Текст книги "Пышка для спасателя (СИ)"

Автор книги: Юлия Обручева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Пышка для спасателя

Глава 1

Глава 1

Звук тяжелых лопастей вертолета бьет по барабанным перепонкам даже сквозь толстые стеклопакеты приемного покоя.

Этот гул всегда заставляет мое сердце биться быстрее.

Вертолет спасателей в горах – это всегда тяжелые травмы, счет на минуты и запах запекшейся крови вперемешку с морозным воздухом.

Автоматические двери разъезжаются с тихим шипением, впуская в стерильный коридор больницы хаос, холод и их.

Первым, чеканя шаг тяжелыми ботинками, вкатывает носилки он.

Егор.

Даже сейчас, в форменной куртке, перепачканной чужой кровью и грязью, он выглядит так, словно сошел с обложки журнала о суровых мужских профессиях.

Высокий, с широким разворотом плеч, волевым подбородком и холодными, пронзительными глазами цвета зимнего неба.

Идеальный. Мужественный. Недосягаемый.

Я краем глаза замечаю, как стайка молоденьких практиканток у стены синхронно затаила дыхание. В Егора влюблены все женщины нашей больницы, от санитарок до главврача.

Но я-то знаю, что скрывается за этим фасадом античного бога. Высокомерие, от которого сводит зубы, и ледяное презрение ко всем, кто не вписывается в его безупречную картину мира.

С другой стороны носилки толкает Пашка – второй пилот, лучший друг Егора и моя личная, невыносимая заноза.

– Множественные переломы, подозрение на разрыв селезенки и пневмоторакс! – бросает Егор, даже не глядя на меня.

Я мгновенно включаюсь в работу.

Перехватываю капельницу, проверяю пульс, на ходу крича санитарам, чтобы готовили вторую операционную.

Мне нужно обойти каталку, чтобы зафиксировать шею пострадавшего альпиниста, и в этот момент коридор сужается из-за брошенной кем-то медицинской тележки.

Я протискиваюсь между ней и каталкой, задев Пашку плечом.

– Осторожнее, Мариночка! – тут же кривит губы в ядовитой усмешке Пашка.

И говорит так громко, чтобы слышала вся бригада.

– Ты бы хоть дыхание задерживала, что ли, когда протискиваешься. Или живот втягивала. А то своими необъятными формами сейчас пациента добьешь. У него и так ребра сломаны, а тут еще твой бампер!

Краска мгновенно заливает мои щеки. Я кусаю губу так сильно, что чувствую привкус крови, но продолжаю крепить воротник Шанца на шее бледного, стонущего парня.

– Заткнись, Павел, – ровно говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Помоги переложить его на счет три.

– Слушай, а если мы тебе на спину мигалку повесим, ты сойдешь за машину скорой помощи? – хихикает Пашка, не унимаясь. – Габариты-то позволяют.

Я невольно поднимаю глаза, ища поддержки. Мой взгляд сталкивается со взглядом Егора. В его холодных голубых глазах нет ни капли сочувствия. Он смотрит на меня с легкой брезгливостью, как на досадное недоразумение, случайно оказавшееся на его пути.

В его идеальном мире женщина должна быть хрупкой, изящной, невесомой – как его невеста, которую он называет своей «тростинкой». Девушка, по его мнению, создана для того, чтобы ее носили на руках, а не для того, чтобы она занимала собой половину коридора.

Егор брезгливо отряхивает рукав куртки, словно одно мое присутствие может его испачкать.

– Паш, оставь ее, – наконец глубокий бархатный голос Егора режет больнее Пашкиных визгливых издевок. – У нее и так одышка от быстрой ходьбы, а ты заставляешь ее нервничать.

Егор переводит взгляд на меня, и в уголках его губ прячется жестокая, надменная усмешка.

– Моя Кристина на твоем месте уже бы все оформила и порхала дальше, – бросает он ледяным тоном, окидывая взглядом мою фигуру в белом хирургическом костюме 54-го размера. – А тут, пока ты развернешься со своей… грацией, человек быстрее сам до операционной доползет. Шевелись, Букачева. Ты медсестра, а не преграда на пути к спасению.

Внутри все обрывается. Сердце делает болезненный кувырок и падает в желудок.

Я стискиваю зубы, молча кивая санитаркам, которые перехватывают каталку и увозят пациента в лифт.

Спасатели остаются в коридоре.

Они заполняют бумаги, тихо переговариваются и смеются. Смеются. Как будто ничего не произошло.

