Текст книги "Все мои лица (СИ)"
Автор книги: Юлия Шутова
Жанр:
Прочие детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)
Наверно, каждая кукла делала то же, что и я. Шарашилась по парку, выходила к воротам, искала некий черный ход из мышеловки. Не находила. Никакой калитки, никаких других ворот. Но меня больше всего занимал коричневый профнастил. Зачем внутри периметра эта выгородка? Опять же без всякого намёка на дверь.
Я увидела её не в первый, и даже не во второй день. Пробиралась сквозь кусты, свернув с плиточной дорожки, и наткнулась на неё. Тоненькая ниточка щели. Будто кто-то пытался отжать жестяные края, там, где они соединяются. Попыталась заглянуть внутрь, но щель была слишком узкой. Я покрутила головой: до периметра с камерами метров семь, и тут полно деревьев и кустов, запущенное местечко, угол дома без окон, только за углом сразу еще одна запертая дверь. Камеры нет. Если сунуть в щель нож или ещё какую железяку… А где взять?
Только не просить ни у кого. У меня тут друзей нет.
На обмозговывание проблемы ушло два дня. Я не решила её. Мне просто повезло. Конечно, первое, что пришло в голову – спереть нож в столовке. Просто унести с собой после обеда. Но самый простой способ – не самый лучший. Хватятся. Пойдет шкаф в розовом платье шарить по комнатам, найдет. А если ещё чего найдет, дурь или мой золотой ключик? Может выйти дороже. Оторвать какую-нибудь железяку. Какую и как? Я б так и томилась, кто его знает, сколько ещё.
Меня спасли ножницы. Самые обычные. Кто забыл их на столике в холле, я не поинтересовалась. Может Мужиха выстригала сухие листья с фикусов, расставленных в углах. Может ещё что. Я схватила их и унесла к себе. И тут же выкинула в окно, прямо в куст с белыми ягодками. И после обеда пошла гулять. К той самой щели.
Расковырять её не просто оказалось, одно пластиковое кольцо от ножниц тут же отлетело, но все же мне удалось. Заглянула одним глазом.
Я ожидала чего угодно. Возможно, даже стоящая на старте космическая ракета удивила бы меня меньше. Знаете, что там было? Думаете, тайное кладбище Синей Бороды, зачарованный сад или, ну не знаю, лаборатория? Там ничего не было. Те же деревья, уже совсем голые. Мокрые, озябшие стволы. И между ними качели. Два столба. Простая доска на верёвках, перекинутых через перекладину.
Те самые. «Пойдем гулять?» – «Маш, садись, покачаю». Меня накрыло. Получается, что весь месяц я проторчала здесь же, в этом же доме, а не в коттеджном поселке в неведомом Сиротине. Он и название-то, скорее всего придумал. Где должно быть сироте? В Сиротине. Рифму сочинил. И если сюда выходит Олегово окно, значит, там на углу дома дверь, которая ведёт в его студию. Значит, тут не только мудила с младенческий мордашкой бывает. Олег сюда очередную кукляшку из недельки привозит, как меня. Сначала сам наиграется, потом этому мудиле спихивает. Вот, гнида! Руки затряслись, в виски ударило, и сердце ходуном заходило. Я сейчас вскрою эту хренову дверь, вот прям ножницами с отломанным колечком. Но три глубоких вдоха вернули меня к реальности. Спрятать ножницы под ближайший куст. Пройти мимо этой двери, посмотреть, что там за замок. Самый обычный, простенький. А зачем тут ещё суперзамки ставить. Я вернусь сюда. Чуть позже.
– Можно мне карандаши и бумагу? – спрашиваю у розовой тётки. – Я рисовать люблю.
Мужиха кивает.
– А можно, я картинки на стену повешу?
Еще один кивок.
– А тогда можно кнопки и скрепки канцелярские?
– Завтра принесу. Рисуй.
Из всего перечисленного мне нужны только скрепки.
Завтра наступит время «че».
Но человек предполагает, а бог смеется.
