Текст книги "Мертвая зыбь"

Автор книги: Юхан Теорин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Ветер срывал слезы с ее лица. Джулия еще немного постояла, потом опять забралась на велосипед и медленно поехала дальше. У каменоломни она наткнулась на Астрид, которая гуляла со своим Вилли. Она потащила Джулию к себе поужинать, ни словом, ни взглядом не показав, что заметила ее заплаканные глаза.

Астрид предложила свиные шницели, отварную картошку и красное вино. Джулия слегка поклевала и выпила, больше, чем надо. После третьего бокала мысль о том, что Йенс мертв, причем уже давным-давно, стала не такой мучительной. Она притупилась и зудела в груди тупой болью. Надежды больше нет – да в общем-то и не было. После того как прошли первые несколько дней после его исчезновения и не нашли ничего, ни малейших признаков того, что ее сын жив.

– Значит, ты сегодня была в Лонгвике? – спросила очень кстати Астрид, удачно прервав мрачные раздумья.

Джулия кивнула.

– Да, а вчера я ездила в Марнесс, – сказала Джулия быстро, чтобы избавиться наконец от мыслей о Лонгвике и о провидческих снах Ламберта Нильссона.

– Что, там что-нибудь случилось? – поинтересовалась Астрид, наполняя бокал Джулии.

– Да не особенно, – ответила Джулия. – Я ходила на кладбище, помянула маму, потом видела могилу Нильса Канта. Йерлоф почему-то хотел, чтобы я на нее посмотрела.

– А… ну да, та могила, – произнесла Астрид и подняла свой бокал.

– Я вот что никак не пойму, – сказала Джулия, – может, конечно, ты мне и не ответишь, но те немецкие солдаты, я имею в виду тех, которых убил Нильс Кант, – таких что, много на Эланде было?

– Вообще-то нет, насколько я знаю, – ответила Астрид. – Ну, человек сто, которым повезло живыми добраться до Швеции. Тогда их много от войны бежало, но по большей части они в Смоланде оказывались. Там не только немцы были. Немцы, те, понятно, хотели домой, в Германию, а вот с другими оказалось потруднее. Но тогда в Швеции все тряслись от страха перед Сталиным и слали их обратно в Советы. Трусливо и подло, по-моему. Ну ты же, наверное, про это читала?

– Да, кое-что, но это ведь все так давно было, – сказала Джулия.

Она поднапряглась и вытащила из школьных воспоминаний что-то насчет беженцев из России. Но тогда, когда она про них читала, ей было в общем-то наплевать как на историю Швеции, так и на историю Эланда.

– А что ты потом в Марнессе делала? – задала очередной вопрос Астрид.

– Ну… пообедала с полицейским, с Леннартом Хенрикссоном.

– А-а, понимаю, хороший малый. Такой, как надо.

Джулия кивнула.

– Ты с Леннартом про Нильса Канта говорила? – опять спросила Астрид.

Джулия помотала головой, потом подумала и ответила:

– Да нет, я просто ему сказала, что была на могиле Канта, а больше мы про это и не говорили.

– Ну и хорошо, а еще лучше его при Леннарте вообще не поминать, – сказала Астрид, – для него это больное место.

– Больное место? – спросила Джулия. – Это еще почему?

– Старая история, – проговорила Астрид и отпила из своего бокала. – Леннарт, он ведь сын Курта Хенрикссона.

Она со значением посмотрела на Джулию, как будто бы это что-то должно было ей объяснить. Но Джулия в ответ лишь недоуменно помотала головой.

– Ну и что? – спросила она.

– Констебль из Марнесса, – взялась разъяснять Астрид, – ну, сельский участковый, как их теперь называют.

– Ну и что тут особенного?

– Да как сказать… Курт Хенрикссон должен был арестовать Нильса Канта за убийство немцев,[46]46
  Во время Второй мировой войны Швеция придерживалась политики нейтралитета, т. е. по крайней мере формально и официально не принимала участия в боевых действиях. Поэтому убийство немецких солдат было, по сути, равнозначно убийству граждан Швеции. Оказавшиеся на территории Швеции представители любой воющей страны автоматически обретали статус беженцев. (Примеч. пер.)


[Закрыть] – сказала Астрид.

