Текст книги "Тени и зеркала (СИ)"

Автор книги: Юлия Пушкарева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

ГЛАВА XIII

Ти'арг. Волчья Пустошь, Домик-на-Дубе

Первым ощущением, настигшим Нитлота после чудовищной боли во всём теле, был страх. Какой-то первобытный, звериный ужас объял его, и он барахтался в объятиях кошмара, не отличая его от реальности. Он всё ещё был там, всё ещё видел ходячего мертвеца и то, что шло за ним, – безымянное, похожее на ворох теней. Оно было враждебно Нитлоту и всему, чему он служил, каждым своим движением; оно было вскормлено Хаосом и им же прислано – в этом не оставалось сомнений. Оно глумливо прошило Нитлота насквозь, вошло в его грудь и, изувечив тело, ослабило разум. Оно прикладывалось к его ранам и жадно тянуло кровь, давясь хохотом…

Разрушать, – то кричало, то шептало оно мужскими и женскими голосами, на всех известных Нитлоту языках. Убить! Убить!

Он видел свою Долину. Зеркала, разбитые вдребезги; объятые пламенем Меи-Зеешни и Меи-Валирни; дом учеников, осквернённый звоном оружия и нечестивым разгулом… Свергнутых Старшего и верховную жрицу, чьи волосы украшали ветви, и ручьи крови на вспаханной земле – пропитанной магией крови, которую он ценил дороже всего…

А главное – снова видел Ниамор, Ниамор в тот самый вечер. Свою ненавистную, невыносимую, отчаянно любимую сестру с ужасным характером – он видел в петле из ритуального защитного пояса. Этот чёрный узкий пояс он помнил даже наощупь, как и её ледяные руки, как и остановившиеся глаза цвета стали. Помнил погребальные песни сородичей, взлетавшие в ночные небеса, когда Ниамор провожали в э'шельто – мир-за-стеклом. А ещё помнил своё отчаяние – и ненависть.

Пожалуй, ненависть и вырвала его из бреда. Как-то вдруг Нитлот стал различать, точно сквозь молочный жаркий туман, бревенчатый потолок и приглушённый свет из окна. Очертания тесной комнатки вокруг и царившего в ней порядка при обилии вещей тоже постепенно проступали. Вскоре вернулись и ощущения: простыня, на которой он лежал, была влажной от пота, но свежей, шерстяное одеяло – тёплым и лёгким. Всё пропахло деревом и травами; стояла умиротворяющая тишина, в которой хотелось раствориться.

Первым делом Нитлот, как истинный представитель своего народа, попробовал сдвинуть руку и дотянуться до пояса. Это удалось, хотя и с усилием; он нащупал квадратную рамку и радостно вздохнул – зеркало на месте. Значит, всё не так уж безнадёжно.

Но потом он вспомнил, где находится, и понял: всё-таки безнадёжно.

Дом Альена Тоури. Того, чьё имя он даже про себя не любил произносить. Того, кто всегда вызывал в нём злобу, смешанную с восхищением, и жгучую зависть, которая только усиливала злобу. Того, кто носил в себе семена Хаоса – а теперь вот призвал его в собственный мир.

Что ж, вполне логично. Нитлот никогда и не думал, что от Альена можно ожидать чего-то другого. От этого поглощённого собой эгоиста… Но сейчас его интересовало прежде всего то, сколько времени он провёл здесь, израненный и без сознания, будучи полностью во власти некроманта? Что он мог наговорить в бреду, какие тайные знания Долины мог выдать?…

Да всё что угодно, с ужасом признался себе Нитлот. Он не помнил вообще ничего – даже как оказался на этой кровати. Как же он подвёл народ Долины и Старшего… Стыд за свою слабость охватил его. Любые оправдания здесь бессмысленны. Как истинный сын зеркал, он должен был выстоять против любых порождений колдовства.

Но как бы узнать, какой сейчас день?…

Он осторожно выпростал руку из-под одеяла и откинул его, вдруг обнаружив, что от боли не может сделать глубокий вдох. Значит, сломаны рёбра… Кисть другой руки была туго перебинтована. Свежие повязки и примочки покрывали почти всё его тщедушное тело, прикрытое лишь бельём и поясом – поверх бинтов, – на котором со знанием дела оставили зеркало. Нитлот тихо застонал при одной мысли о том, что Альен созерцал его в таком унизительном положении. Хуже не придумаешь.

Прочистив горло, он позвал своего врага по имени, поскольку другого выхода не видел. И сразу ощутил такую слабость, будто долго пахал землю или таскал тяжести (хотя, по совести говоря, Нитлот никогда не делал этого без помощи магии и с трудом мог вообразить все тонкости процесса).