Как будто они только что не прошлись по мне своими грязными ботинками.

– Света, подмени меня на пять минут, – хрипло бросаю я дежурной медсестре на посту и, не дожидаясь ответа, почти бегу по коридору.

Только бы не сорваться. Только бы не заплакать при них.

Я влетаю в служебный туалет, судорожно поворачиваю защелку и приваливаюсь спиной к хлипкой двери. Дыхание сбивается. Воздуха катастрофически не хватает.

Подхожу к зеркалу над раковиной и смотрю на себя. Лицо раскраснелось и пошло пятнами. Растрепанные русые волосы выбиваются из-под шапочки. Широкие плечи, полные руки, тяжелая грудь и бедра, которые костюм обтягивает слишком плотно.

«Сойдешь за машину скорой помощи… Пока ты развернешься со своей грацией… »

Слова бьют наотмашь, звучат в голове голосами Пашки и Егора.

Особенно Егора.

Почему же от его высокомерного равнодушия мне так невыносимо больно?

Я отличная медсестра.

Я вытаскивала людей с того света, я могу без промаха попасть в самую тонкую даже отекшую вену.

Я работаю по двенадцать часов на ногах, спасая жизни!

Но для них это ничего не значит. Для Егора это не значит ровным счетом ничего.

Первая слеза, горячая и соленая, прорывается сквозь ресницы и катится по щеке, оставляя за собой влажную дорожку. За ней спешит вторая. И третья.

Я открываю кран на полную мощность, чтобы шум воды заглушил всхлипы.

Опираюсь руками о края фаянсовой раковины и опускаю голову. Плечи судорожно трясутся.

Я плачу от бессилия, от обиды, от жестокости и несправедливости этого мира, в котором твоя ценность как человека, как женщины, как профессионала измеряется лишь сантиметрами на талии.

Зачерпываю ледяную воду ладонями и плещу в лицо, пытаясь смыть следы слез, но они текут и текут, смывая остатки моей гордости.

– Недоразумение, – шепчу я своему отражению, и от звука собственного голоса становится только горше. – Я просто недоразумение.

Глава 2

Глава 2

Ледяная вода обжигает кожу, но не остужает горящие щеки.

Я с остервенением тру лицо жестким бумажным полотенцем, оставляя на коже красные пятна.

Глаза все равно припухли, а надломленный взгляд выдает все что я чувствую с головой.

Но прятаться больше нельзя.

Там, за этой дверью моя смена. Моя работа. Моя жизнь, в которой нет места слабости.

Я поправляю съехавшую шапочку, делаю глубокий вдох, словно перед прыжком в прорубь, и толкаю тяжелую дверь.

И тут же замираю.

Коридор, еще пять минут назад пропахший кровью и болью, теперь благоухает душным парфюмом.

Ваниль и черная орхидея. Запах роскоши и беззаботности, абсолютно чужеродный в этих стенах.

Они все еще здесь. Только теперь их трое.

Она стоит у поста дежурной медсестры, грациозно опираясь на стойку.

Кристина. Та самая «тростинка».

На ней стильное кремовое пальто, из-под которого виднеются неправдоподобно тонкие, обтянутые замшей ноги. На голове укладка волосок к волоску, а лицо напоминает точеный профиль фарфоровой куклы.

В руке Кристина сжимает бумажный стаканчик с каким-то модным кофе.

Егор стоит к ней вплотную. Его руки, еще недавно тащившие носилки с переломанным парнем, теперь бережно и собственнически лежат на ее осиной талии.

Он смотрит на нее так, как никогда не смотрит ни на кого другого – с обожанием, от которого у меня перехватывает дыхание. В его холодных глазах сейчас плещется нежность.

Первым меня замечает Пашка. Конечно же, кто еще.

– О, а вот и наша тяжелая артиллерия подтянулась! – его голос эхом разносится по коридору. – Марин, ты где застряла? В дверном проеме заклинило или в буфете пирожки спасала?

Кристина медленно поворачивает голову.

Ее взгляд – брезгливый, липкий, оценивающий – скользит по моей фигуре. По помятому хирургическому костюму 54-го размера, по широким бедрам, по пятнам чужой крови на штанине. Ее идеально очерченная бровь удивленно ползет вверх.

– Егор, милый, это и есть та самая… местная достопримечательность? – ее голос звучит как серебристый колокольчик, но в нем столько яда, что хватило бы на десяток гадюк. – Та, про которую ты рассказывал? Которой нужны два стула в ординаторской?