Эланд, май 1945 года

Нильс Кант уродовал свой дробовик – он делал из него обрез. Он стоял, согнув спину, в душном дровяном сарае, забитом до потолка березовыми поленьями. Дрова были сложены неровно и, казалось, в любую секунду могли обрушиться и завалить Нильса. На широкой колоде лежала «хускварна» с почти отпиленными стволами; ногой он прижимал дробовик к колоде и орудовал ножовкой, держа ее двумя руками. Времени ушло довольно много, но дело продвигалось, хотя и медленно. Он почти справился со стволами и отвлекался только на то, чтобы отогнать мух, которых в сарае была целая куча; они настырно пытались сесть на его залитое потом лицо.

Снаружи, во дворе, все было тихо, как в могиле. Вера находилась в кухне и приводила в порядок рюкзак Нильса. Казалось, в самом воздухе, теплом, как летом, витало какое-то напряженное ожидание.

Нильс все пилил и пилил, и наконец полотно ножовки преодолело последний миллиметр стали, стволы поддались и упали на каменный пол сарая с коротким звонким металлическим бряцанием.

Нильс поднял их и засунул в щель в поленнице пониже, чтобы не было видно, а ножовку спрятал под колодой. Потом он достал из кармана два патрона и зарядил обрез.

Он вышел из сарая и пристроил оружие в тени, возле двери.

Он готов.

Четыре дня прошло после пальбы на пустоши, и теперь все в Стэнвике знали о том, что случилось. На всей первой полосе вчерашнего номера «Эландс-постен» крупными буквами было напечатано: «Немецкие солдаты найдены мертвыми – с ними расправились выстрелами из дробовика». Заголовок выглядел таким же броским, как и три года назад, когда немецкий бомбардировщик сбросил бомбы на лес возле Боргхольма.

Заголовки врут – Нильс ни с кем не расправлялся, он вступил в перестрелку с двумя солдатами и в итоге победил.

Но, похоже, все считали по-другому. Накануне вечером Нильсу довелось побывать в поселке. Точнее, он проходил по дороге мимо мельницы и заметил, как на него посмотрели мельники. Нильс ничего им не сказал, но прекрасно знал, что они шушукаются за его спиной. Слух пошел, точнее, рассказы, сплетни и домыслы о том, что случилось на пустоши, расходились, как круги по воде от брошенного камня.

Нильс вошел в дом. Вера стояла неподвижно у кухонного стола, повернувшись к нему спиной, и смотрела в окно на пустошь. Нильс видел, как она напряжена. Для того чтобы высказать свои собственные опасения, у Нильса слов тоже не нашлось.

– Хороший сегодня день, – только и сказал он, – время пришло.

Вера кивнула, по-прежнему не поворачиваясь. Рядом с ней на столе стояли его рюкзак и небольшая дорожная сумка. Нильс подошел и взял их. Все это стало для него почти невыносимо, он чувствовал, что если попытается сказать что-нибудь еще, то просто разрыдается, поэтому лучше было молчать. Нильс повернулся и направился к двери.

– Ты должен вернуться обратно, Нильс, – произнесла его мать охрипшим голосом.

Он кивнул, не уверенный, видела она это или нет, и потянулся к своей синей кепке, висевшей на вешалке возле двери. В кепке была припрятана наполненная коньяком фляжка. Он положил ее в рюкзак.

– Время, – тихо сказал Нильс.

В бумажнике в рюкзаке у него были деньги на побег. Кроме того, мать дала ему двадцать крупных купюр. И сейчас, плотно свернутые в трубочку, они лежали в заднем кармане брюк.

В дверях он все же обернулся. Его мать стояла в кухне, повернувшись в профиль, по-прежнему не глядя на него. Может быть, у нее не хватало духу взглянуть на него. Она сцепила руки перед собой; длинные белые ногти впились в ладони; крепко сжатые губы подрагивали.

– Я тебя люблю, мама, – произнес Нильс. – Я вернусь.

Потом он быстро вышел и спустился по каменным ступеням крыльца во двор. Он остановился только совсем ненадолго, лишь для того, чтобы забрать обрез, обогнул дом и пошел через ясеневую рощицу.

