Текст книги "Пышка для спасателя (СИ)"

Автор книги: Юлия Обручева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Глава 6

Глава 6

Автоматические двери приемного покоя разъезжаются с натужным скрежетом, впуская внутрь морозный пар и оглушительный вой бурана.

В коридор, пошатываясь, вваливается Пашка. Он тащит на себе ту самую Риту – девушку в синей куртке.

Она бьется в его руках, рыдает в голос, размазывая по бледному лицу слезы и сопли.

Пашка выглядит так, словно сам только что восстал из мертвых: лицо серое, глаза безумные, на скуле запеклась кровь.

Я бросаюсь к ним с каталкой.

– Паша! Паша, где Егор?! – кричит кто-то из спасателей, бросаясь на помощь.

Пашка не отвечает. Он сгружает Риту на носилки и вдруг оседает на пол, закрывая лицо дрожащими руками в огромных перчатках.

– Он упал, – срывается на визг Рита, цепляясь побелевшими пальцами за мой рукав. – Он толкнул меня к вертолету, а сам упал! Туда, вниз! В трещину!

Мое сердце останавливается. Просто перестает биться на один долгий, растянувшийся в вечность удар, а затем срывается в бешеный галоп.

Егор.

Остался там. В ледяной бездне. В эпицентре шторма.

– В смотровую ее! Быстро! Соляной раствор, теплый! – командует дежурный врач, и я на чистом автоматизме, на вбитых в подкорку рефлексах, начинаю делать свою работу.

Следующие несколько часов превращаются в сюрреалистичный кошмар.

Наша больница становится похожа на военный штаб.

Сквозь метель, рискуя жизнями, пробиваются машины МЧС.

Коридоры заполняются суровыми, огромными мужчинами в ярких куртках. Они разворачивают карты прямо на стойке регистратуры, хрипло кричат в рации, ругаются матом, собирая сводный спасательный отряд.

Пашка, которому наложили швы на разбитую бровь, рвется обратно в горы, и его буквально силой удерживают двое коллег.

А я работаю.

Ставлю капельницы обмороженным туристам, разношу сладкий горячий чай, вкалываю обезболивающее. Мои руки двигаются четко и быстро, но мыслями я там, в снежном аду.

Когда наступает короткий перерыв, я подхожу к окну, за которым беснуется непогода, прижимаюсь лбом к холодному стеклу и молюсь.

Я отчаянно, до боли в сжатых челюстях, прошу мироздание о чуде.

«Господи, пожалуйста. Только не это. Пусть этот самодовольный наглец выживет. Пусть он вернется и снова назовет меня ледоколом. Пусть издевается, пусть смотрит свысока, пусть делает что угодно! Только верните его живым. Вы не можете просто так взять и забрать этого невыносимого и красивого гада. Кто тогда будет портить мне нервы?» – я усмехаюсь сквозь подступающие слезы, смахивая их тыльной стороной ладони.

Проходит четыре с половиной часа. Сто восемьдесят минут звенящего, выматывающего душу ужаса.

И вдруг по рации на посту дежурной медсестры сквозь треск статики прорывается хриплый голос:

– База, это седьмой! Нашли! Живой! Тяжелый, переломы, сильное переохлаждение. Везем! Готовьте реанимацию!

В отделении суета вспыхивает с новой силой.

Я несусь в травматологическую палату, готовя дефибриллятор, термоодеяла, растворы для внутривенного вливания, подогретые до нужной температуры. Внутри меня все трясется, но я заставляю себя дышать ровно.

Я профессионал. Я справлюсь.

Спустя двадцать минут двери приемного покоя распахиваются с такой силой, что ударяются об ограничители.

Егора ввозят на каталке четверо спасателей.

Когда я вижу его, из груди вырывается сдавленный всхлип.

Теперь это не тот вальяжный античный бог, который насмехался надо мной несколько часов назад.

