Текст книги "Пышка для спасателя (СИ)"

Автор книги: Юлия Обручева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Глава 9

Глава 9

Моя следующая смена начинается с того, что я стою перед глухими пластиковыми дверями реанимации, и меня бьет крупная дрожь.

Я до одури боюсь туда заходить.

Боюсь встретить там Кристину.

Мои нервы истончились до состояния паутины, они звенят от малейшего сквозняка.

Я знаю себя: я дошла до той страшной черты, когда слез больше нет, а вместо них – только глухая ярость.

Если эта фарфоровая кукла сейчас скривит свои идеальные губы, если бросит в мою.сторону хоть один брезгливый взгляд или скажет очередную гадость про мои габариты – я не сдержусь.

Я просто шагну вперед и вцеплюсь в ее ухоженное кукольное личико. Раздеру эти идеальные щеки в кровь. Просто потому, что у меня больше нет сил сносить это пренебрежение.

Но еще сильнее, до тошноты и спазмов в желудке, я боюсь услышать что еще скажет мне Егор.

Память снова и снова, как заезженная пластинка, прокручивает его хриплый, полный яда шепот перед самой остановкой сердца.

«Убери свои потные руки… Уйди, от твоих габаритов мне дышать нечем».

Меня физически мутит от мысли, что сейчас он снова откроет глаза и посмотрит на меня с тем же ледяным, убийственным отвращением.

Я делаю судорожный вдох, толкаю дверь и переступаю порог.

И замираю.

В помещении царит полумрак. Мерно и равнодушно попискивают мониторы, тихо шипит кислород в увлажнителе.

Кристины здесь нет.

Рядом с его кроватью стоит пустое кресло.

Заведующий лично выписал Кристине спецпропуск, разрешив сидеть тут сутками, держать его за руку, быть рядом с ее «героем».

Но стул пуст.

Кристина, видимо, не выдержала запаха болезни, вида трубок и чужих страданий. Больничная реальность оказалась слишком неэстетичной для ее тонкой душевной организации.

Я медленно, на негнущихся ногах, подхожу к кровати.

Господи, как же страшно он выглядит.

Трубку ИВЛ уже убрали, заменив на простую кислородную маску, но его лицо… Оно больше не похоже на лицо того самоуверенного античного бога, который насмехался надо мной в коридоре.

Правая сторона превратилась в один сплошной желто-багровый отек.

Глубокая ссадина на виске стянута грубыми черными нитками швов. Губы потрескались и покрылись запекшейся коркой.

Егор кажется осунувшимся, изломанным и до боли уязвимым.

Я опускаюсь на пустующее кресло. От волнения я едва не промахиваюсь мимо сиденья.

– Я просто проверю температуру, – беззвучно шепчу я себе одними губами. Это профессиональная обязанность. Ничего больше.

Протягиваю руку и осторожно касаюсь его пальцев, выглядывающих из-под белой простыни. Они все еще прохладные, и слегка шершавые.

Я беру его большую тяжелую ладонь, накрывая ее своей, и сердце тут же предательски срывается в галоп.

«Убери от меня… свои руки».

Его слова бьют по вискам.

Жгучая обида подкатывает к горлу горьким комом.

Я должна отпустить его. Должна немедленно выпустить эту руку, встать и уйти, пока он не проснулся и не вышвырнул меня сам.

У меня должна быть хоть капля гордости!

Но мои пальцы живут своей жизнью.

И я не отпускаю. Я сижу, сгорбившись у его кровати, вцепившись в его ладонь, как утопающий в брошенный канат, и смотрю на его разбитое лицо сквозь пелену непрошеных слез.

И вдруг…

Его пальцы едва заметно дергаются в моей руке.

Я замираю, перестав дышать. Темные, густые ресницы на его опухших веках слабо вздрагивают. Раз, другой. Он с мучительным стоном морщится, и медленно, преодолевая тяжесть, приоткрывает глаза.

Взгляд мутный, расфокусированный, полный тумана от обезболивающих. Он не смотрит на меня – он смотрит куда-то в потолок.

А затем его пальцы вдруг сжимаются. Слабо, но настойчиво.

Егор отвечает на мое прикосновение. Его ладонь льнет к моей руке, ища тепла, ища защиты в этом холодном, пропахшем лекарствами мире.