***
Воскресенье. Сегодня было воскресенье. Не знаю, соотносилось ли внутреннее время этого заповедника с окружающим миром, или оно текло, подскакивало, заворачивало по прихоти хозяина. Неважно. Важно, что перед ужином в мою комнату, без стука, разумеется, вошла жрица кукольного дома в кокетливом фартучке с муравьем на груди. Кстати, я пересчитала всех людей, крутившихся на территории. Помимо Мужихи в доме бывала ещё повариха, она звякала посудой за закрытой дверью кухни, на общее обозрение не выходила. Но я видела из своего окна, как та принимала коробки с продуктами, доставленные фургончиком с провисшей крышей. Покончив со своими кухонными обязанностями, она исчезала. Охранников у ворот было двое, кряжистый мужик пенсионного возраста с дубленой красной рожей и высокий парень лет тридцати с отрешённым лицом, наверно, наушники в ушах. Они по очереди сидели в будке – было видно сквозь окно. Жили они тут же, в небольшом доме слева от ворот. И ещё: между стеной домика и забором из профнастила, был вольер с четырьмя доберманами. После одиннадцати их выпускали. Не прогуляешься. Ну и собственно, водила фургончика. Он появлялся после ужина по темноте.
В общем, зашла эта производная от шкафа и положила мне на кровать платье. Темно-синий шелк, переливчатый и струящийся длинным подолом до полу. Такое, как на портрете внизу, как на фотке в сортире. Опа, в кого мы теперь будем играть?
– Сходи в душ. Одевайся. Только платье. Поняла? Не вздумай испортить! Будешь наказана. Я зайду за тобой через дваддцать минут.
Наверно, я впервые услышала от нее столько слов сразу.
– Э! А пожрать? Ужин типа? – должна же я была как-то прореагировать.
Смысла особо не было, но всё же.
– Тебя накормят.
Шкаф вышла.
Дверь под лестницей вела не в каптерку с ведрами и швабрами. Она вела в подвал.
– Иди, – сказал жрица, указав подбородком на лестницу, и закрыла за мной дверь.
Бетонные стены, серые, без намека на покраску, неяркие точечные светильники на потолке. Спускалась я недолго. Но, честно, было очень страшно. Что там внизу? Чего только не налезло в мои вздрюченные мозги – от Чикатило до техасской резни бензопилой. Эти несколько ступеней словно вели меня к смерти, я старела и съеживалась с каждым шагом. Подол платья шуршал: «Тиш-ш-ше… Ш-ш-то ты спешш-шиш-ш-шь?» Вниз, вниз, ниже, ниже, к могиле, холод ступеней под босыми ступнями. Вот сейчас я шагну с последней и умру.
Еще одна дверь. Лестница оказалась тамбуром. Что делать? Открыть её и войти в склеп? Остаться здесь, между… Виски ломило. Выбор был очень сложным.
Я вошла.
Запах. Первое, что я почувствовала. Тёплый аромат булочек – ваниль, сахарная пудра, корица. Дух уюта, который совершенно не вязался с интерьером.
Тот же некрашеный бетон. Приглушенный свет. Большая кровать с кованными спинками и леопардовым покрывалом, рядом высокая ширма. Что за ней? Мне мерещились металлические больничные стойки, полные блестящих острых инструментов, всё для быстрой разделки юных дев с прекрасными лицами. Но сладкая ванильная волна размывала картинку. Запах щекотал ноздри, наполнял рот слюной. Хотелось есть. Только у меня голод притупляет страх? Или так полагается?
Если заглянуть за ширму?
Стол. Праздничный. С белой крахмальной скатертью. Накрытый, как… Наверно, так делают в дорогих ресторанах. Я такое только в кино видела, чтоб на тарелках – серебристые купола крышек, чтоб бокалы цветного стекла, чтоб салфетка, белоснежная, отглаженная засунута в кольцо, тоже серебристое, да, и чтоб свечи.
Кто-то сзади коснулся моего плеча. Я рванулась, по-моему, сразу во все стороны, порскнула перепуганной кошкой, чуть не упѝсалась. Это он! Страшный хозяин подземелья, пузатый мудила с похотливой слюнявой рожей. Как я не услышала его приближения?! Ширма зашаталась, я инстинктивно выставила руки, не давая ей упасть. И только теперь подняла глаза.
Олег… Передо мной стоял Олег. А не какой-то выдуманный мной козел. И это было ещё страшней. Лишало сил сопротивляться. Я намерена была царапаться, кусаться, всё что угодно, но добровольно не сдаваться.
Олег… Наши почти семейные ужины. Наши ночные полёты в багровых небесах. Наши пробуждения вдвоем и первые улыбки, подаренные друг другу и новому счастливому утру.
Глупая девчонка. Тупая Ленка-Сапог, такая же тупорылая, как твое прозвище. Всё это было только в твоём скудном, замутненном дурью умишке. Ты просто кукла. Сейчас тебе вывернут пластиковые ручки-ножки, сдёрнут платюшко и бросят небрежно, ты только «Мама» пискнешь.