На каталке лежит сломанный человек. Лицо серо-синее, как у мертвеца, губы почти черные. На виске запеклась глубокая ссадина, волосы слиплись от крови и снега. Левая рука неестественно вывернута. Он без сознания.

– На счет три перекладываем! Раз, два, три! – командует хирург-травматолог.

Мы переваливаем его тяжелое, неподатливое тело на реанимационный стол.

– Букачева, режь одежду! – кричит врач, хватаясь за стетоскоп. – Температура тела 32 градуса! У нас тяжелая гипотермия!

Я хватаю тупоконечные медицинские ножницы.

– Прости, Егорушка, твоей модной куртке конец, – бормочу я пересохшими губами, вспарывая плотную красную ткань от манжеты до самого воротника. Ткань хрустит, промерзшая насквозь.

Я откидываю куртку, затем разрезаю толстый флисовый свитер и термобелье. Мои руки скользят по его коже, и меня бросает в дрожь – он холодный. Слишком холодный.

– Господи, какой же ты огромный, – нервно шепчу я, пытаясь стянуть с него тяжеленные горные ботинки. – Пашка был прав, тут нужен башенный кран.

Сквозь слезы пробивается истерический смешок. Я режу штаны, обнажая длинные мускулистые ноги в синяках и ссадинах.

Даже сейчас, разбитый и замороженный, он словно высечен из камня.

Идеальный рельеф мышц, широкая грудная клетка, на которой сейчас отчетливо проступает огромная, багрово-синяя гематома, свидетельствующая о том, что сломаны ребра.

Я работаю как машина. Оголив его полностью, мы немедленно накрываем его специальным термоодеялом, которое начинает нагнетать теплый воздух.

– Пульс нитевидный! Давление 80 на 50! – диктует анестезиолог.

– Букачева, вену! Теплый физраствор, быстро!

Я хватаю жгут и шприц с катетером. Найти вену на обмороженном теле – задача со звездочкой.

Ударяю по ледяному сгибу локтя, пытаясь нащупать хоть какую-то пульсацию.

– Давай же, давай, высокомерная ты скотина, – шепчу я, склоняясь над ним так низко, что мои слезы падают прямо ему на грудь. – Не вздумай здесь сдохнуть, слышишь? Кто мне будет рассказывать про мой 54-й размер?

Продолжаю щупать сгиб руки, и, кажется, улавливаю пульс.

– Ты же лопнешь от злости, если узнаешь, что твою безупречную, голубую кровь спасала неуклюжая пышка! – фыркаю я протирая кожу антисептиком.

Игла входит под кожу. Есть! Темная, густая кровь медленно показывается в канюле. Я мгновенно подключаю систему. Теплая жидкость побежала по его венам.

– Молодец, Букачева, – бросает врач, вправляя Егору вывихнутое плечо, пока тот в глубокой отключке. Егор только глухо, сквозь зубы стонет, не приходя в сознание, и его лицо искажается от боли.

Мы обкладываем его химическими грелками (в паху, подмышками, на шее). Я надеваю на него кислородную маску.

Его дыхание – хриплое, прерывистое – заставляет прозрачный пластик запотевать, и для меня сейчас нет зрелища прекраснее этого слабого облачка пара.

Аппараты вокруг пищат, рисуя кривые линии на мониторах. В палате пахнет озоном, медикаментами и по́том.

Спустя сорок минут бешеной суеты показатели начинают ползти вверх. Температура медленно, по десятым долям градуса, поднимается. Сердечный ритм выравнивается.

Врачебная бригада выдыхает. Самое страшное позади – он не уйдет в остановку сердца.

Врачи отходят к посту заполнять карты, оставляя меня следить за показателями.

Я стою над ним.

В палате полумрак, освещенный лишь морганием мониторов. Я осторожно поправляю край термоодеяла, укрывая его татуированное плечо.

Беру салфетку, смоченную в теплом антисептике, и бережно, стараясь не причинить боли, стираю запекшуюся кровь с его лица. С его волевого подбородка, с высоких скул.