Нильс знал, как можно выбраться из поселка незамеченным, что он, собственно говоря, сейчас и проделывал. Он шел и шел, перепрыгивал через коровьи лепешки, пробирался по узким тропинкам подальше от дороги, перебирался через каменные изгороди, время от времени приостанавливаясь – не услышит ли он шепчущие голоса за жужжанием насекомых.

Никем не замеченный, он выбрался на залитую солнцем пустошь.

Здесь, на воле, ему нечего бояться: никто не знал округу лучше Нильса. Быстро и легко он шагал по траве. Нильс был уверен, что первым сумеет заметить любого, прежде чем обнаружат его самого. Сейчас он шел почти прямо на солнце, как бы обходя по широкой дуге то место, где он встретил немецких солдат. Нильс не хотел видеть ни их тела, если они еще там остались, ни само место. Ему в общем-то и думать о них было неприятно: ведь это из-за них ему пришлось бросить маму и дом.

Вот ведь, солдаты мертвые, а заставили его все бросить.

– Ты должен держаться незаметно, – говорила ему мать накануне вечером. – Доберешься до Марнесса, там сядешь на поезд до Боргхольма, потом поплывешь на пароме в Смоланд. Дедушка Август встретит тебя в Кальмаре, ты должен делать все, что он скажет. И не забудь снять кепку, когда будешь его благодарить. Ни с кем другим не разговаривай и не возвращайся обратно на Эланд, пока здесь все не поутихнет. Но рано или поздно так и будет. Нам нужно только выждать.

Неожиданно Нильсу показалось, что он слышит приглушенный крик откуда-то сзади, и он остановился. Тихо, ничего не слышно, но на всякий случай Нильс более осторожно стал пробираться между можжевеловыми кустами. Но все же ему приходилось идти быстро, поезд ждать не будет.

Через пару километров он выбрался на грунтовую дорогу, на ней откуда ни возьмись появилась какая-то телега. Но Нильс быстро сиганул в кусты и побежал, и, когда повозка, которую неторопливо тащила лошадь низко опустив голову, добралась до того места, где Нильс только что находился, его уже и след простыл.

Сейчас он был примерно в самой середине острова и думал о том, что прочитал в газете. Как полагали, по этой самой дороге и пробирались неделей назад немецкие солдаты, после того как отказал мотор их лодки и ее вынесло на берег к югу от Марнесса.

Нильс не должен был о них думать. Но у него перед глазами стояла шкатулка с драгоценными камнями, которую он забрал у солдат. Нильс как бы со стороны видел себя самого, как он закапывает шкатулку у жертвенного камня. Последние дни Нильс и Вера почти не выходили из дома; несколько раз Нильс был очень близок к тому, чтобы рассказать матери о своем трофее, но что-то останавливало его. Конечно, он расскажет, он обязательно выкопает шкатулку и покажет маме сокровище, но он решил подождать со всем этим до тех пор, когда опять вернется домой.

Еще через двадцать минут он увидел перед собой насыпь узкоколейки. Это был путь между Бёда и Боргхольмом. Нильс пошел вдоль насыпи к станции в Марнесс. Недалеко от поселка, вроде как какой-то особняк на отшибе, стояла двухэтажная деревянная железнодорожная станция. Точнее, станция и почта – и то и другое располагалось в одном здании. Сначала Нильс увидел стрелку, за которой раздваивались рельсы, и практически в туже секунду – станцию.

Пути были пустые – его поезд еще не пришел.

Нильс и раньше ездил в Боргхольм на поезде, целых три раза, и знал, где надо платить за билет. Он вошел в здание вокзала, где все было тихо и спокойно, подошел к окошечку и попросил билет в одну сторону до города.

Мрачная дама в очках за железной решеткой в окошке подняла на него глаза, потом уткнулась в стол перед собой, выписывая Нильсу билет.

Он слышал, как ее ручка царапает по бумаге. Нильс напряженно ждал, он чувствовал, что его рассматривают, и украдкой огляделся. В станционном зале народу было не очень много, примерно с полдюжины. По большей части там сидели мужчины на деревянных скамейках в тщательно застегнутых костюмах. Некоторые поодиночке, кто-то группами, одни с сумками, другие без. Только у одного Нильса были при себе и рюкзак, и дорожная сумка.

– Пожалуйста, последний вагон, место номер три.