Кто вопит в моей голове? Стиснутое висками альтер эго? Белобрысая детдомовская пацанка? Ей можно. Ей легко обзываться, колошматя виртуальными кулачками мне в лоб изнутри.
– Эвелина. Милая моя Эвелина. Ты пришла. Ты простила меня. Я так счастлив, любимая, – Олег улыбался, ласкал меня взглядом, – я надеялся. Давай поужинаем. Смотри, как здесь уютно.
На мгновение прижал пальцы к вискам, как раньше, давным-давно.
Если вычеркнуть последнюю неделю, если не слышать странного имени «Эвелина», если не смотреть на серый бетон стен, если… Если треснуть меня по башке, чтобы кусок памяти выскочил, то получится прямо как на кухне в его студии.
Не получится.
Он взял меня за руку и потянул к столу. Вырвать свои пальцы из его ладони, надавать по морде, ну хотя бы попробовать, начать метаться и орать. Наверно, это было самым правильным. Но глупая Ленка-Сапог вечно выбирает не тот сценарий. Теперь она решила пожрать сначала, ведь за столом ничего эдакого произойти не может. Хотя… Вот сейчас она поднимет серебристый купол, а под ним живая обезьянья голова с открытой черепушкой, и ложечка в мозг вторнута. Да уж, от чёрных мыслей в сером бетонном пространстве не уйти.
Под крышками было мясо. Вкусное даже на вид. Я уселась. Стараясь не поднимать взгляда от стола, внимательно рассматривала сервировку. Тарелки, вилки, ножи, бокалы. Всё, кроме бокалов было одинаковым, зеркально отражало друг друга. Рядом с Олеговой тарелкой стоял бокал из красного стекла, вино в нем чуть светилось рубином. А мой был синим, и внутри жидкость казалась фиолетовой, черничным компотом. Это специально под цвет моих волос? Меня бы уже ничего не удивило. Ещё одна игра в кукольном домике.
Я ткнула вилку в кусок мяса, подняла его и, уперев локти в стол, стала жадно обкусывать со всех сторон. Мясо было пересолёным, запить бы, но кроме бокала с вином ничего другого не предлагалось. Левой рукой я цапнула яблоко из вазочки с фруктами. Откусывала с хрустом. Мясо и яблоко. Мне хотелось сломать эту игрушечную милоту, испортить начатую не мной игру. Олег к своей тарелке не притрагивался, тянул вино маленькими глоточками и журчал:
– Эвелина, любимая моя, я так виноват перед тобой… Я знаю, знаю, я не должен… Я был так жесток с тобой… И ты ушла… Ты абсолютно права, Эвелина… Но ты вернулась… Я готов плакать от счастья…
Он реально плакал, слеза стекала по щеке, бокал дрожал в руке. По ходу, он заигрался до полной кукухи. Я слопала мясо, бросила грязную вилку на белую скатерть и махнула в рот бокал вина. Выпила залпом.
И обозлилась. Какого хрена! Ленка я или Эвелина, но он, и впрямь, сволочь. Таких сволочей наказывают. Не помню, как и откуда подвернулась под руку плётка, но я вдруг осознала, что хлещу наотмашь стоящего на четвереньках голого мужика. Абсолютно голого, когда и успел раздеться? Отвешиваю ему пинки пяткой по заднице, а он стонет, подвывает, бормочет: «Накажи меня, Эвелина, накажи». А вот это голое, исхлёстанное тело распростерлось на кровати, щиколотки и запястья наручниками прикованы к железным спинкам. Кто и когда заковал его? Я? Тело бессильно, как истрепанный бурей корабль. Но мощной упругой мачтой вздымается мужское достоинство. Фаллос полон энергии и готов к бою. Но победа будет за мной. Тебе не устоять! Здесь только одна повелительница. Я заберу всю твою силу, всю энергию. Задрав подол, прыгаю сверху, сжимаю коленями потные бока. Ты – конь, я – всадница, лечу верхом сквозь черничную ночь. Я – кобылица, ты – трава, топчу копытами твоё слабое, льнущее к земле тело.