Я застываю на месте. Воздух вдруг становится густым и вязким.

Он обсуждал меня с ней. Мой вес. Мое тело.

Они смеялись надо мной вместе.

Егор бросает на меня короткий, пренебрежительный взгляд, кривит губы и прижимает Кристину к себе еще крепче.

– Не обращай внимания, малыш. Пойдем отсюда, здесь становится слишком душно.

Пашка мерзко хихикает, откидывая голову назад.

Мои ногти впиваются в ладони так сильно, что становится больно. Ком подкатывает к горлу.

Я хочу крикнуть им, что они бесчувственные пустые манекены, что под этой идеальной оболочкой Кристины нет ничего, кроме гнили.

Но в этот момент тишину больничного коридора разрывает пронзительный, визгливый звук.

Сирена монитора из реанимации. Длинный, непрерывный писк встряхивает нервы и приводит ноги в движение.

Асистолия. Остановка сердца.

Это тот самый альпинист.

Мир сужается до размеров мигающей красной лампы над дверью палаты интенсивной терапии. Страх, обида, унижение – все это выгорает в долю секунды, оставляя лишь профессиональный инстинкт.

Я срываюсь с места. Я бегу так, как никогда не бегала. Прямо сквозь них.

– Отойдите! – рычу я, не разбирая дороги.

Мое плечо влетает во что-то мягкое. Раздается театральный визг Кристины, звук падающего стаканчика и плеск кофе по кафелю.

– Смотри, куда прешь, корова! – злобно рявкает Егор мне в спину. – Ты ей пальто испортила, ненормальная!

Но мне плевать. Плевать на ее пальто, на его гнев, на Пашкин смех. Я с грохотом распахиваю двери реанимации.

Парень на койке синеет. Врач-реаниматолог уже набирает адреналин, крича: «Качаем!».

Я вскакиваю на специальную подставку у кровати. Складываю руки в замок, нахожу мечевидный отросток на грудине и всем своим ненавистным им, грузным, тяжелым телом обрушиваюсь на грудную клетку пациента.

Раз, два, три, четыре…

Под моими руками хрустят сломанные ребра. Это страшно, но это необходимо. Мой вес, за который меня только что втоптали в грязь, сейчас – единственное, что заставляет его остановившееся сердце качать кровь.

Я вкладываю в каждое нажатие всю свою боль, всю силу, всю злость.

Давай. Дыши. Дыши, черт тебя дери!

Сквозь стеклянную панель двери я вижу их.

Кристина, сморщив идеальный носик, брезгливо отряхивает микроскопическую каплю кофе с рукава своего дорогущего пальто.

Егор суетится вокруг нее, а потом поднимает голову и смотрит на меня сквозь стекло.

В его глазах лишь раздражение от того, что какая-то неуклюжая толстуха посмела испортить настроение его богине. Жизнь человека, которого он сам же привез пятнадцать минут назад, его не волнует.

Пот застилает мне глаза. Я стискиваю зубы, продолжая качать сердце.

Пусть я для них пустое место. Пусть я некрасивая, толстая, неуклюжая. Пусть.

Но прямо сейчас, в этой палате, я возвращаю человека с того света. И я никому не позволю себя сломать.

Глава 3

Глава 3

Смена наконец-то заканчивается, но привычная физическая усталость меркнет перед тягучим чувством тревоги.

Я стою у потемневшего окна комнаты для персонала и смотрю, как вечер стремительно и безжалостно пожирает город.

Стекло мелко дрожит под ударами ветра. На экране телефона зловеще горит красным штормовое предупреждение: метель, порывы до тридцати метров в секунду.

Буран.

Я смотрю в сторону невидимых сейчас гор, скрытых за плотной черной пеленой, и сердце сжимается в ледяной комок.

Только бы сегодня все остались дома. Только бы обошлось.

Пусть эта ночь пройдет без героев, без оторванных тромбов, без сорвавшихся в пропасть туристов. Пусть никто не пострадает.

– Мариш, ты идешь? Нас сейчас снегом заметет по самую крышу! – Ира, операционная сестра и моя соседка по подъезду, уже заматывает шею толстым шарфом.

Мы выходим за стеклянные двери приемного покоя, и мир обрушивается на нас оглушительным воем.

Ледяной порыв едва не сбивает с ног, бросая в лицо пригоршни колючей снежной крупы. Воздух тяжелый, плотный, он с трудом проталкивается в легкие.