Нильс взял билет, заплатил и вышел на перрон. Через несколько минут послышался резкий паровозный гудок, а потом появился и сам паровоз, медленно тащивший за собой три выкрашенных красной краской деревянных вагончика.

Мощь и сила чувствовались в черном, попыхивающем дымом железном чудовище, когда оно со скрипом затормозило у перрона.

Нильс двинулся к последнему вагону. Начальник станции что-то крикнул, двери открылись, и другие пассажиры пошли к поезду.

Нильс остановился на последней ступеньке, обернулся и просто посмотрел: они направились в другие вагоны.

Внутри оказалось темно и пусто. Нильс положил сумку на багажную полку, сел на обтянутое кожей сиденье, пристроил возле себя рюкзак и стал смотреть на пустошь. Поезд дернулся и тяжело, неспешно покатил. Нильс закрыл глаза и перевел дух.

С глухим лязганьем поезд стал замедлять ход, вагоны остановились.

Нильс открыл глаза, он ждал. Кроме него, в вагоне по-прежнему никого не было. Прошла минута, потом две. Что не так? Что-нибудь сломалось?

Снаружи на платформе кто-то кому-то что-то прокричал, и наконец поезд покатил снова. Он медленно набирал скорость, и Нильс видел, как станционное здание проплывает мимо и постепенно исчезает. Свежий воздух проникал внутрь вагона через щели в окнах. Это было приятно, как морской бриз на берегу в Стэнвике.

Нильс расслабился, его плечи медленно опустились. Он положил руку на свой рюкзак, открыл его и откинулся на сидение. Скорость нарастала, паровоз опять засвистел.

Неожиданно дверь в его вагон открылась. Нильс повернул голову.

Пожилой мужчина в черной шинели с блестящими пуговицами и форменной фуражке вошел внутрь. Полицейский. Он пристально смотрел на Нильса.

– Нильс Кант из Стэнвика, – произнес он; его лицо серьезное. Это не вопрос, но тем не менее Нильс автоматически кивнул.

Он сидел как пришпиленный к сиденью, а поезд несся через пустошь. Зелено-коричневый ландшафт, синее небо. Больше всего Нильсу хочется остановить поезд и выпрыгнуть, он хотел обратно, туда, к себе на пустошь. Но поезд ехал быстро, рельсы гремели, ветер свистел.

– Хорошо, – сказал мужчина в форме и тяжело опускается на край сиденья напротив Нильса так близко, что их колени почти соприкасаются. Полицейский одернул свою шинель, застегнутую на все пуговицы. Из-под фуражки было видно, что у него на лбу проступили капли пота. Нильс внимательно посмотрел на него, ему показалось, что он его узнает. Ну да, Хенрикссон, участковый из Марнесса. – Нильс, – спросил Хенрикссон, как будто они тысячу лет знакомы, – ты едешь в Боргхольм?

Нильс медленно кивнул.

– В гости к кому-нибудь? – опять спрашивает Хенрикссон.

Нильс качает головой.

– А что ты там собираешься тогда делать?

Нильс ничего не ответил. Хенрикссон повернул голову, посмотрел в окно и произнес:

– Хочешь ты или нет, но мы поедем вместе, так что пока, может быть, поговорим немного?

Нильс ничего не ответил.

Полицейский продолжил:

– Когда мне позвонили и сказали, что ты на станции, я попросил немного подождать с отправлением, чтобы я тоже на поезд успел.

Он отвернулся от окна и опять уставился на Нильса.

– Понимаешь, какая штука, очень мне с тобой поговорить хотелось, про твои прогулки по пустоши…

Поезд опять замедлил ход, наверное, у какой-то станции между Марнессом и Боргхольмом. Нильс увидел за окном маленький деревянный дом, окруженный яблочными деревьями. Нильсу показалось, что он чувствует из-за окна домика запах блинов. Накануне вечером мать кормила его блинами, посыпанными сахаром. Нильс отвернулся от окна и посмотрел на полицейского.

– Пустошь… Да не о чем тут разговаривать, – произнес он.

– А мне вот так не кажется. – Хенрикссон достал из кармана носовой платок. – Я думаю, нам очень о многом стоит поговорить, Нильс. Да и не только я, многие так думают. Видишь ли, правда, она, как ни крути, всегда наружу выходит.