Егор выглядит таким беззащитным.

Куда делся весь его гонор?

Сейчас он полностью в моей власти.

И я могла бы припомнить ему все. Но вместо этого я чувствую лишь щемящую нежность и колоссальное облегчение.

Я сажусь на стул рядом с каталкой и, нарушая все инструкции, осторожно беру его огромную, ледяную ладонь в свои теплые руки. Растираю неподвижные пальцы, пытаясь передать ему хоть немного своего тепла.

– Если ты, очнувшись, снова начнешь стебаться надо мной, – шепчу я в тишину реанимации, глядя на его закрытые глаза, – клянусь, я сама лично добавлю тебе пару переломов. А пока… дыши, слышишь? Просто дыши.

Глава 7

Глава 7

Тишина реанимации нарушается лишь мерным, гипнотическим гудением аппаратуры и шипением системы, нагнетающей теплый воздух под одеяло.

Я сижу, сгорбившись на неудобном табурете, и большим пальцем осторожно поглаживаю костяшки его ледяной, неподвижной руки.

Мои слезы высохли, оставив на щеках стягивающую соленую дорожку.

Внутри меня – звенящая пустота и иррациональная, глупая надежда на то, что эта ледяная пропасть, в которую он сорвался, хоть что-то в нем изменит.

Вдруг его пальцы, еще минуту назад казавшиеся неживыми, едва заметно вздрагивают.

Я замираю, перестав дышать.

Егор издает глухой, надорванный стон, который зарождается где-то глубоко в изломанной грудной клетке. Его густые, темные ресницы подрагивают. Медленно, с мучительным усилием, он приоткрывает глаза.

Тусклый свет палаты отражается в его радужке.

Лед тронулся.

Сейчас в этих глазах цвета зимнего неба нет ни высокомерия, ни брезгливости. Только мутная пелена боли и абсолютная, пронзительная уязвимость.

Его взгляд блуждает по потолку, по трубкам капельниц, а затем медленно фокусируется на моем лице.

Я жду, что он отдернет руку. Жду очередной ядовитой насмешки. Жду, что он прикажет мне убраться.

Но вместо этого его пальцы вдруг слабо, но отчаянно сжимают мою ладонь. Он смотрит на меня так пристально, словно пытается запомнить каждую черту.

– Букачева… – едва слышно, на одном выдохе хрипит он.

В его голосе нет издевки. Он впервые называет меня по фамилии так… мягко.

Мое сердце делает сумасшедший кульбит и взмывает к горлу.

– Я здесь, Егор. Я здесь, – шепчу я, подаваясь вперед. – Ты в больнице. Ты живой.

Он сглатывает, и его взгляд скользит ниже, задерживаясь на моей руке, которая крепко держит его ладонь.

Уголок его разбитых губ едва заметно дергается, словно он хочет то ли улыбнуться, то ли сказать что-то очень важное.

И в эту секунду двери реанимации с грохотом распахиваются.

– Егор! Господи, пустите меня!

В палату, оттолкнув дежурного санитара, влетает Кристина. За ней маячит бледный Пашка.

На Кристине нет больничного халата, ее волосы растрепаны, но даже сейчас она выглядит так, словно снимается в драматическом кино.

Она бросается к кровати, но, увидев сине-багровое месиво гематом на его груди, вывернутую в фиксаторе руку и швы на виске, резко тормозит в метре от каталки, прикрыв рот ладонью в театральном ужасе.

Егор вздрагивает от ее крика. Его взгляд мгновенно мечется к Кристине. И прямо на моих глазах происходит страшная метаморфоза.

Вся уязвимость, вся эта короткая, пронзительная нежность, которую я только что видела, исчезает, схлопывается, как разбитая лампочка.

Его глаза снова затягиваются знакомым, непробиваемым льдом.