***
Где-то колотит колокол. Не где-то, в моей голове. Голова – колокол, железный язык раскачивается внутри. Бам! Бьёт в затылок. Бом! Бьёт в лоб. Сейчас башка треснет. Ломит руки и спину. Открыть глаза не получается. Заболела? Или напилась? Не помню. Надо доползти до туалета. Свешиваю ноги с кровати, своей узенькой кроватки в крохотной комнатке. Как была голышом, шаркаю в сортир. Душ. Открыть воду и сесть прямо на пол под тёплый ласковый дождичек. Из мутной жижи болотными огоньками выныривают воспоминания, отрывки вчерашнего вечера. Вчерашних чувств – похоти и жестокости. Я вся покрыта ими, как липкими соплями. Теперь я знаю, что такое Воскресенье. Воскресенье – смесь похоти и жестокости. Смыть их с себя, оттереть, отскрести ногтями. Кажется, я пла̀чу. Пла̀чу от отвращения к себе. Но мудрый дождик, текущий из душа, смывает слёзы, шепчет: «Все уже прошло и больше не повторится».
Глупый дождик, все повторится в воскресенье.
Когда я спустилась в столовку, там было пусто. Только на одном столе лежал поднос с остывшей запеканкой и стаканом компота. Дожидался меня. Пусто и тихо в кукольном доме, куклы попрятались в коробки. Жрицы в кокетливом фартучке тоже не видать. Но по возвращении в свою клетку я нашла на тумбочке альбом для рисования, карандаши и коробочку скрепок. Неслышно проплыла она розовым облаком, принесла мне свои дары.
Если я не поговорю хоть с кем-то, я лопну. Я раздулась пузырём – выплеснуть или хотя бы стравить через дырочку излишний пар эмоций. Просто выговориться, выораться, матом, грязно, выплеснуть липкую дрянь из души, очиститься. Пойти к Среде? Или толкнуться к Понедельнику? Почему-то остальных я не рассматривала, они не были для меня живыми девчонками, просто пупсы, пластиковые личики.
Из-под двери тянулся сквознячок, и когда я, чуть поскребшись, открыла дверь, увидела – красноголовая сидит на распахнутом окне, свесив ноги наружу.
– Эй, ты чего?
Она обернулась. Улыбнулась светло-светло, прямо радостно так улыбнулась.
И прыгнула.
В два шага я оказалась у пустого подоконника, высунула башку наружу. Она качалась внизу, дрыгалась во все стороны мячиком на резинке. Резинка была привязана к батарее. Не резинка, конечно. Колготки. Две пары свитых между собой колготок.
Так просто.
Что-то щёлкнуло в голове. Все кусочки пазла, который я мусолила неделю, встали на место.
Сейчас!
Глава 6
Воспитанникам детского дома запрещается: …осуществлять любые действия, влекущие за собой опасные последствия для себя и окружающих (толкать друг друга, бросаться предметами, высовываться из окон, лазить по крышам и т.п.) (Правила внутреннего распорядка для воспитанников детского дома).
Сколько им понадобится времени? Я про охранников. Чтобы, увидев подвешенную под окном куколку, бросится в дом, снять её… Что потом? Убрать куда-нибудь, отзвониться хозяину, неприятность, мол, маленькая вышла. Минут двадцать? Двадцать минут никто не глянет на экран, двадцать минут камеры будут глазеть в пространство впустую. Я успею. Скрепки в карман и на улицу. Вот она, заветная дверь на углу. Одну скрепочку свернуть петелькой, сунуть в верх замочной скважины, отжать там что-то. Вторую развернуть и быстро-быстро тыкать внутрь узенькой щели.
Это меня один недолгий приятель научил. Вдруг появился в нашем детдомовском отряде пацан. Нам тогда по двенадцать лет было. Почему-то он в друзья меня выбрал. Подошел как-то и говорит: «Хочешь своё личное дело почитать?» Я удивилась: «Какое личное дело?» Он по лбу себе постучал, дурой, типа не прикидывайся, у директрисы в кабинете все наши личные дела хранятся, узнаешь, кто твои настоящие родители и всё такое. Честно говоря, мне это было по барабану. Но вот на изи влезть в кабинет – это фишка. Вдруг так показалось. Я, вообще-то, тихушницей была, хоть и пёрла против течения, но не скандалила. Что-то почуял он во мне, асистемность некую, приглушенную. Я согласилась. Думаю, может Машкино дело прочитаю, вдруг у неё папа – шейх или там миллионер какой арабский, а от неё скрывают. Она, может, принцесса, как Ханга. После отбоя поперлись мы с ним к директорской двери. Он скрепки достал и давай шурудить в замке. Тыр-тыр-тыр туда развёрнутой железкой. И замок провернулся. Никаких дел мы не нашли, так пошарашились. Он кошелёк из ящика стола вытащил, сто рублей оттуда потянул, авось Броненосец не заметит. Ну и смылись. В другой раз на кухню полезли, тут он мне позволил самой замок вскрыть. Не так ловко, но получилось. Так что навык я прокачала. Кухня поинтересней, конечно, была. А потом его куда-то перевели, не знаю. Я даже не помню точно, как звали-то. Сашкой? Сережкой? Спасибо тебе, Сашка-Сережка, за умение. Пригодилось вот.