Никто не отозвался, но вскоре раздались негромкие шаги, и в пятне света от окна появился – совсем не Альен.

Некоторое время Нитлот лежал, глупо уставившись на незнакомое плоское лицо, большеглазое и с круглыми щеками, с водянистыми глазами под грязной светлой чёлкой; лицо же нависло над ним, глупо уставившись в ответ. Оно ничем не напоминало смазливую физиономию Альена (тому нельзя было отказать в породистой, аристократичной внешности – что Нитлот всегда признавал скрепя сердце), и на миг у Нитлота мелькнула безумная мысль – может, некромант научился менять облик, чтобы прятаться от озлобленных поселян?… Кто знает, чему ещё его выучил этот авантюрист Фаэнто? Ученик и учитель в глазах Нитлота друг друга стоили.

Но нет – пожалуй, это слишком даже для Альена. Выходит, это не обременённое осмысленным взглядом создание – третий обитатель избушки.

– Вы кто? – спросил Нитлот по-ти'аргски, поморщившись от своего бессильного шёпота. – Где Альен?

Создание что-то утробно промычало и, недовольно покачав головой, прикрыло ставни – оттуда и вправду шёл сквозняк. Потом на пару секунд исчезло из поля зрения и вернулось с миской чего-то дымящегося и свежими полосками ткани. Оно определённо готовилось заняться ранами шокированного Нитлота, но первым делом ткнуло пальцем в одеяло и затрясло огромной головой, укоризненно мыча. Понять смысл пантомимы было несложно.

– Вы хотите сказать, что мне вредно оставаться без одеяла? – существо (теперь, рассмотрев его получше, Нитлот пришёл к выводу, что это крепкий, но не особо опрятный парень из народа Альена – наверное, из крестьян) не менее яростно закивало и принялось заботливо и точно менять повязки – целители из Долины могли бы позавидовать такой аккуратности. Действия незнакомца были точными и выверенными, а главное – совсем не причиняли боли. Казалось, что для него это уже вполне будничная работа, выполняемая осторожно, но без смущения.

– Так значит, это Вы выхаживали меня? – обречённо уточнил Нитлот, позволяя чуть передвинуть себя, чтобы незнакомец дотянулся до пореза на боку. Большеголовый коротко кивнул, не отвлекаясь от своего занятия. В мазях и отварах, которыми он орудовал, Нитлот чувствовал руку Альена либо его инструкции – однако не чувствовал присутствия в доме его самого.

Нитлота это не на шутку встревожило. Что мог натворить этот неуправляемый, препоручив уход за ним косолапому лекарю-самоучке?… Он может быть уже за тысячу полётов стрелы отсюда. Любой его шаг без контроля Долины опасен для всего Обетованного.

Да что там – для всего Мироздания… Но где уж ему это понять или вообще задуматься об этом – о суете жалких смертных. Собственная гордыня, знания и смерть Фаэнто (точнее, бредовая затея о его воскрешении) – вот всё, что его интересует.

– Сколько времени я был без сознания?

Немного поразмыслив, парень показал четыре пухлых пальца; Нитлот брезгливо отметил ободки грязи под ногтями, но ему тут же стало совестно – кто бы это ни был, он многим ему обязан.

– Четыре дня?

Ему кивнули. Так долго… Нитлот снова вздохнул, следом охнув от боли в рёбрах.

– Я уже могу встать?

Ну, разумеется, нет. И спрашивать не стоило. Нитлот и сам понимал, что пока это невозможно.

– А где Альен?… – тут до него дошло, что деревенский парень наверняка знает Альена под другими именами. – Я хочу сказать, господин Тоури? Лорд Кинбраланский? Местный колдун?

Парень странно посмотрел на него и опять не ответил. Да что он, немой?… Если подумать, такое вполне вероятно. Идеальный пособник при чёрной магии, а для Альена и подавно.

Нитлот покорно ждал, пока большеголовый покончит с перевязками, укроет его и невозмутимо подоткнёт одеяло, будто больному ребёнку. Ненадолго удалившись, он притопал к постели с листом, видимо, наспех выдранным из какой-нибудь тетради для записей. Лист бесцеремонно ткнули Нитлоту в лицо, но тот, попросив взглядом разрешения, взял его сам. Его дурные предчувствия достигли высших пределов.

Это было, конечно, письмо от Альена – Нитлот прекрасно помнил его каллиграфический угловатый почерк без единой лишней черты. Написано оно было на родном языке Нитлота, но это не компенсировало крайне неприятное содержание.