Он переводит взгляд на меня, и его лицо искажается в гримасе физического отвращения.

С нечеловеческим усилием, превозмогая боль, он жестоко, брезгливо вырывает свою руку из моих пальцев, словно обжегшись о прокаженную.

– Убери… – сипит он, и каждый звук дается ему с трудом, но в них столько яда, что он буквально разъедает воздух. – Убери от меня… свои потные руки.

Я застываю. Слова бьют, как удар хлыста по открытой ране.

– Уйди, – выплевывает он, кривя губы, глядя прямо мне в глаза. – От твоих габаритов… мне дышать нечем. Кристина… иди сюда.

Мир вокруг меня рушится. Разлетается на миллион острых осколков, которые впиваются прямо в сердце.

Мое лицо заливает горячей краской жгучего, невыносимого унижения.

Я медленно пячусь назад, чувствуя себя такой жалкой, такой раздавленной, что хочется раствориться в воздухе.

Я для него ничто. Даже на пороге смерти я остаюсь для него лишь куском ненавистного жира.

Кристина, победно всхлипнув, бросается к Егору, оттесняя меня плечом.

Я делаю еще один шаг назад, разворачиваюсь, чтобы навсегда выбежать из этой палаты и больше никогда не видеть его…

И в этот момент воздух разрывает пронзительный звук.

Пиииииииииииииии.

Я резко оборачиваюсь.

Кристина истошно визжит, отскакивая от кровати. Тело Егора вдруг выгибается дугой, грудная клетка судорожно вздымается, а глаза закатываются под лоб, оставляя лишь жуткие белки.

Зеленая линия на мониторе превращается в хаотичный забор, а затем срывается в ровную, непрерывную красную черту.

Фибрилляция. Остановка сердца.

– Дефибриллятор! Заряд двести! – орет влетевший в палату реаниматолог, грубо отшвыривая бьющуюся в истерике Кристину к стене.

Я стою в метре от них, прижав дрожащие руки к груди.

Мои пальцы все еще хранят холод его кожи, а в ушах звенит его жестокое «Уйди».

Врачи бьют его током, его тело страшно подбрасывает, но красная линия на мониторе остается безжалостно прямой.

Егор умирает.

Прямо сейчас, на моих глазах, человек, разбивший мне сердце две минуты назад, уходит в небытие, и я понимаю с леденящим ужасом: если эта линия не дрогнет, моя собственная жизнь уже никогда не будет прежней.

Глава 8

Глава 8

Красная прямая линия на мониторе разрезает мою жизнь на «до» и «после».

Этот монотонный, визгливый звук – пиииииииии – ввинчивается в мозг, парализуя волю.

Человек, который только что втоптал меня в грязь, уходит. Его идеальное, мускулистое тело, покрытое страшными синяками, замерло.

– Разряд! – ревет реаниматолог, прижимая утюжки дефибриллятора к широкой груди Егора.

Тело спасателя выгибается дугой, отрываясь от стола, с глухим стуком падает обратно.

На мониторе – хаотичный всплеск, и снова ровная, безжалостная красная черта.

– Еще раз! Набирай двести! – кричит врач, не отрывая взгляда от экрана.

И тут происходит то, от чего я окончательно прихожу в себя, стряхивая липкий оцепенелый ужас.

– Что вы делаете?! Вы же его убьете! Вы его сожжете! – истошно, на ультразвуке, визжит Кристина.

Она бросается вперед, путаясь в полах своего распахнутого пальто, и вцепляется наманикюренными, дрожащими пальцами в локоть реаниматолога ровно в тот момент, когда он готов дать второй разряд.

Врач дергается, один из электродов соскальзывает, едва не задев открытую кожу самого доктора.

– Уберите эту ненормальную! – орет врач, пытаясь стряхнуть с себя истеричку.

Но Пашка стоит в дверях бледный как полотно, словно врос в пол, а санитар на секунду замешкался у аппарата ИВЛ.