Я смотрю на наши сцепленные руки, и горячая, злая слеза все-таки скатывается по моей щеке, падая на простыню.

Он сжимает мою ладонь не потому, что это я. Он вообще еще ничего не видит в этом дурмане. В его затуманенном болью сознании рядом с ним сейчас может быть только один человек. Тот, кому разрешили сидеть здесь сутками.

Егор думает, что держит за руку Кристину. И от этой мысли мне становится так невыносимо, смертельно больно, словно мне заживо вырезают сердце.

Глава 10

Глава 10

Егор

Возвращение из небытия похоже на всплытие сквозь толщу густого, ледяного мазута.

Сначала появляется боль.

Она не острая, а тупая, всеобъемлющая, тяжелая, как бетонная плита, придавившая грудную клетку.

Каждый, даже самый крошечный, непроизвольный вдох отдается таким скрежетом сломанных ребер, что сознание норовит снова сорваться в спасительную черную яму.

В голове гудит высоковольтный трансформатор, во рту – привкус железа и сухой горечи, а левое плечо словно проткнули раскаленным ломом.

Но я не падаю обратно во тьму. Что-то держит меня на краю. Вернее, кто-то.

Сквозь мутную пелену медикаментозного сна и физической боли я чувствую прикосновение.

Мою правую, чудом уцелевшую ладонь сжимают чужие теплые руки. Они держат меня так бережно и одновременно так крепко, словно боятся, что если отпустят, я снова улечу в ту бесконечную, воющую ледяную расщелину.

Мой затуманенный мозг лениво подкидывает единственно возможный вариант.

Кристина. Моя безупречная, статусная девушка.

Наверное, сидит здесь, плачет, испортила свой макияж. Увидела, как меня вытащили с того света, и теперь не отходит ни на шаг.

Я делаю над собой титаническое усилие. Пытаюсь сжать пальцы в ответ, чтобы дать ей понять – я здесь, я вернулся. И в этот момент… иллюзия рассыпается в прах.

Я прислушиваюсь к ощущениям, и вдруг понимаю с кристальной ясностью: это не Кристина.

Руки Кристины всегда холодные. Обычно ее тонкие, вялые пальцы едва касаются меня, словно боятся испачкаться. Она всегда пахнет тяжелыми, сладкими духами, от которых в закрытом помещении начинает болеть голова.

А здесь… Здесь тепло. Здесь мягкие, чуть полноватые ладони с коротко остриженными ногтями, которые согревают мою промерзшую до самых костей кожу.

Пахнет… пахнет больницей. И никаких душных духов.

Преодолевая свинцовую тяжесть в веках, я приоткрываю глаза всего на миллиметр.

Свет больничной палаты режет в глазах, и мне требуется несколько долгих секунд, чтобы сфокусировать зрение сквозь слипшиеся ресницы.

Сквозь узкую щелку я вижу ее.

Марина.

Букачева. Та самая медсестра, над которой я с таким упоением подшучивал.

Она сидит на краешке неудобного пластикового кресла, сгорбившись, словно на ее плечи давит вся тяжесть этого проклятого мира.

На ней все тот же бесформенный хирургический костюм.

Ее волосы растрепались, выбившись из-под медицинской шапочки. На щеках – блестящие в полумраке дорожки от слез, которые она даже не пытается вытирать.

Она сидит, вцепившись обеими руками в мою ладонь, и смотрит на мое лицо с такой щемящей, невыносимой тоской, от которой моя совесть начинает грызть меня с удвоенной силой.

Где Кристина?

Где эта вертихвостка, которая вскружила мне голову, и заставила забыть о том, какой я настоящий и играть роль циничного умника.

Ее здесь нет.

В этой стерильной палате, пропахшей смертью и лекарствами, рядом со мной, изувеченным и жалким, осталась только она. Девушка с габаритами, над которыми я публично ржал.

Я не шевелюсь. Просто продолжаю дышать неровно и тяжело, делая вид, что все еще нахожусь в глубоком забытьи, а сам не могу оторвать от нее взгляда.

Я рассматриваю ее из-под опущенных ресниц, и меня накрывает странной, теплой волной.

Это не действие обезболивающих. Это нечто совершенно иное.