В завывании ветра чудится что-то первобытное и страшное. Природа словно сорвалась с цепи.

Мы идем, вцепившись друг в друга под руки, пробираясь сквозь снежную мглу. Фонари раскачиваясь поскрипывают, выхватывая из темноты стремительные водовороты метели.

– Давай, выкладывай! – кричит Ира, стараясь перекрыть гул непогоды.

Мы прячем лица в воротники, но я все равно вижу, как она сверлит меня обеспокоенным взглядом.

– Я же вижу, что на тебе лица нет! И не смей сваливать все на тяжелого пациента. Это из-за тех пижонов из санавиации, да?

Я больше не могу держать это в себе. Защитный панцирь, который я выстроила за смену, трещит по швам.

Глотая обжигающе холодный воздух, перебиваемая порывами ветра, я рассказываю ей все.

Про ядовитого Пашку. Про ледяное презрение Егора. Про Кристину с ее чертовым кофе и испачканным пальто.

Про то, как я качала того парня с остановившимся сердцем, пока они смотрели на меня как на уродливое пятно в их идеальной картине мира.

Горячие слезы снова обжигают щеки, мгновенно остывая на морозе.

Ира резко останавливается, заставляя остановиться и меня. Снег моментально облепляет наши куртки, но она словно не замечает шторма. Ее глаза горят яростью.

– Послушай меня, Марина! – ее голос звенит от злости, прорезаясь сквозь вой бурана. – Не смей! Слышишь? Не смей даже брать в голову слова этих ублюдков! Твой Егор – просто самовлюбленный, надменный хам с комплексом бога! А Пашка – конченый кретин, который прячется за его спиной.

Она сжимает мои предплечья в своих рукавицах, встряхивая меня.

– А эта Кристина… Да она просто пустая выскочка! Напомаженная кукла, которая вообще ничего в этой жизни не понимает! Ты вытащила человека с того света, пока эта парочка спасала свое пальто. Это главное, слышишь?

Ее слова согревают, но ледяной ужас, разлитый в самом воздухе, не отступает. Я киваю, пытаясь улыбнуться непослушными губами, и мы снова упрямо бредем вперед.

Снег уже не падает – он летит параллельно земле, безжалостно бьет по лицу.

Город пустеет на глазах, машины жмутся к обочинам, не в силах пробиться сквозь снежную стену. Темнота становится густой и осязаемой.

Ветер воет в проводах над нашими головами, словно сирена.

В груди ворочается недоброе предчувствие.

Что-то надвигается.

Что-то неизбежное и страшное, от чего не спрятаться за теплыми дверями квартир.

Я смотрю на затянутое черным снегом небо, и мне кажется, что эта ночь заберет у нас слишком много. Беда уже стоит на пороге, и она дышит нам в затылок ледяным дыханием бурана.

Глава 4

Глава 4

Такого бурана наш город еще не видел.

Я пробиваюсь на смену сквозь белую, ревущую стену, и каждый шаг дается так, словно я иду по грудь в ледяной воде.

Ветер сбивает с ног, швыряет в лицо льдинки, острые, как битое стекло, забивается в легкие, не давая вздохнуть.

Небо и земля слились в один сплошной, вращающийся хаос. Когда я, наконец, наваливаюсь на тяжелую дверь приемного покоя и вваливаюсь внутрь, меня трясет крупной дрожью.

В отделении творится настоящий ад.

Хаос. Крики. Запах медикаментов, мокрой шерсти и крови. Каталки снуют туда-сюда, мелькают термоодеяла из блестящей фольги.

– Букачева! Бегом во вторую смотровую! – кричит мне на ходу старшая медсестра. – У нас группа туристов со скал, обморожения второй и третьей степени!

На ходу сбрасываю куртку, натягиваю перчатки и влетаю в эпицентр суеты. И тут же застываю.

Они уже здесь.

Егор стоит посреди коридора, привалившись плечом к стене.

Его ярко-красная куртка спасателя расстегнута, на широкой груди блестят капли растаявшего снега, а темные волосы в живописном беспорядке падают на лоб.

Он тяжело дышит, но в его позе все равно я вижу вальяжную грацию победителя.

Ведь он только что вырвал у смерти целую группу людей в условиях нулевой видимости, и он знает, насколько он сейчас хорош. Чертовски хорош.

От него исходит такая волна животной энергии, что у всех девчонок в отделении, кажется, разом пересохло в горле.