Спасительная злость вспыхивает в моей груди.

Секунду назад я была раздавленной, отвергнутой дурнушкой.

Но здесь, в этой палате, после реаниматолога я – царь и бог. Ведь я – медсестра реанимации.

И я никому не позволю мешать мне вытаскивать людей с того света. Даже ради их идеальных, но абсолютно бесполезных невест.

Я делаю два огромных шага, хватаю Кристину за шиворот ее стильного пальто и с силой, не церемонясь, отшвыриваю от стола.

– Пошла вон! – рявкаю я так, что мой голос вибрирует от ярости.

Кристина отлетает к стене, больно ударяясь спиной, и сползает на пол, размазывая по лицу тушь и слезы.

– Ты… ты сумасшедшая корова! – рыдает она, хватаясь за ушибленный локоть. – Он умер из-за тебя! Ты ничего не можешь сделать!

– Паша! – рычу я, не оборачиваясь к ней. – Убери эту дрянь из палаты, пока я ее не прибила! Живо!

Пашка наконец отмирает, бросается к Кристине, подхватывает ее подмышки и буквально волоком тащит в коридор, пока она брыкается и воет, как сирена. Двери за ними захлопываются.

– Разряд!

Снова глухой удар. Снова жуткий прыжок безжизненного тела.

Монитор выдает ровную линию.

– Адреналин! Миллиграмм внутривенно, быстро! – командует врач, отбрасывая электроды и запрыгивая на подставку.

Он складывает руки в замок и обрушивается на грудную клетку Егора.

– Качаю сердце!

Мои руки работают быстрее мысли. Ампула. Шприц. Катетер. Я ввожу препарат в вену, затаив дыхание.

Хрусть. Хрусть.

Это ломаются ребра Егора под тяжестью рук реаниматолога.

Каждый звук бьет меня по нервам, но это необходимо. Мы должны заставить кровь циркулировать.

Проходит минута. Вторая.

Врач – немолодой, грузный мужчина – начинает тяжело дышать.

Его лицо покрывается испариной. Качать человека таких габаритов, как Егор, физически тяжело.

– Трубу… готовь интубацию, – задыхаясь, хрипит доктор. – Я не могу больше… сменяй!

Он отшатывается от стола, хватая ларингоскоп и эндотрахеальную трубку.

Кто-то должен качать.

Я не думаю. Я просто вскакиваю на подставку, занимая место врача.

Передо мной – его широкая, покрытая синяками грудь. Кожа ледяная, влажная от растаявшего снега и медицинского геля.

Я нахожу нужную точку на грудине, складываю свои потные, дрожащие руки в замок и наваливаюсь на него всем своим весом. Тем самым весом, над которым он так безжалостно смеялся.

Раз. Два. Три. Четыре.

Я вкладываю в каждое нажатие всю свою ненависть и всю свою изломанную любовь.

«Убери свои потные руки» – звучит в моей голове его надменный брезгливый хрип.

– Не дождешься, сволочь, – сквозь сжатые зубы цежу я, давя на его грудную клетку так, что у меня самой трещат плечевые суставы. – Я от тебя не отстану.

Пять. Шесть. Семь. Восемь.

За стеклом реанимации, в коридоре, я краем глаза вижу Кристину.

Она бьется в истерике на груди у Пашки, заламывая руки, но даже не смотрит в нашу сторону.

Она боится. Боится смерти, боится уродства, боится крови.

Ничего нового. Я всегда знала, что Кристина любит привлекательную картинку, красивого героя в красной куртке. А этот сломанный, синеющий мужчина в реанимации ей не нужен.

А мне нужен. Господи, как же он мне нужен.

Девять. Десять. Одиннадцать.

Я качаю без остановки. Пот заливает глаза, щиплет слизистую, но я не могу даже смахнуть его.

Мышцы спины горят огнем. Мое дыхание срывается на хрип.