Какое же это, оказывается, чертовски приятное, ни с чем не сравнимое чувство – очнуться на краю могилы и увидеть рядом человека, которому по-настоящему не все равно.

Не потому, что ты герой. Не потому, что ты перспективный и красивый. А просто потому, что это ты.

Смотрю на мягкую линию ее подбородка, на ее полные губы, искусанные от тревоги в кровь, на ее дрожащие плечи. И меня вдруг прошибает озарение.

Она красивая.

Господи, какая же она красивая. Не той холодной, глянцевой красотой с обложки журнала, которая пустая внутри.

Красота Марины естественная, мягкая и всепрощающая.

«Мне нравится эта девчонка», – мысль вспыхивает в гудящей голове так ярко, что я чуть не вздрагиваю.

«Она мне безумно нравится».

Я пытаюсь найти логическое объяснение этому внезапному наваждению.

Может, это обезболивающие так сработали?

Может, у меня от гипоксии поехала крыша?

Но я чувствую тяжесть ее рук. Я вижу, как ее грудь судорожно вздымается от сдерживаемых рыданий, когда монитор над моей головой чуть меняет тональность писка.

И я понимаю, что мои чувства не от лекарств. Это реальность.

Та самая реальность, от которой я всю жизнь отгораживался стеной из высокомерия и цинизма.

И тут же, вслед за этим озарением, память наносит мне подлый, сокрушительный удар в поддых.

Воспоминания обрушиваются лавиной.

Мое первое, кратковременное пробуждение после реанимации.

Паника.

Истерика Кристины, ее визг где-то на периферии сознания.

И Марина, которая держала меня за руку точно так же, как сейчас.

И мои слова.

«Убери от меня… свои потные руки. От твоих габаритов… мне дышать нечем. Кристина… иди сюда».

Осознание того, что я сделал, пронзает меня острее, чем переломы ребер.

Меня буквально затапливает едким, разъедающим чувством собственного ничтожества.

Я вспомнил, как брезгливо вырвал свою руку из ее пальцев. Как посмотрел на нее с ненавистью.

Как унизил самую светлую, самую самоотверженную женщину, которая только что вытащила меня из ада, ради трусливой, фальшивой пустышки, сбежавшей при первом же запахе крови.

Какой же я урод. Боже мой, какой же я конченый, слепой идиот.

Я годами мнил себя спасателем, героем, элитой, а на деле оказался просто самовлюбленным, жестоким мальчишкой, который даже не способен отличить настоящее золото от дешевой позолоты.

Физическая боль от переломов сливается с невыносимой, жгучей душевной агонией.

Это чувство вины и отвращения к самому себе настолько огромно, что оно рвется наружу, не давая мне сдержаться.

Из моего горла вырывается тихий, надломленный стон. В нем больше боли от осознания собственной низости, чем от физических ран. Я просто не могу выносить эту тяжесть.

Марина вздрагивает.

Ее глаза расширяются, слезы мгновенно высыхают, уступая место профессиональной собранности. Она вскакивает с кресла, наклоняется надо мной так близко, что я чувствую ее теплое дыхание на своей щеке.

– Егор? Егор, ты меня слышишь? – ее голос дрожит, но в нем звучит такая властная и отчаянная мольба, что мне хочется выть. – Очнись, ну же. Пожалуйста, не уходи больше.

Она тянется к панели у изголовья, чтобы вызвать врача, ее пальцы порхают над трубками и датчиками, поправляя кислородную маску на моем лице.

Она суетится вокруг меня, проверяя капельницы, и в каждом ее движении – неподдельный страх за мою никчемную жизнь.

Она даже не отстранилась после того, как я вытер о нее ноги. Она продолжает меня спасать.

Я лежу с полузакрытыми глазами, не решаясь открыть их полностью и встретиться с ней взглядом.

Я боюсь.

Впервые в жизни я, спасатель экстра-класса, не боявшийся шагать в ревущую метель на краю пропасти, до одури боюсь посмотреть в глаза полненькой медсестре.

Боюсь увидеть в них тот самый лед, который так щедро дарил ей сам.

«Я придурок», – бьется в моем воспаленном мозгу, отбивая ритм заодно с монитором сердечного ритма.