Я вошла. Даже дыхание задержала. Она, она, студия Олегова, я не ошиблась.
Разгромить всё.
Первая на пути кухня. Открыть шкафчики, и содержимое на пол. Приятный звон бьющегося стекла и падающих на кафель жестянок. Что там в пакетиках-баночках – рассыпать, растоптать. И воду открыть, я уйду – потоп останется.
Кровать… Кр-р-ровать, мать-мать! Ножом её истыкать. Шёлковый треск рвущихся простыней. Из подушек пух во все стороны, прям снег.
Расколбасить зеркало! Шарах в него вазочкой с журнального столика – красота. Столику заодно ноги вырвать. В туалет – молотком разбить раковину и горшок, вода из крана фигачит в пол, брызжет мне на ноги. Пляшу в луже.
Аж вспотела, пока крушила.
Не было ничего этого, только в мозгу прокрутила. Не за этим я здесь. Скинув кроссы, чтоб следов не оставить, на цыпочках к окну, шторой задернутому. Нож на кухне взяла и в сад через подоконник вылезла. Вот они, качели. Отрезать веревки, свернуть, моток, мокрый, холодный, сунуть под куртку. Вернуться в комнату, не наследить. И тихо уйти. Даже нож не прихватила, на место убрала.
Не было меня здесь.
Я ухитрилась вернуться к себе, никого не встретив. Видимо, отлаженная процедура – мёртвый день недельки прятать. Может, в кухне, куда хода нет, холодильник специальный, а может и прикопали где под клумбой, чтоб кусты гуще росли.
Остальные, вообще, в курсе, что случилось с Понедельником? Да пофиг. Меня здесь уже нет. Только ужина дождаться.
В столовке я первая. Чёрт, стоило ли? Ещё подумает кто-нибудь что-нибудь. Буду неспешно вилкой ковырять. Мне некуда больше спешить. Девки потихоньку стекаются. Разбирают подносы, рассаживаются, жрут. Красноголовой нет – а кого волнует? Но мне кажется, они знают. Чего там Среда булькала? «На моей памяти Понедельник три раза менялся». Вроде того.
Еле дождалась, когда, наконец, можно свалить. Поднялась в свою коробку, у окна стою за занавеской, свет не включаю. Жду. Ключ и карточку банковскую к щиколотке лейкопластырем примотала. Свитер надела, и пижамку свою серенькую поверх. Куртка у меня красная, не годится.
Дождалась. Фургончик под окном встал, парень вышел, коробки выгружать стал. Тут кухарка наружу выставилась, водилу зовёт внутрь, типа, чаю попить. У меня створка окна приоткрыта, слышно. Коробки они подхватили, в кухне скрылись.
Есть!
Теперь скоренько. Верёвку через трубу батареи перекинуть и в окно – на крышу фургончика. Верёвочку за собой сдернуть, чтоб глаза не мозолила, улечься, блин, прямо в холодной луже, затихнуть. Камера у двери висит, но, дура, только вдоль стены глазеет на уровне первого этажа, вверх глянуть не догадывается.
Время зависло. Сколько я так пролежала? Не думаю, что долго. Но эти пятнадцать-двадцать минут растянулись для меня, как колготки Понедельника. Сердце бухает. Повезёт? Пронесёт? Вывезет? Наконец, клацнула дверца кабины, зафырчал мотор, машина двинулась. Встала. Что-то булькнул охранник, заржал, заскрипело, ворота открылись. Фургон повёз меня к свободе.
Как я раскорячилась на крыше, во что вцепилась, не вспомню. Говорят, бог бережёт детей и придурков. План, ясное дело, был самый придурочный, я должна была свалиться с крыши на первом же повороте. Не свалилась. Доехала. Куда-то. Темно уже совсем было. Машина встала, дверца щелкнула вставной челюстью, водитель утопал.