– Давай, Егор! – кричу я, забыв про субординацию, про врачей вокруг.

Мои слезы падают прямо на его безжизненное лицо, смешиваясь с остатками геля от дефибриллятора.

– Ты же считаешь себя богом! Боги не умирают от какого-то обморожения! Ты не смеешь здесь умереть, слышишь?!

Врач проталкивает трубку в трахею, подключает аппарат ИВЛ. Грудная клетка Егора со свистом вздымается.

Но сердце молчит.

– Три минуты асистолии, – мрачно констатирует анестезиолог, глядя на часы. – При такой гипотермии мы качаем до согревания, но шансы…

– Заткнитесь! – рявкаю я, с остервенением вдавливая грудину. – Он молодой! Он здоровый как бык! Качаем!

Двадцать один. Двадцать два. Двадцать три.

Мои руки немеют. Я чувствую, как под ладонями ходят сломанные хрящи.

Это страшно.

Мое тяжелое, грузное тело, которое не вписывается в его стандарты красоты, сейчас работает как идеальный поршень, прогоняя кровь по его остывающим артериям.

Мои «лишние» килограммы – это то, что прямо сейчас держит его на этой стороне.

– Дыши… Пожалуйста, дыши… – я перехожу на отчаянный, надрывный шепот.

Вся моя злость куда-то испарилась, оставив только дикий, первобытный страх потерять его.

Я смотрю на его бледные губы, на глубокую ссадину на виске.

И я прощаю ему всё. Каждое издевательство. Каждую насмешку. Каждое слово, сказанное пять минут назад.

Только бы он открыл эти свои невыносимо красивые и надменные глаза.

– Марина, отойди! – вдруг резко командует реаниматолог.

Я отшатываюсь, едва не падая с подставки.

На мониторе линия дрогнула. Появились хаотичные, кривые зубцы.

– Есть фибрилляция! Мелковолновая! – орет анестезиолог.

– Заряд двести! Всем отойти!

Я вжимаюсь в стену. Врач прикладывает электроды. Разряд.

Тело Егора содрогается.

Аппарат замирает на секунду, словно раздумывая, а затем…

Пик.

Пауза, растянувшаяся на бесконечность.

Пик.

Еще одна пауза. И затем слышится ровный ритм.

Пик. Пик. Пик. Пик.

Синусовый ритм. Давление начало определяться. Сердце запустилось.

В палате повисает тишина, прерываемая лишь ритмичным писком монитора и механическим вздохом аппарата ИВЛ.

Врач медленно стягивает с головы шапочку, вытирая ею мокрый лоб. Санитар тяжело опирается о спинку кровати.

Я сползаю по гладкой кафельной стене на пол. Мои ноги просто отказываются меня держать.

Руки трясутся так, что я не могу сжать пальцы в кулак.

Сердце колотится в висках, отдаваясь болью в барабанных перепонках.

Егор жив.

Я смотрю на него снизу вверх.

Его грудь мерно поднимается и опускается под воздействием аппарата.

Лицо все еще смертельно бледное, искаженное болью, трубка торчит изо рта, но он живой.

Я вытащила его. Своими «потными», полными руками, своим «лишним объемом».

За стеклом появляется Кристина.

Она прижимает ладони к стеклу, вглядываясь в палату.

Увидев, что Егор дышит, она облегченно выдыхает, поправляет растрепавшиеся волосы и пытается натянуть на лицо маску трагической, но преданной возлюбленной.

Меня начинает колотить нервный смех.

Я сижу на грязном кафеле реанимации, перепачканная чужой кровью и потом, и тихо, истерично смеюсь глотая слезы.

Я спасла его для нее. Спасла того, кто меня презирает.

Но прямо сейчас, в эту самую минуту, мне абсолютно плевать на всё.

Ведь я знаю правду. Знаю, чьи руки на самом деле держали его сердце, когда оно решило остановиться.

И это знание у меня никто, даже сам Егор, не отнимет.