потухла, даже как-то сгорбилась, сунула ладони между колен, словно руки у неё мерзли.
Я уже открыла рот, спросить, толкнуть её, чтоб продолжала. Но она сама очнулась:
– Мы гарем. Само по себе это не страшно. Жить можно. Кормят, одевают. Не, конечно, этот козлина, ну, хозяин наш, в смысле, он на всю голову отмороженный. Надо ж такое придумать. Семь одинаковых баб. На каждый день недели своя. Я ж говорю, трусы-неделька. Ну если бабло есть, чего ж, может себе позволить. Ты не боись, Воскресеньем быть – самый нормалек. Этот мудила будет перед тобой на брюхе елозить, слюни пускать. Средой тоже не особо плохо. Я привыкла. Все ж не Понедельником.
– А чего вы все вместе не…
Я не успела договорить, Среда фыркнула:
– Вместе? В каком месте? Ты не поняла, мы не вместе, мы каждая сама за себя. Если будешь вякать, выкаблучиваться, права качать, Мужиха тебя…
Теперь перебила я:
– Какая Мужиха?
– Растакая. Ну эта жлобина, что тебя в столовку привела. Мужиха ее звать. Короче, будешь выпендриваться, она сядет тебе на голову и полотенцем отлупит.
– Полотенцем?
– Ага. Ну знаешь, мокрое полотенце сворачивают… – она покрутила руками, словно отжимала тряпку.
Знаю. Наше детдмовское оружие. Умело свернутое, оно бьет не хуже резиновой дубинки. У пацанов на таких настоящие битвы проходили. Девчонки тоже… Помню одной устроили темную. Она то ли наябедничала на кого-то, то ли еще что, этого я не помню. Зато помню, как били. После отбоя. Накинув одеяло на голову и держа руками, чтоб не вылезла. Хлестали куда попало свернутыми мокрыми полотенцами. Она клубком свернулась и молчала. Я представила, как тетка в розовом бросает меня на пол, придавливает задницей мою голову и лупит, надсадно хэкая с каждым ударом: «Хэк! Хэк!». Задыхаюсь, тону в мякоти ее толстой ляжки, а мокрая махровая дубинка, тоже розовая, охаживает меня по спине, месит мое тело.
Среда встала:
– Ладно, я пошла.
– Подожди, – я тоже подхватилась, – а он кто, мудила этот?
Но, девушка, не оглядываясь, подняла руку, все, дескать, разговор окончен.
Я вернулась в свою комнату. Надо же, я уже мысленно называю ее своей. Незачем. Не собираюсь привыкать. Не собираюсь тут… Не знаю, что тут меня ждет, но я этого не собираюсь! Почему-то показалось главным спрятать пудреницу с дурью. Вдруг кто найдет? Куда бы ее? Метнулась в сортир. Картина. Отклонила ее от стены и сунула пудреницу за тяжелую раму. В уголок. Она даже почти не торчала наружу.
Прилегла на узенькую кроватку, закрыла глаза. Представила, как в остальных комнатах так же лежат остальные. Семь кукол в коробках. Придет хозяин, вытащит одну и будет играть. Мне виделся голый толстый мужик с обвисшим пузом, с руками в веснушках и почему-то с гладким розовым детским личиком. Даже младенческим. Бессмысленный взгляд, полуоткрытые пухлые губы, пузыри слюней. Гадость! Надо встряхнуться. Пойду-ка прогуляюсь по дому. Дверь же не заперта.
***
Тихо как! Словно все затаились. Дом затаился. Свет в коридоре и внизу приглушенный. Пошарахалась по первому этажу. Вот столовка. Тут пусто. Дверь на кухню – ну а что там еще может быть – заперта. Сам холл почти квадратный, просторный, шесть на шесть или шесть на пять метров. По той же стене, где окно, под которым я только что сидела со Средой, дверь на улицу. Она застекленная, за ней фонарь на крыльце.
Заперто?