«Надеюсь, Нитлот, что ты прочтёшь это, когда сознание вернётся к тебе. Скорее всего, ты сразу станешь рваться в Долину, но лучше побереги себя: твои травмы достаточно серьёзны…»

Нитлот скорчил гримасу: надо же, сколько заботы. Жрецы доброй богини Льер его сглазили, что ли?…

«…так что лучше поправиться до конца. Я оставляю тебя на попечении Соуша – он надёжен, знает своё дело и не будет на каждом углу кричать, что знаком с Отражением».

Да уж, это он уже понял.

«Потом можешь отправляться куда тебе вздумается (хотя Домик-на-Дубе, разумеется, тоже в твоём распоряжении). Передай Старшему, Тейору и прочим мой сердечный привет».

И вечно этот сарказм, даже тут. Нитлот в жизни не встречал кого-то более упрямого – и более презирающего всякие правила.

«Что до меня, не волнуйся – не могу же я снова обмануть ожидания моих дорогих наставников. Я отправляюсь в Старые горы, где мы обнаружили «очаг», и попробую во всём разобраться. Не могу обещать успех – но закрою разрыв и устраню помехи из магического поля, если это всё ещё возможно. Не беги за мной, не пытайся искать – и другие пусть тоже не пытаются. Вы будете только мешать мне, кроме того – если я чудом останусь жив после всего предстоящего, то не буду чувствовать себя в безопасности рядом с тобой или кем-то ещё из Долины».

Что ж, разумный ход, трудно отрицать… На его месте Нитлот, наверное, поступил бы так же. Хотя он вздрогнул, даже на миг представив себя «на его месте»… Как бы там ни было, а нападение на Нитлота всё же оказалось ему, окаянному, на руку – хоть и не похоже, чтобы он сам вызвал его. И почему судьба так благосклонна к подобным негодяям?…

«По тем же причинам не посвящаю тебя, уж прости, в подробности маршрута. Для меня нашёлся прекрасный проводник – чистокровный агх, можешь похвастаться за меня в Долине. Так и быть, избавлю вас от необходимости выискивать сведения: его зовут Бадвагур, сын Котра, внук Бадвагура из клана Эшинских копей».

Это что ещё за новости? Гнома-то он откуда тут взял?… Нитлот почувствовал, что головная боль неуклонно возвращается. С Альеном недолго и с ума сойти… Как теперь смотреть в глаза Старшему? Нитлот ведь на собственном зеркале клялся, что будет следить за каждым шагом этого безумца… А он снова обставил их всех.

«Прощай, Нитлот. Можешь мне не верить, но я действительно надеюсь на твоё выздоровление – хотя бы чтобы ты вернулся к своим и осчастливил их весточкой обо мне. Твоё зеркало я не забрал, а вокруг Домика нет ловушек – по крайней мере, тех, о которых я знаю.

С надеждой на нескорую встречу,

ненавистный тебе

Альен».

Дочитав, Нитлот долго лежал без движения, глядя в пустоту. Где-то неподалёку возился и гремел посудой Соуш, в лесу за окнами переговаривались птицы. У него вдруг засосало под ложечкой – и он вспомнил, сколько дней не ел.

– Соуш, – он нерешительно окликнул своего попечителя, но тот уже и сам шёл к кровати с чашкой бульона и тем же несокрушимым спокойствием на плоском лице. Вконец поверженный, Нитлот прикрыл глаза: никогда он не попадал в более нелепую ситуацию.

* * *

И потянулись тоскливые дни – одинаковые, как одеяния народа Долины, и такие же блёклые. Нитлоту, привыкшему проводить время в умственном труде и презиравшему лень, вынужденное безделье было невыносимо. Особенно тяжкой оказалась первая пора, когда он сам себе напоминал растение и не мог не то что творить магию – совершать простейшие физические операции. Соуш двигал, ворочал, кормил его и убирал за ним, точно за калекой или немощным стариком, и Нитлот иногда, не выдерживая, заливался краской стыда и гнева, мысленно проклиная Альена. Ведь, в сущности, он бы не оказался в таком состоянии, если бы не его тёмные эксперименты. Да что там – он вообще не оказался бы здесь, в этом глухом месте на задворках Обетованного, так далеко от Долины и Дорелии.

Но, с сетованиями или без оных, Нитлоту оставалось только смириться с тем, что его выздоровление продвигается медленно. Ниамор и немногочисленные приятели в Долине (друзей, как он считал, у него не было) когда-то подшучивали над ним, называя Нитлотом Невезучим, и, видимо, с годами он не утратил этот почётный титул… Утро, когда он самостоятельно сел на кровати, привело его в восторг, а первые неуверенные шаги (совсем недолгие, он очень скоро ослабел) и вовсе вызвали ликование. Такой эйфории он не испытывал, пожалуй, даже после похвал лучших магов Долины.