К этому моменту я околела настолько, что ни рук, ни ног не чувствовала. Тряслась студнем, зубами стучала. Голову подняла – деревня: одинокий фонарь метрах в десяти, избы, никто по улице не шляется, пусто.
Еле-еле ухитрилась сползти с тряпочной крыши и тут же, ну не держали ноги совсем, шмякнулась в грязищу на задницу. Тьфу, пропасть, извалялась вся, и кроссы черпанули жижи.
Побрела прочь скорей на задеревеневших ходульках, а то ещё водила выйдет на улицу курнуть или что, а тут я. А куда чапать-то? Дошла до фонаря, дальше ещё пара домов, окна не горят, наверно, конец деревни. У тех домов даже заборов приличных нет, так, пара жердин к неказистым столбикам прибито. Пролезла между ними, под ногами, по ходу, тропинка, впереди что-то светлеет. Оказалось, речка. Сама тёмная, смурная, а по чёрному зеркалу лунная дорожка от лампады небесной бежит, мир ночной подсвечивает. На бережку малюхонная избёнка притулилась. Горбатенькая, насупленная. Я дверь потянула, не заперто. Банька. Тепло внутри, видать, сегодня топили. Сырость с себя сняла, наощупь в темноте развесила по деревянным полкам. Какой-то тулуп нашла, завернулась в него и туда же на полку, пардон, на полок влезла. Уснула я сразу, только голову опустила.
***
Мы в школу с мамой идем. За руку. На углу в магазинчик заходим. Мама такие «петит узбек» называет, это значит: «маленький узбек», почему, я не знаю, но хозяином там Рустам, он, может и узбек, но вовсе не маленький, горой возвышается за прилавком. Сейчас тепло, и мама мне мороженое покупает. Если бы уже совсем осень или зима – изюм в шоколаде. Мама здоровается:
– Доброе утро, Рустам. Как ваши дела?
И я, задрав над высоким прилавком мордочку, повторяю за мамой:
– Доброе утро.
Рустам перевешивается над разложенными пакетиками, протягивает свою большую руку и трясет меня за плечо.
– М-м-мы… М-м-му… – мычит Рустам и трясёт меня все сильнее.
Голова моя стукается о прилавок.
Резко выныриваю из субстанции сна. «М-м-мы…» – слышу над ухом. Кто-то и впрямь трясет меня за плечо так, что голова стукается о доски, на которых лежу. В баньке плавает серый рассветный сумрак. Передо мной бабища в линялой куртке и вязаной шапке. Это она мычит. Первая мысль в моем трясущемся мозгу: «Повариха!» Почему мне это втемяшилось? Но нет, разум сжался на миг, скукожился и расслабился: «Эта тетка не из кукольного домика – мне ничего не грозит!»
Да и какая там бабища, это мне спросонья померещилось, тёточка такая, кругленькая, вроде даже улыбчивая, сразу видно, не злая. Только не говорящая. Мычит, меня за плечо дергает, чего, мол, ты тут, откуда взялась. Я так поняла: хозяйка это, ейная баня, она прибираться пришла, а тут девка чужая дрыхнет. Пантомиму показывает: к губам притронулась, и так пальцами, как клювом, пощёлкала, потом в меня тыкнула и себе в висок постучала, типа, ты говори, я по губам пойму.
И я как-то сразу складненько так врать стала. Откуда и взялось. От мужа, говорю, сбежала, бил, сволочь, да и не муж вовсе, так. Она рукой подзывает, пошли, мол. Я шмотки свои заскорузлые похватала и за ней в избу. Чаем меня напоила. Халат дала, фланелевый широкий, я в него завернуться три раза могу. Блокнот взяла, писать стала: «Я Катерина. А ты?» Думаю, соврать или да ну его. А чего врать-то?
– Ленка, – говорю, – Ленкой Лейкиной меня звать.
Показываю пальцами ножницы. Вынесла, здоровые такие, тупые. Я давай перед зеркальцем, что в избе между окошками висело, свои фиолетовые волосья состригать. Состригла худо-бедно. А Катерина показывает: сбрить надо. И верно, остригала я криво-косо. Принесла она бритву, намылила мне остатки причёски и сбрила все аккуратненько, голова у меня как яечушко стала, гладенькая, лысенькая. Я показываю: брови, фиолетовые брови мои тоже бы того. Кивнула. Я глаза зажмурила, чувствую: тёплые пальцы, сыро, бритва гладит-скребёт, вода. Смотрю: нетути бровей. Я прям как инопланетник какой. Причём мальчик. Совсем на себя не похожа. Ни на какую себя, ни на Ленку-Сапог, ни на куколку-Воскресенье.