«Самый настоящий, эталонный придурок. Я гонялся за красивыми картинками, тешил свое раздутое эго, и в упор не видел настоящую красоту. Красоту, которая сейчас стоит надо мной и молится, чтобы я дышал».

Собираю всю свою волю в кулак. Это страшнее, чем падать на голые камни.

Делаю судорожный вдох, от которого в глазах темнеет от боли, и медленно, с усилием, поворачиваю голову к ней.

Я полностью открываю глаза и смотрю прямо на нее. Смотрю снизу вверх, не пытаясь изображать героя.

– Марина… – выдыхаю я в кислородную маску, и мой голос звучит хрипло, но оттого не менее искренне.

Глава 11

Глава 11

Его хриплый, едва слышный шепот пробивается сквозь мерное шипение кислородной маски.

«Марина…»

Я вздрагиваю всем телом, словно от пощечины.

Мое имя на его губах звучит непривычно, странно, почти пугающе.

Не «Букачева», выплюнутое с издевкой. Не «машина скорой помощи». А просто Марина.

Внутри меня мгновенно вскидывается глухая, колючая стена самозащиты.

Я слишком хорошо помню, чем закончился его прошлый проблеск сознания.

Я в панике отдергиваю свою руку от его ладони и отступаю на полшага назад, прижимая ладони к груди.

Мое дыхание сбивается. Я жду удара.

Жду, что сейчас в этих голубых глазах снова полыхнет презрение, что он опять потребует свою фарфоровую Кристину, а меня прогонит, словно назойливую муху.

Но Егор смотрит на меня иначе.

Я недоверчиво, исподлобья вглядываюсь в его разбитое, желто-багровое от гематом лицо.

В его глазах, лишенных привычной бравады и высокомерия, плещется такая открытая, беззащитная мука, что у меня перехватывает горло.

Он не пытается казаться сильным. Он просто смотрит на меня, неотрывно и жадно, словно я – единственный источник света в этой полутемной комнате.

Его пальцы на простыне слабо скребутся, пытаясь нащупать мою исчезнувшую руку.

– Спасибо… – выдыхает он.

Одно короткое слово дается ему с колоссальным трудом. Монитор над его головой учащает писк, фиксируя скачок пульса от напряжения.

– За то… что не бросила. Прости.

Я замираю. В комнате становится так тихо, что я слышу, как стучит кровь в моих собственных висках.

Он извиняется? Егор, человек, чье эго размером с Эльбрус, просит прощения у неуклюжей толстушки?

– Вам… вам нельзя разговаривать, – бормочу я, прячась за сухой профессиональный тон, потому что мой внутренний мир прямо сейчас переворачивается с ног на голову.

Я судорожно поправляю катетер на его запястье, стараясь не смотреть ему в глаза.

– У вас тяжелейшие травмы. Это всё обезболивание и гипоксия. Вы сейчас не в себе, Егор. Вы бредите. Завтра вы даже не вспомните…

– Я все помню, – перебивает он меня. Его голос звучит слабо, но в нем прорезается та самая упрямая, стальная нотка, от которой у меня по спине бегут мурашки. – И я… в своем уме. Ты…

Он хочет сказать что-то еще. Что-то важное, от чего его взгляд становится невыносимо пронзительным, обжигающим. Мое сердце замирает на краю пропасти, готовое сорваться вниз.

Но в этот самый момент двери реанимации с громким стуком распахиваются.

– Опа-на! Какие люди в Голливуде! – громовой, жизнерадостный голос Пашки разрывает хрупкую тишину.

Паша вваливается внутрь, на ходу натягивая одноразовый халат, который трещит на его широких плечах. Он выглядит уставшим, под глазом наливается синяк после спасательной операции, но он скалит зубы в широкой улыбке.

– Очнулся, терминатор хренов! – Паша широким шагом направляется к кровати. – А я смотрю в окно, дежурная бежит, думаю, дай загляну.

Он бесцеремонно вклинивается между мной и кроватью.

– Букачева, ну-ка подвинься, дай пройти, – бросает он мне через плечо с той снисходительной небрежностью, с которой обычно отгоняют приблудную собаку. – Не загораживай свет своими формами, ему и так дышать тяжело. Чего ты тут над ним нависла, как коршун?

Эти унизительные слова бьют точно в цель. Вся магия момента рассыпается в пыль.