Нажимаю на ручку, она свободно идет вниз, дверь открывается.
Свобода?
Почему тогда куклы не разбегаются от своего Карабаса Барабаса?
Стою на крыльце. Сыро, холодно, но такой вкусный воздух, как спрайт из холодильника, аж зубы стынут, пахнет прелью, дождем, первым ледком в лужах – волей. От крыльца через парк уходит мощёная плиткой дорожка. Прямо, как была в пижаме и тапках, бегу по ней. Она петляет, изворачивается под ногами. Фонари хитро подмигивают жёлтыми глазами: «Разбежа-а-алась!» Дорожка упирается в забор. Коричневый, чуть ребристый, высокий. Ни калитки, ни ворот. Разбежалась.
Ладно, утром догуляю. Разберусь. Подходя обратно к крыльцу, смотрю вверх. На втором этаже светятся окна. На первом, справа от входа тоже, одно. А слева окон нет, глухая стена, длинная, почти в полдома. Захожу в холл. В ту половину, что без окон никаких дверей не ведет, стена и всё. На ней картина. Та же, что у меня в сортире. Ну, там фотка в раме, а здесь реально картина. Настоящая. Большая. От пола. Девушка в длинном платье, выступающая из тьмы. Значит, нам, куклам, отведена только половина первого этажа. А вторая половина кому? Шлепая раскисшими тапками, повторно раз обхожу холл: если встать задом к лестнице, справа арка в столовку, слева вход, окно, диванчик, прямо – глухая стена. Ещё одна дверца обнаружилась под лестницей. Запертая. Что за ней? Чуланчик с ведрами и швабрами? Скорее всего.
Поднялась по лестнице в свои апартаменты. Когда шла коридором, оставляя мокрые следы, открылась дверь, та, что единственная имела замок. В проёме – Мужиха, облачённая в нечто необъятное, приторно-розовое, как сахарная вата. Стояла молча, смотрела, пока я не скрылась в своей коробке. Значит, она – хранителница кукольного дома, всегда рядом, следит неусыпно. Может, у неё в комнате стоят и мониторы, куда камеры сбрасывают свои видения.
***
Из любой мышеловки должен быть выход. Хотя бы один. Там же, где и вход. Раз я сюда попала, я отсюда и выпаду. С этими мыслями я засыпаю.
Завтрак. Понедельника нет. Остальные лопают свой омлет, молчат. Как в клинике. Там я, правда, всего пару раз в столовку ходила, мне всё в палату таскали. Но уже перед самой выпиской моталась туда. Тоже, сидят, молчат, жуют. На себе сосредоточены.
Я самой последней вышла, всё ждала, что красноголовая придет и я с ней перемолвлюсь словечком. Плевать, что там у неё с чердаком, набекрень или вовсе съехал. Может, как раз то, что надо. Но она не явилась. Ладно, я не гордая, зайду с шестерок. В смысле, зайду к ней сама.
Она лежала с головой под одеялом, подтянув колени к подбородку, такой округлый холм, наружу ничего. Потрясла её за плечо:
– Эй, привет.
Но Понедельник никак не среагировала. Или спала, или притворялась.
Тогда отправлюсь разведывать внешний периметр.
И в этот, и в следующие дни я, как нанятая, слонялась по парку. Топала по кривым дорожкам между подстриженных щёток кустов, упиралась в забор из профнастила, возвращалась, шла вокруг дома, снова упиралась в него же. Нет. Это другой забор, и между заборами что-то есть. Я прошла вдоль одной рифленой загородки и другой, пока и там, и тут не уперлась в окружной периметр. Это была уже бетонная стена, с намотанной поверху колючкой и бдящими глазами камер. В ней нашлись и въездные ворота, наглухо запертые, само собой, и охранник, что вылез из будки при моем приближении. От ворот к дому вела широкая дорожка, она упиралась в кухню. Именно сюда вечерами подъезжал разгружаться фургончик с просиженным тентом. Над кухней была моя комната.