Полицейский спокойно встретил взгляд Нильса и неторопливо промокнул носовым платком пот с лица, потом наклонился вперед.

– Несколько человек из Стэнвика обращались к нам в последние дни, все говорили одно и то же: если мы хотим узнать, кто стрелял из дробовика на пустоши, то тогда должны поговорить с тобой, Нильс.

И опять в голове Нильса нарисовалась та самая картина. Он снова видел перед собой двух мертвых солдат, лежащих на пустоши, как они уставились застывшим взглядом в небо.

– Нет, – произнес Нильс и затряс головой, прогоняя воспоминания. В ушах зазвенело, поезд затормозил.

– Ты никого из чужих на пустоши не встречал, Нильс? – спросил участковый и убрал в карман платок.

Поезд остановился, вагоны вздрогнули и слегка загремели. Полминуты, минута – и они опять поедут дальше.

– Ну что, никто тебе не попадался?

Полицейский не отрываясь смотрел на Нильса, ожидая ответа. Нильсу казалось, что его взгляд прожигает насквозь.

– Мы, Нильс, нашли тела, – сказал Хенрикссон. – Это ты их застрелил?

– Я ничего не делал, – тихо произнес Нильс, его пальцы шарили внутри рюкзака.

– Что ты сказал? – переспросил полицейский. – Что у тебя там?

Нильс молчал. Рельсы опять загремели, паровоз засвистел; дрожащие пальцы Нильса по-прежнему шарили в рюкзаке. Рюкзак лежал на боку, открытым клапаном к Нильсу. Правой рукой он рылся в вещах.

Хенрикссон приподнялся с сиденья – наверное, даже до него дошло, что сейчас что-то произойдет. Опять послышался оглушительный паровозный свисток.

– Нильс, что ты…

Наконец пальцы Нильса ухватили обрез. Он нащупал курок, и оружие само собой задвигалось там, внутри.

Первый выстрел разворотил дно рюкзака; комок дроби ударился о сиденье рядом с Хенрикссоном, щепки взлетели до потолка. Полицейский вздрогнул, но остался на месте.

У него точно есть оружие.

Нильс быстро поднял изувеченный рюкзак и опять нажал на курок. Он даже не смотрел, куда стреляет. Рюкзак разодрало в клочья.

Второй выстрел достался полицейскому. Его тело с такой силой ударилось о сиденье, что-то треснуло. Потом он тяжело упал на бок, на изрешеченную выстрелами скамейку, и грохнулся на пол вагона.

Рельсы гремели, поезд ехал через пустошь.

Хенрикссон лежал на полу перед Нильсом, его руки подергивались. Нильс по-прежнему держал в руке обрез, он стряхнул с него ошметки рюкзака и встал.

«Ты должен сесть на поезд и ехать в Боргхольм», – слышит Нильс слова матери, но теперь ему с ее планом все ясно. Нильс огляделся: по-прежнему за окном мелькал привычный пейзаж.

Там, снаружи, пустошь и солнце. Они остались и никуда не денутся.

Он повернулся и разворошил остатки рюкзака: испорченная и рваная одежда, носки, брюки, шерстяной свитер. Но там еще должен был быть маленький пакет с кула. Бумажник и фляжка с коньяком остались целы. Нильс снял крышку, быстро глотнул душистого коньяка и запихнул фляжку в задний карман. Стало намного лучше.

Деньги, свитер, фляжка, обрез и кула – больше взять было нечего, да и не надо. Сумку придется оставить.

Нильс переступил через неподвижное тело полицейского, открыл дверь и вышел на площадку между вагонами.

Поезд громыхал через пустошь. Ветер от быстрой езды заставил Нильса щуриться. Через окно другого вагона он мог заглянуть внутрь. К нему спиной сидел какой-то мужчина в черной шляпе. И шляпа и мужчина покачивались в такт движению поезда. Одежда в рюкзаке приглушила выстрелы, да и поезд громыхал, никто ничего не слышал.

Нильс открыл загородку сбоку, ноздри заполнил запах пустоши. Он видел, как внизу нескончаемым быстрым Потоком проносилась земля. Нильс сделал последний шаг вниз, на самую нижнюю ступеньку, посмотрел вперед, чтобы на что-нибудь не налететь, и потом прыгнул.