Я мгновенно съеживаюсь, чувствуя, как лицо заливает краска стыда.

Ну конечно. Я просто обслуживающий персонал. Декорация. Толстая медсестра, путающаяся под ногами у настоящих героев.

– Сейчас Кристинке наберу, – продолжает тарахтеть Паша, доставая мобильный телефон и даже не глядя на меня. – Она там вся извелась, бедная. Плакала так, что смотреть страшно. Иди, Букачева, принеси ему попить что ли. А мы пока с любимой свяжемся.

Я опускаю голову, пряча подступающие злые слезы. Мои плечи поникают.

Я делаю шаг назад, собираясь молча развернуться и выйти. Выбежать отсюда и никогда больше не возвращаться в эту реанимацию. Пусть сами справляются. Пусть его спасает Кристина по телефону.

Я уже берусь за холодную ручку двери, когда за спиной раздается голос.

– Закрой… свой рот.

Голос Егора звучит тихо, со свистом прорываясь сквозь пластиковую маску, но в нем столько злости, что Паша застывает с телефоном в руке.

Я оборачиваюсь.

Егор пытается приподняться на локтях. Его лицо искажается от невыносимой боли, на лбу выступает холодная испарина, монитор начинает истошно пищать, сигнализируя об ускорении сердечных сокращений. Но он не падает обратно на подушки. Он смотрит на своего друга недобрым взглядом.

– Ты чего, брат? – Пашка растерянно моргает, опуская телефон. – Болит? Сеструху позвать, пусть уколет?

– Извинись, – чеканит Егор, тяжело, с хрипом втягивая воздух. Его грудная клетка ходит ходуном. – Перед ней. Немедленно.

Паша непонимающе переводит взгляд с Егора на меня и обратно.

– Перед Букачевой, что ли? Да за что? Подумаешь, пошутил про габариты, она ж привыкшая…

– Я сказал… извинись, – рычит Егор, и его неподвижная, здоровая рука сжимает простыню с такой силой, что белеют костяшки. – Если ты… еще раз… откроешь пасть в ее сторону… или посмотришь не так… клянусь, я встану… и сломаю тебе челюсть.

Атмосфера в комнате накаляется.

Паша стоит, разинув рот. Он знает Егора много лет. Знает, что тот никогда не бросает слов на ветер. И сейчас Егор готов перегрызть глотку лучшему другу за то, что тот обидел меня.

– Эй, полегче, братан… – Паша поднимает руки в примирительном жесте, явно сбитый с толку.

На его лице отражается растерянность, смешанная с испугом за состояние друга.

– Ты чего завелся? Понял я, понял. Тормози, у тебя швы разойдутся.

Он поворачивается ко мне. В его глазах нет ни капли уважения, только недоумение, но он выдавливает:

– Извини, Марина. Неудачно пошутил.

– Выйди вон, – бросает Егор, обессиленно падая обратно на подушки и закрывая глаза. – И чтобы… никакой Кристины… здесь не было. Слышишь? Скажи на посту… пропуск аннулирован. Пошел вон.

Паша, окончательно ошалевший от такого поворота, что-то невнятно бормочет, прячет телефон в карман и, бросив на меня совершенно дикий взгляд, боком вываливается из реанимации. Дверь за ним мягко закрывается.

Мы снова остаемся одни.

Я стою у двери, вжавшись лопатками в косяк, и не могу пошевелиться.

Мои руки дрожат. Внутри все дрожит.

Никто. Никогда в жизни. Меня так не защищал. Тем более от своих друзей.

Тем более – когда ему самому было так адски больно.

Егор тяжело, с присвистом дышит. Проходит минута, прежде чем он снова открывает глаза. В них плещется физическая боль, но взгляд, которым он находит меня у двери, полон такой пронзительной, отчаянной нежности, что у меня перехватывает дыхание.

– Марина… – его голос срывается, становится совсем слабым. Он чуть поворачивает голову в мою сторону и медленно, с трудом разжимает пальцы на простыне, просительно поворачивая ладонь вверх. – Пожалуйста… не уходи.

Я смотрю на его протянутую руку. На его израненное лицо, на котором больше нет ни грамма фальши.

Все мои страхи и обиды разрушаются.