Однако парочки шагов явно было недостаточно, чтобы без помех вернуться; к тому же некоторые раны, почти зажившие, вдруг необъяснимо начинали кровоточить заново – и Нитлот стонал от пульсирующего в них чёрного колдовства, которому не мог противостоять. На его стоны мгновенно реагировал Соуш – укладывал волшебника и принимался за лечение с заботливостью опытной няньки.

Собственно, Нитлот и коротал это бесконечно тягучее время, наблюдая за Соушем – ибо выбора у него не было. Довольно скоро он запомнил звук шагов и жесты здоровяка, научился распознавать неширокий спектр выражений его круглого лица и оттенков мычания. Сам того не заметив, Нитлот проникся к крестьянину не только признательностью, но и даже чем-то вроде уважения – а он в жизни не испытывал его хоть к кому-то за пределами Долины. В Соуше чуялись основательность, разумная устойчивость и жизненная сметка – это впечатление подкреплялось его немотой и выверенными действиями. За что бы он ни брался – варил похлёбку, обрабатывал раны Нитлота, смахивал пыль со стола или книг – всё делалось так неспешно и тщательно, будто от этого зависела жизнь его семьи. И в отношении его к Нитлоту не было враждебности (вполне ожидаемой: простолюдины, тем более местные, редко жалуют волшебников). Зато было то же в целом доброжелательное, но спокойное внимание, какое он проявлял к проказливой кунице, семейству сов или Дубу.

Иногда Соуш ненадолго отлучался – с луком и колчаном стрел или без них. В первом случае он возвращался с подстреленным зайцем или птицей на ужин (конечно, уже после того, как решил, что Нитлоту пора бы есть что-то помимо бульона); во втором – с хлебом и овощами. Нитлот не расспрашивал его, но сильно подозревал, что припасы он таскает из своей деревни – возможно, впрочем, оставляя что-то взамен. Невольно он стал задумываться над тем, из какой Соуш семьи и чем Альен заслужил от него такую безоговорочную преданность.

Что до преданности, то в ней сомневаться не приходилось – и это лишь усиливало досаду Нитлота. Когда Нитлот упоминал Альена или заводил о нём «разговор», даже мычание Нитлота становилось приглушённым, а во взгляде появлялась какая-то благоговейная нежность. С не меньшей любовью он приводил в порядок оставшиеся в Домике книги и бумаги Альена или проветривал его изношенную ветошь. Для Нитлота оставалось загадкой, какими путями Альен сделал существо вроде Соуша своим пособником в чём-то, хотя бы отдалённо касавшемся тёмной магии. В большеголовом увальне было столько правильности и исконного, простого порядка, что представить рядом с ним Альена у Нитлота не получалось.

Но, как и для Альена, для него Соуш на время стал единственной связью с миром. Явно сочувствуя, он делился с Нитлотом впечатлениями о погоде – уныло мотал головой, если стоял дождливый или пасмурный день, или торжествующе рисовал над головой круг, если светило солнце. Однажды Нитлот выпросил у него еловую ветку – чтобы перебить хвоей запах лекарств и припарок. Опираясь на плечо Соуша, Нитлот постепенно стал выбираться наружу (хотя спускаться на землю первые разы было чудовищно тяжело) и наблюдать, как наступает осень. Пока он поправлялся, она не просто пришла, но успела утвердить свою власть – и Домик был окружён теперь рыжим облаком, а лес превратился в море желтизны с редкими пятнами багрянца. Всё меньше выдавалось погожих дней, и ливни напоминали Нитлоту о Долине, по которой он тосковал.

Раньше его нисколько не трогала красота природы, но здесь он мог позволить себе эту постыдную чувствительность: Соуш, в качестве свидетеля, в счёт почти не шёл. Кроме всего прочего, он так гармонично сливался с лесом – и копной жёлтых, как листва, волос, и мощными узловатыми руками, и тихой поступью, – что казалось неестественным даже в сознании разделять их.

В конце концов Нитлот, неожиданно для себя, пристал к Соушу с расспросами о том, не хочет ли он научиться читать и писать. Тот сначала смущённо отмахивался, всем видом выражая мысль «Мне-то оно к чему?», но в выпуклых глазах блестела заинтересованность. И теперь они коротали вечера за всем бумажным и пергаментным, что нашлось в Домике, – благо походная библиотека у Альена была богатая. Обучить немого оказалось проще, чем думал Нитлот: оказалось, что Соуша не назовёшь тупым – по крайней мере, в общепринятом смысле. Это подогревало энтузиазм Нитлота – это, а ещё смутное чувство вины и желание как-то выразить свою благодарность.