Говорю, мне бы в город. Катерина пишет, автобус пойдёт скоро.
А деньги-то на билет? Карточка у меня есть. А как ей пользоваться, я не знаю. В автобусе ею платить можно? А если можно, то как? И все эти вопросы, видимо, по моему лицу волнами поехали. Катерина из тумбочки вытащила три купюры по сто рублей, в ладонь мне сунула.
– Я отдам. Честно, – обещаю ей, кулаки к груди прижав, – домой доберусь и отдам.
Как отдам, даже не задумываюсь. А она головой кивает, конечно-конечно, отдашь, не вопрос.
Все мое грязное шмотьё она в угол кинула, вытащила из шкафа штанцы, свитер, смешной такой, детский, с Микки Маусом во все пузо, шапку вязаную, в сенях куртку с крючка сняла, мне потягивает. Одевайся, мол. Пошли, рукой машет. Привела она меня на автобусную остановку, на ней, на остановке, написано: «Парушино». Через полчаса приехал автобус. Забралась я в него, Катерина рукой мне махнула, и я поехала домой.
Я поехала домой. Нет, вы, вообще, понимаете смысл этой простенькой фразочки? Всё. Всё осталось позади. Вся эта хрень с идиотской моей любовью, с неделькой на каждый день, с мёртвым Понедельником, с чудом удавшимся побегом и доброй неговорящей Катериной, всё это теперь в прошлом. Нет больше ни Ленки-Сапог, ни Воскресенья. И не будет больше никогда. Есть Лена Лейкина. Это я.
Я всегда буду Леной Лейкиной. Я доеду до дома и начну свою новую жизнь.
Человек предполагает, а бог смеётся.
***
Сначала и довольно долго все было нормалёк. До города я доехала и до своей квартиры добралась. Адрес-то мне Броненосец в клинике напомнила. Кстати, про квартиру нашу, ну то есть моих приёмных родителей, хорошо бы чуть подробней сказать. Когда я там оказалась, мне её сравнивать не с чем было. Откуда мне было знать, что не все так живут. Я не знала и не сравнивала. Просто жила. А квартира занимала весь верхний уровень двухэтажного купеческого особнячка на одной из центральных улиц нашего города. В первом этаже был магазин женской одежды. Вообще-то бутик, но я тогда таких слов не знала, видела в витрине манекены в красивых платьях и всё.
Вход в магазин был, само собой, с улицы, а в нашу квартиру со двора, просторного – с кустами, скамеечками и детской площадкой. Открываешь ключом дверь, входишь и поднимаешься из просторной прихожей по деревянной широкой лестнице на второй этаж.
И вот я стою перед дверью с ключом в руке. Четыре полуоборота в узкой замочной скважине, и дверь открылась. Но свет, как бывало раньше, не загорелся сам собой. Захлопнув за собой дверь, я оказалась в абсолютной темноте. По лестнице пришлось подниматься наощупь.
Мама дорогая! Открыла вторую дверь уже в гостиную – и здесь темно, но мрак уже не абсолютный, сероватый, сдобренный небольшой толикой проникающего откуда-то света.
Я дома! Сколько прошло лет?! «Леночка, бери Бусю, мы идём гулять», – мамин голос. «А уроки сделаны?» – папа строго. Пахнет запустением, но голоса плавают в этой мглистой пустоте, они жили здесь долгие годы, ждали меня, ждали, чтобы я пришла и услышала их.
Щелкаю выключателем, свет не зажигается. Иду на кухню – они не слушаются меня: выключатели, плита, электрочайник. Они не включаются, не считают меня хозяйкой, не подчиняются.
Не знаю, что делать. Я чего-то не понимаю. Почему ничего не работает? Это же мой дом!