Я отрываюсь от двери, делаю шаг вперед. Потом еще один. Я возвращаюсь к креслу, сажусь и, больше не сомневаясь ни секунды, вкладываю свою ладонь в его руку. Его пальцы мгновенно жадно сжимаются, переплетаясь с моими.

– Я здесь, – шепчу я сквозь слезы, которые наконец-то прорываются наружу, но это уже совсем другие слезы. Слезы облегчения. – Я никуда не уйду. Спи.

Егор слабо, почти незаметно улыбается краешком разбитых губ, закрывает глаза и проваливается в целительный сон. А я остаюсь сидеть рядом, чувствуя, как его тепло перетекает ко мне, и понимаю, что эта ночь изменила нас обоих навсегда.

Глава 12

Глава 12

Следующие две недели сливаются для меня в один бесконечный, пульсирующий калейдоскоп, раскрашенный запахом йода, звуком шагов по линолеуму и его взглядами.

Егора переводят из реанимации в отдельную палату в травматологии.

Кризис миновал.

Желто-багровые гематомы на его лице постепенно цветут зеленью, швы на виске затягиваются, а переломанные ребра заставляют его глухо рычать при каждом неловком движении.

Он слаб, он прикован к постели сложной системой вытяжения для сломанной руки, но в нем с каждым днем просыпается та самая мужская энергия, которая сводила меня с ума.

Только теперь эта энергия направлена не против меня.

Егор становится невыносимым пациентом для всех, кроме меня.

Когда дежурит другая смена, он рычит на медсестер, отказывается пить таблетки и требует позвать «Букачеву».

Я вхожу в его палату с подносом медикаментов, и мое сердце каждый раз сбивается с ритма.

– Наконец-то, – выдыхает он, и его лицо мгновенно светлеет.

Голубые глаза теплеют, в них появляется то самое выражение, от которого у меня подкашиваются ноги.

– Я думал, эти садистки с третьего поста меня замучают.

– Не прибедняйтесь, Егор Дмитриевич, – я стараюсь говорить строгим профессиональным тоном, но мои губы сами собой растягиваются в улыбке. – Девочки жалуются, что вы их не слушаетесь.

– Только потому, что они не ты, – парирует он, внимательно следя за каждым моим движением.

Наши отношения превращаются в странный, завораживающий танец.

Мы не говорим о том, что произошло в реанимации. Но каждое наше прикосновение искрит.

Я помогаю ему мыть голову прямо в постели, установив специальный надувной тазик.

Мои пальцы вспенивают шампунь в его густых, жестких волосах, массируют кожу головы.

Он прикрывает глаза и издает низкий, горловой стон удовольствия, от которого у меня по спине бежит горячая дрожь.

А когда я наклоняюсь, чтобы смыть пену теплой водой из кувшина, он вдруг поднимает здоровую руку и осторожно, почти невесомо, касается моего бедра.

Просто кладет ладонь поверх плотной ткани хирургического костюма.

Это не пошлый жест. Это жест собственника. Жест человека, который якорем цепляется за свою гавань.

Я замираю, боясь спугнуть этот момент, и краем глаза вижу, как он смотрит на мои полные бедра, на талию, на лицо – и в его глазах нет ни капли прежней насмешки.

Только обжигающий, голодный мужской интерес.

Впервые в жизни под взглядом красивого мужчины я чувствую себя не неуклюжей пышкой, а прекрасной и желанной женщиной.

В отделении, конечно же, все замечают. Больничное сарафанное радио работает быстрее интернета.

В ординаторской девочки добродушно шушукаются.

– Марин, ну ты даешь! – толкает меня в бок операционная сестра Света, наливая кофе. – Спасатель твой только что не воет, когда у тебя выходной. Смотрит на тебя так, словно ты из золота отлита.

А суровая старшая медсестра Анна Марковна, которая обычно гоняет нас в хвост и в гриву, вчера вечером подошла, поправила мне воротничок и негромко сказала:

– Ты, Букачева, девочка умная. И душа у тебя золотая. Держись за него. Мужик правильный оказался, хоть и дурной был поначалу. Смерть-то, она быстро шелуху сбивает. Светиться ты начала, Мариночка. Тебе идет.

Я действительно свечусь. У меня за спиной словно вырастают крылья. Я летаю по коридорам, забыв про усталость, про стертые ноги, про две смены подряд.