Однажды ночью, когда Нитлот уже окреп настолько, что всерьёз предвкушал свой уход, они корпели над отрывком из истории Кезорре – довольно сложным и путанным, хоть и написанным, само собой, на родном языке Соуша. Парень водил пальцем по строкам, останавливаясь там, где не понимал смысла или не помнил буквы – тогда Нитлот принимался за разъяснения. Он как раз растолковывал Соушу, почему слово «граница» пишется не совсем так, как «границы», когда услышал явственный скрип верёвочной лестницы. Кто-то карабкался по ней, и Нитлот похолодел. В нём всколыхнулись все давние страхи. Неужели Альен вернулся?… Или это снова оно?

Они с Соушем вскочили одновременно, но было поздно: верным оказалось второе предположение. Хлипкая дверь, не защищённая магией, просто слетела с петель. Раздался ужасающе мерный шаг, и из темноты в пятно света ступило то извращённое существо, которое Альен породил своей безрассудной тягой к власти над смертью.

Нитлот сглотнул комок в горле; его невольно охватил страх, смешанный с тошнотой. Соуш отбежал к другой стене – видимо, в поисках какого-нибудь оружия, – и больше Нитлот не следил за ним, сосредоточившись на противнике.

Тяжело, шаркая, волоча за собой комья земли и мерзкой слизи, существо приближалось к нему. Сквозь дыры в остове савана виднелись ошмётки гниющей плоти, ещё державшейся на костях; Домик заполнила отвратительная вонь. Нитлот провёл по лбу трясущейся рукой – это напоминало ночной кошмар, но было и оскорбительно реально. И сейчас вокруг не было леса, где есть куда бежать и где прятаться. Только стена с кроватью возле, к которой и пятился Нитлот.

Стиснув зубы, он приказал себе собраться, отвязал от пояса зеркало и выставил его перед собой – так, чтобы тварь увидела своё отражение (если, конечно, она могла видеть). Потом, порывшись в памяти, выудил оттуда подходящее заклятие – древнее и сильное, воплощение света и стойкости. Нараспев Нитлот начал читать сложные переливы формул, призывов и приказов уйти, прерывая их подкрепляющими знаками, что по его воле появлялись на стекле, и традиционными увещеваниями, которые должны были подчеркнуть его волю как волшебника:

– Данной мне властью повелеваю тебе, порождение тьмы…

…и так далее. Но «порождение тьмы» не спешило удаляться. Нитлот вспотел от усилий, зеркало раскалилось у него в руке – а мертвец шагал и шагал, и времени оставалось всё меньше…

И тут случилось нечто молниеносное. Соуш, о котором Нитлот совершенно забыл, выскочил откуда-то сбоку и, воздев над головой нечто большое и тяжёлое, с горловым рёвом швырнул его прямо в существо. «Нечто» оказалось сундуком Альена – и сейчас не было времени задумываться о том, как Соушу вообще удалось оторвать его от пола в одиночку. Нитлот ускорил темп, проглатывая концовки заклинаний, но это уже и не требовалось: существо не развалилось, зато остановилось, потеряв ориентацию.

И Соуш быстрее волшебника понял, как этим воспользоваться: в несколько точных пинков и тычков чудовищной силы он выбросил незваного гостя за дверной проём, словно тряпичную куклу. Нитлот видел, как существо пыталось обхватить костяными пальцами его шею, но попросту не успело дотянуться. Стряхнув врага с верёвочной лестницы, Соуш с той же нечеловеческой скоростью голыми руками выхватил из очага горящее полено и швырнул его следом. И замер, стоя на коленях, тяжело дыша – громоздкая, нелепая фигура на фоне ночи.

Нитлот осторожно подошёл и встал рядом. Долго они смотрели, как тварь катается по земле, охваченная огнём: всё же она была поразительно живуча. Но в итоге всё было кончено – один пепел остался. Нитлот запоздало задумался о том, что будет, если пламя перекинется на Дуб – а потом сообразил, что уж Дуб-то он потушить сумеет. Это проще, чем изгонять мертвецов, когда ничего не понимаешь в некромантии.

– Ведь точно, Соуш, – наконец сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул от потрясения. – Как это я забыл о таком простом средстве… Огонь против умертвий. Да. И никакой магии.

Соуш молчал. Наверное, соглашался.

На следующий день они оба покинули Домик-на-Дубе, держа путь в Долину.