Егор оборачивается, и наши взгляды встречаются. На его губах медленно расцветает та самая фирменная, нагловатая улыбка, от которой у нормальных женщин подкашиваются ноги.

– О, Букачева, – его бархатный голос легко перекрывает больничный шум.

Мужчина окидывает взглядом мое раскрасневшееся лицо.

– Ты все-таки пробилась сквозь метель? Я уж думал, придется вызывать тяжелую технику, чтобы расчистить тебе путь. Но ты молодец, пошла напролом. Как атомный ледокол «Арктика».

Пашка, бинтующий руку одному из спасенных, тут же радостно ржет:

– Точно! Ледокол Мариночка! Главное, чтобы на мель не села со своими габаритами!

Мне так обидно, что на глаза наворачиваются слезы.

Я ненавижу его. Ненавижу его красивое мужественгое лицо, его уверенность в собственной исключительности и эту проклятую, сводящую с ума харизму, которая заставляет мое сердце предательски сжиматься, несмотря на оскорбления.

Егор гад. Но какой же, леший его подери, обаятельный гад.

Я демонстративно отворачиваюсь и склоняюсь над каталкой с трясущимся от холода парнем, и начинаю обрабатывать его побелевшие пальцы.

И вдруг сквозь гул голосов прорезается истошный, полный ужаса женский крик.

– А где Рита?!

Все замирают. Воздух в приемном покое словно становится плотнее.

– Что? – Егор мгновенно отрывается от стены. Вся его вальяжность исчезает в долю секунды, сменяясь стальной, хищной собранностью.

– Рита! Девушка в синей куртке! – бьется в истерике одна из спасенных туристок, хватая Пашку за рукав. – Она была замыкающей! Она… она не спустилась с нами к лебедке! Вы ее не забрали!

Мертвая тишина повисает в отделении.

Все, как по команде, поворачивают головы к огромным окнам приемного покоя. Там, за двойными стеклопакетами, беснуется белая тьма.

Ветер воет так, что дрожат рамы. Оказаться там сейчас, без укрытия – верная смерть. Счет идет не на сутки, а на часы.

– Так. Спокойно, – голос Егора звучит низко, властно и абсолютно бесстрашно. От этого тона по коже бегут мурашки. – Паша. Готовь машину. Мы возвращаемся.

Пашка бледнеет. Он бросает бинт и делает шаг к другу.

– Егор, ты с ума сошел?! – шипит он, и в его голосе слышится неприкрытый страх. – Ты видел, что там творится? Ветер тридцать пять метров! Нас размажет по скалам еще на подлете! Это безумие! Борт не выдержит!

– Я сказал – мы летим, – Егор даже не повышает голос, но в его голубых глазах горит такая непреклонная ярость, что Пашка невольно отступает на шаг.

В этот момент я смотрю на Егора и понимаю, почему за ним идут. И почему его так любят.

За всем этим цинизмом и высокомерием скрывается абсолютное, нечеловеческое мужество. Он готов шагнуть в самую пасть дьявола ради человека, которого даже не знает.

– Заводи винты, Павел, – чеканит Егор, застегивая куртку. Он бросает короткий, непроницаемый взгляд на меня и, не сказав больше ни слова, шагает к автоматическим дверям. Пашка, обреченно чертыхнувшись, бросается за ним.

Двери разъезжаются, впуская в коридор облако ледяного снега и оглушительный рев бури, а затем снова смыкаются.

Я стою посреди коридора с зажатым в руке стерильным бинтом. Сердце колотится. Все звуки в отделении сливаются в глухой, неразборчивый фон.

Я напрягаю слух до боли, до звона в ушах, пытаясь уловить за окном спасительный, тяжелый рокот вертолетных лопастей.

Минута. Другая. Третья.

Подхожу к окну и прижимаюсь лбом к ледяному стеклу, вглядываясь в непроглядную белую круговерть.

Но шума винтов нет. Только яростное, торжествующее завывание ветра, которое, кажется, навсегда поглотило и вертолет, и тех, кто в нем был.

Глава 5

Глава 5

Егор

Машину швыряет так, что внутренности скручиваются в тугой болезненный узел.

Пашка матерится сквозь зубы – в реве двигателей я этого не слышу, но отчетливо читаю по его побелевшим губам и вздувшимся на шее венам.

Ветровое стекло залеплено сплошной белой массой, лопасти со стоном, на пределе мощности, рубят плотную ледяную крошку.