Но жизнь не бывает идеальной сказкой. И реальность врывается в нашу уютную палату в четверг, ровно в час дня, громким цоканьем шпилек.

В палату влетает Кристина.

Она выглядит так, словно сошла с обложки модного журнала: новое белоснежное пальто, красивая укладка, солнцезащитные очки в пол-лица, которые она раздраженно сдвигает на макушку.

Воздух в палате мгновенно отравляется тяжелым удушливым ароматом ее парфюма.

В этот момент я как раз меняю Егору повязку на груди.

Мы сидим близко друг к другу. Мы смеемся.

Я держу в руках пинцет с марлевым тампоном, а он легонько сжимает мое запястье, рассказывая какую-то дурацкую историю со сборов.

При виде Кристины Егор мгновенно каменеет. Улыбка стирается с его лица, глаза стекленеют, возвращаясь к своему ледяному, непроницаемому состоянию.

Я инстинктивно делаю шаг назад, чувствуя, как внутри все сжимается от нехорошего предчувствия.

– Фу, ну и вонь тут, – Кристина брезгливо морщит свой носик, брезгливо оглядывая палату. – Хлорка и какие-то тряпки. Егор, я не поняла юмора! Почему охрана внизу отказалась меня пускать? Какой еще аннулированный пропуск?! Мне пришлось звонить папе, чтобы он поднял на уши главврача!

Она проходит к кровати, не обращая на меня никакого внимания, словно я предмет мебели.

– Я решил, что тебе вредно дышать хлоркой, Крис, – голос Егора звучит абсолютно ровно. – Ты же у нас создание хрупкое. От вида крови падаешь в обморок. Зачем тебе этот стресс?

– Не паясничай! – Кристина скрещивает руки на груди. – Ты хоть понимаешь, через что я прошла? Я три ночи не спала! У меня нервный срыв! Я отменила фотосессию для журнала, потому что у меня круги под глазами из-за твоей идиотской выходки в горах! А ты лежишь тут и даже не звонишь!

Я стою в углу палаты, сжимая в руках лоток с перевязочным материалом, и не верю своим ушам. Человек чуть не умер. У него переломаны ребра, раздроблена рука, он чудом избежал остановки сердца, а она жалуется на круги под глазами?

– Бедняжка, – сухо бросает Егор. – Сочувствую твоей потере.

Кристина не улавливает сарказма.

– Вот именно! – она подходит ближе к тумбочке. – В общем, так. Я улетаю в Дубай на две недели. Мне нужно восстановиться, иначе я просто сойду с ума в этом депрессивном климате. Папа оплатил отель, но мне нужны деньги на шопинг, чтобы снять стресс. Твоя платиновая карта у меня, я переведу себе сколько надо? Тебе они все равно пока не нужны.

Она смотрит на него так оценивающе, так цинично, что меня начинает физически тошнить.

– Ты вообще себя в зеркало видел? – продолжает она, кривя губы. – Изрезанный, зашитый. Врач сказал отцу, что ты можешь хромать полгода. Полгода, Егор! Я думала устроить свадьбу летом. Мне что, жениха на инвалидной коляске к алтарю везти?! Это же позор! Мои подруги меня засмеют!

– Свадьбы не будет, Кристина.

Слова падают в тишину палаты тяжело, как свинцовые пули.

Кристина замирает. Она моргает своими приклеенными ресницами, не в силах осмыслить услышанное.

– Что ты сказал? – переспрашивает она, и ее голос взлетает на визгливую ноту.

– Я сказал, что свадьбы не будет, – Егор опирается на здоровую руку и приподнимается на кровати.

В его глазах нет ни гнева, ни обиды. Только брезгливость, как при виде раздавленного таракана.

– Карту можешь оставить себе. Это выходное пособие. За потраченные нервы. А теперь уходи.

Кристина краснеет так резко, что пятна проступают даже сквозь толстый слой тонального крема. Она судорожно хватает ртом воздух, и ее взгляд мечется по палате, пока не натыкается на меня.

– Ах вот оно что! – визжит она, тыча в меня своим наманикюренным пальцем. – Я так и знала! Пашка мне рассказал, что ты спелся с этой жирной коровой! Ты бросаешь меня ради вот этого?! Да ты только посмотри на нее! Она же в два раза шире меня! У нее лицо доярки!