Хотелось помыться, но вода из кранов течь отказывалась. Я присела на край ванны и заплакала. Неожиданно для самой себя. Вовсе не собиралась нюнить, просто села, чтоб с мыслями собраться, и прорвало. Пла̀чу. Тихо, почти беззвучно. Размазываю слёзы по щекам, шмыгаю носом. О чём я сожалела тогда? Об утраченном детском счастье? О красотках-барби, что не нашли другого выхода из кукольного зоопарка кроме привязанных к шее колготок? Ничего подобного. Плакала я лишь о себе, несчастной дурочке, которая смогла выбраться из кукольного, но вовсе не смешного Зазеркалья, и вот на тебе, спасовала перед тем, что родной дом отказался признавать её. И только выплакавшись, сообразила: перекрыто всё: вода свет, газ. Столько лет стояла квартира пустой. Надо просто найти эти, что(?), краники, рубильники. Начала с воды, раз уж в ванной сижу. Дверца маленькая в стене возле пола – открываю – вот они красные металлические бантики на трубах. Повернула все, в раковину ударила струя рыжей ржавой воды. Бр -р-р, гадость. Ну пусть стечёт. Радостно заурчал, наполняясь, бачок унитаза. Порядок, пойду искать, где включается электричество.
Я справилась. А как ещё? Вы думали, так и буду блуждать по дому во мраке? Теперь надо решить вторую проблему – пожрать. Верите, ещё ни разу в жизни мне не приходилось сталкиваться с проблемой, как себя накормить? Еда появлялась сама. Меня всегда кто-то кормил. Придётся идти в магазин.
Одеться. Открываю шкаф в спальне родителей. Папины костюмы, мамины платья. Забытый запах духов. Не мог он сохраниться, это мозг выкаблучивается, синтезирует воспоминание. Я вытаскиваю мамины джинсы, они широковаты в поясе и коротковаты, но сойдёт. Её же свитер, тёплый, связанный из толстых ниток. И такую же шапку. Нахлобучиваю на свой лысый кочешок. Мамины сапоги, мамину куртку. Провожу рукавом по щеке, будто мамина ладонь гладит меня.
Угловой «петит узбек» по-прежнему на месте. За прилавком черноглазый мужик, за сорок, волосы скупо присыпаны солью седины. Рустам?
– Здравствуйте, Рустам, – на удачу говорю я, – как ваши дела?
Он смотрит молча, будто пытается вспомнить что-то.
– Я маленькая была, мы с мамой к вам каждое утро перед школой заходили. Не помните? Мороженое или изюм в шоколаде. Я уезжала надолго. Вот вернулась. Я – Лена.
Мужик улыбается, глаза, придавленные высокими скулами, превращаются в щелки:
– Лена? Помню. Бантик больше головы. А мама?
Пожимаю плечами:
– Мама с папой не вернулись. Только я. Дайте мне, Рустам, батон и колбасы какой-нибудь, кусочек небольшой, и чаю.
Он крутится за прилавком, сует продукты в пакет, жмёт кнопочки кассы, потом вопросительно смотрит на меня. Вытаскиваю карточку. Он подвигает мне маленькую приспособу. Я не знаю, куда совать.
– Просто приложи здесь, – тычет пальцем в экранчик.
Приспособа свистнула, из неё вылез бумажный чек.
Я получила свою порцию белков-жирков.
– Вы не знаете, Рустам, где библиотечный техникум?
Задирает брови:
– Библиотечный? Нет, не знаю. Погугли.
Хорошо ему говорить. Где? Ни компа, ни телефона у меня нет. Вздыхаю:
– Телефон в унитаз уронила. Сдох. Вы не поможете?
Вытаскивает из кармана самсунг.
– Библиотечный? – переспрашивает.
Киваю:
– Ага.
Толстые пальцы ласкают экран – смартфон пощелкивает.
– Нашёл. Покровская, восемь.
– А это где?
Он сует мне под нос экран с картой. Синяя гусеница показывает маршрут, упираясь одним концом в магазинчик, другим куда-то.
– Видишь? Три остановки на десятом автобусе. Поняла?
– Поняла. Спасибо, Рустам.
Пойти домой поесть? Или сразу поехать? Уже три часа. Могу успеть. А бутер я и на ходу сжую.
Знаете, на что мне этот техникум сдался? Догадались уже, наверно. Машку найти. Она-то и школу закончила, и в техникум поступила, еще в клинике мне говорила. Спрашиваю, чего библиотечный-то, это ж самый отстой. Она по ЕГЭ хороший балл получила, и в институт могла. «Нет, – отвечает, – на институт пять, а то и шесть лет тратить некогда. Деньги надо зарабатывать. А в библиотечном есть спецуха – мастер-программист, на неё, между прочим, только после одиннадцатого класса берут, не хухры-мухры. Программистов сейчас везде с руками рвут, всё ж на компах держится, весь мир. Так что я знаю, что делаю». Африка – девица башковитая, я по соображалке всегда ей уступала. Вот с ней такая крипота, как со мной, приключиться не могла. Я уверена.