Мы летим вслепую в самое жерло шторма, ориентируясь только по приборам и моему упрямому нежеланию сдаваться.

– Держи, Паша! Вытягивай! – рычу я в гарнитуру.

Сквозь белую пелену внезапно вырисовывается черный, острый край скалы. Пашка резко дергает штурвал. Вертолет кренится так, что я повисаю на ремнях, но мы проскакиваем.

Резкий зубодробительный удар. Шасси скрежещут по голому камню.

Нас тащит юзом по плато, вертолет кренится, готовый завалиться на бок от бешеного удара ветра, но тяжелая машина вгрызается в лед и замирает.

– Жди! Двигатели не глуши! Лебедку готовь! – командую я, срывая с себя гарнитуру.

И толкаю бронированную дверь. Ветер с торжествующим воем врывается в кабину, пытаясь вышвырнуть меня обратно. Я упрямо шагаю в ревущую ледяную бездну.

Луч мощного налобного фонаря вязнет в метели, пробивая белую мглу от силы на паруметров.

Холод мгновенно прошивает куртку, впивается в лицо миллионами ледяных игл.

Дышать невозможно – воздух застревает в горле колючим комом. Я бреду по пояс в сугробах, проваливаясь в невидимые ямы, прочесывая лучом скальные карнизы.

– Рита! – кричу я, но ветер тут же забивает голос обратно мне в глотку.

***

Вспышка. Вижу синее пятно под снежным козырьком.

Бросаюсь туда, разгребая снег руками в толстых перчатках. И нащупываю куртку, и понимаю, что это скрючившееся тело, привалившееся к скале.

Живая?

Она поднимает голову. Лицо серое, обмороженное, на ресницах сосульки, а в глазах – ужас. Увидев меня, она издает хриплый, сдавленный звук, вскакивает, спотыкаясь, и всем телом бросается мне на грудь.

Ее руки мертвой хваткой обвивают мою шею. Она бьется в истерике, рыдает в голос, ее горячие слезы текут по моей замерзшей куртке.

– Тише, тише! – я крепко перехватываю ее, отрывая от себя. Сейчас не время для сантиментов. – Жить будешь! Держись за меня, пошли!

Я закрываю ее от ветра своей спиной, буквально таща на себе. Она еле переставляет негнущиеся ноги, спотыкается, виснет на моей руке.

Сквозь кромешный ад впереди начинает пульсировать расплывчатое красное пятно. Стробоскоп нашего борта. Спасение. Осталось метров тридцать.

– Давай, девочка, еще немного! – кричу я ей прямо в ухо.

Я делаю шаг вперед, увлекая ее за собой.

И вдруг мир рушится.

Под правым ботинком не оказывается опоры. Ледяной надув, скрывавший трещину, предательски и беззвучно крошится.

Инстинкт, выработанный годами, срабатывает быстрее мысли: я с силой, грубо отталкиваю Риту от себя, швыряя ее вперед, на твердый наст, чтобы мой вес не утащил ее за мной.

Мои пальцы скользят по гладкому льду.

Полет во тьму длится доли секунды.

Удар.

Ослепительная, дикая боль прошивает левое плечо и ногу, выбивая весь воздух из легких.

Я качусь по ледяному, вертикальному желобу, ударяясь о каменные выступы, пока с размаху не впечатываюсь в дно расщелины.

Вокруг темнота. И звенящая, давящая тишина, сквозь которую лишь глухо доносится рев бурана.

Я задыхаюсь. Во рту появляется теплый, солоноватый привкус крови. Боль накатывает удушливыми волнами, перед глазами плывут красные круги.

Стиснув зубы до скрежета, чтобы не заорать, я с трудом заставляю себя открыть глаза и запрокинуть голову.

Там, метрах в пятнадцати надо мной, виднеется узкая, неровная щель беснующегося серого неба. И на фоне этого тусклого света я вижу, как мелькает тень. Рита. Она ползет, потом, шатаясь, поднимается на ноги и исчезает из поля зрения – бежит на спасительный свет вертолета.

«Умница. Беги, девочка», – бьется в моей раскалывающейся голове.

Прижимаю здоровую руку к пробитому боку. Мне холодно. Так холодно, как не было еще никогда в жизни. Лед под спиной вытягивает остатки тепла.

«Скажи Пашке. Пусть тащит лебедку».

Закрываю глаза, концентрируясь только на одном: не потерять сознание. Я должен выжить и дождаться, когда они вернутся за мной.