Я вспыхиваю. Слезы мгновенно вскипают на глазах, губы начинают дрожать.

Это больно. Это все еще чертовски больно слышать.

Я опускаю голову, готовая провалиться сквозь землю, готовая выбежать из палаты…

– ЗАКРОЙ СВОЙ РОТ!

Рев Егора закладывает уши. Он такой громкий, такой страшный, что Кристина отшатывается назад, споткнувшись о ножку стула.

Егор, забыв про переломы, забыв про боль, рывком садится на кровати. Его лицо искажено яростью. Прибор на пальце начинает истерично пищать из-за скачка пульса.

– Ты не смеешь, – чеканит он, задыхаясь от боли и гнева, – ты не смеешь даже смотреть в ее сторону! Ты ноль, пустое место! А она… – Егор переводит на меня горящий взгляд и снова смотрит на Кристину, – она завела мое сердце, пока ты визжала в коридоре, боясь испачкать свое пальто! В одном ее мизинце больше красоты, чем в тебе.

Кристина вжимает голову в плечи. Она никогда не видела его таким.

Она привыкла к удобному, снисходительному Егору, который оплачивал ее капризы. А сейчас перед ней сидел зверь, готовый разорвать любого, кто тронет его женщину.

– Ты пожалеешь об этом, – шипит Кристина, пытаясь сохранить самообладание.

Она судорожно поправляет сумочку.

– Ты останешься калекой, и эта жируха тебя бросит! Вы стоите друг друга! Уроды!

Она разворачивается на каблуках и вылетает из палаты. Дверь с грохотом захлопывается.

В комнате повисает тяжелая тишина.

Егор, тяжело дыша, оседает обратно на подушки. Его лоб покрыт крупными каплями пота, он держится за больную грудь, судорожно глотая воздух.

Я стою в углу, и из моих глаз непрерывным потоком катятся слезы.

Я плачу не от обиды, а от невероятного, ошеломляющего счастья, которое разрывает грудную клетку.

Егор назвал меня красивой. Он защитил меня так, как никто и никогда в моей жизни.

Я ставлю лоток на стол и на ватных ногах подхожу к его кровати.

– Егор… нельзя так резко вставать… швы… – лепечу я, всхлипывая, пытаясь профессионально осмотреть его грудь.

Но он не дает мне этого сделать.

Его здоровая, сильная рука обхватывает мое запястье и резко дергает на себя. Я теряю равновесие и падаю прямо на край его кровати, упираясь ладонями в матрас по обе стороны от его плеч.

Мы оказываемся так близко, что я чувствую его прерывистое дыхание на своих губах.

– Иди ко мне, – хрипло шепчет он, глядя мне прямо в глаза.

Его рука скользит по моей спине, забирается под воротник хирургической рубашки, его горячие пальцы касаются моей обнаженной шеи, вызывая по телу электрические разряды.

– Егор, кто-нибудь зайдет… – слабо сопротивляюсь я, хотя сама подаюсь вперед, навстречу этому гипнотическому взгляду.

– Пусть только попробуют, – рычит он и, приподнявшись, решительно накрывает мои губы своими.

Это не нежный, робкий поцелуй.

Это поцелуй человека, который вернулся с того света и теперь точно знает, чего хочет.

Он целует меня жадно, властно, глубоко, выбивая из меня весь воздух, все мысли, все мои многолетние комплексы.

Его губы жесткие, с привкусом лекарств и абсолютной, безоговорочной мужской уверенности.

Я отвечаю ему, растворяясь в этом поцелуе, зарываясь пальцами в его волосы. Мои слезы катятся по нашим щекам, но мы оба не обращаем на них внимания.

Когда мы наконец отрываемся друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, он прижимается лбом к моему лбу. Его пальцы нежно очерчивают контур моего лица, стирая влажные дорожки.

– Моя, – он говорит так твердо, что у меня перехватывает дух. – И как только меня выпишут из этой богодельни, Букачева, я поведу тебя на нормальное свидание. И попробуй только сказать «нет». Я тебя из-под земли достану. Поняла?

Я смотрю в его невыносимо голубые глаза, шмыгаю носом и счастливо, широко улыбаюсь:

– Поняла, Егор Дмитриевич. Поняла.