Нильс попробовал сгруппироваться, пока летел, чтобы приземлиться на согнутые ноги, но не успел и покатился кувырком. Он слышал, как гремел поезд, все вокруг вертелось колесом. Он проехался по земле, разбил лоб, хотя скорее всего должен был угодить под поезд. Наверное, его спасла насыпь.

Нильс приподнял голову, поезд уезжал. Задний вагон, из которого он только что выпрыгнул, становился все меньше и меньше.

Вскоре поезд исчез вдали. Стало тихо. Он смог. Он с этим справился.

Нильс медленно встал и огляделся. Он опять на пустоши, с дробовиком в руке.

Поблизости не было видно ни одного дома, ни одного человека. Одна лишь вечная земля и такое же вечное синее небо. Нильс свободен. Он быстро пошел по пустоши к западному побережью острова, ни разу не оглянувшись на железную дорогу.

Нильс свободен, и сейчас он должен пропасть.

Впрочем, он уже пропал.

14

– Вот такая вот мрачная история. В сумерках ее только и рассказывать, – тихо сказала Астрид. Когда она закончила свой рассказ о Нильсе Канте, бутылка вина уже опустела. То немногое, что еще оставалось от солнечного света, постепенно исчезало за кухонным окном и сейчас превратилось в узкую багровую полоску над горизонтом.

– А полицейский, тот, что в поезде… он умер? – спросила Джулия.

– Он уже был мертв, когда кондуктор нашел его, – ответила Астрид. – Выстрел ему прямо в грудь попал.

– И это был отец Леннарта?

Астрид кивнула.

– Леннарту было, наверное, лет восемь, может, девять, когда все это случилось. Так что он не так много помнит, – продолжила Астрид и потом добавила: – Но это наверняка здорово на него подействовало… Я знаю, что он вообще ни с кем и никогда не говорит о смерти своего отца. Точнее, о том, как он умер.

Джулия посмотрела на свой бокал:

– Да, теперь я понимаю, почему он не хочет говорить и про Нильса Канта.

Может быть, из-за вина, но Джулию неожиданно охватило чувство не то солидарности, не то сопереживания, – в общем, какая-то общность между ней и полицейским из Марнесса. Он потерял отца, а она – сына.

– Правильно понимаешь, – сказала Астрид. – А представляешь, каково ему было, когда опять пошли слухи насчет того, что Нильс Кант жив. Для Леннарта это что нож острый.

Джулия подняла глаза и посмотрела на Астрид.

– А откуда взялись эти разговоры? – поинтересовалась она.

– А ты сама что, ничего не слышала?

– Нет. Но зато я видела могилу Канта в Марнессе; там и надгробие есть, и год, и…

– Сейчас, конечно, не так много народу осталось, кто помнит Нильса Канта. А те, кто помнит, уже старые. Но есть люди, которые считают, что, когда гроб сюда из-за моря привезли, то тела там не было – вместо него лежали камни.

– А Йерлоф как думает? – спросила Джулия.

– А он мне никогда этого не говорил, – ответила Астрид, – по крайней мере, я от него этого не слышала. Но он из старых капитанов, а они в слухи не верят. А весь этот разговор насчет Нильса… сплетни. Вот тоже еще говорят, что видели Нильса Канта: он стоял у дороги осенью в тумане и что-то высматривал. Седой, бородатый… А еще его видели на пустоши. Дескать, он по-прежнему там бродит, точно так же, как когда был молодым. Нашлись и такие, которые заметили Канта в толпе на празднике в Боргхольме летом.

Астрид покачала головой:

– Я сама Кантова призрака не видела. Я думаю, он умер.

Астрид взяла бокалы и встала из-за стола. Джулия продолжала сидеть, она размышляла, что было бы, если бы ее мама была жива. Может быть, они вот так же сидели бы здесь, в Стэнвике, на кухне, и разговаривали. Хотя кто знает. Элла не любила распространяться насчет того, что думает.

Джулия вздрогнула. Она почувствовала, как совершенно неожиданно что-то теплое и мягкое дотронулось до ее щиколотки. Конечно, это был всего лишь фокстерьер Астрид Вилли, подобравшийся к ней под столом. Она опустила руку и стала поглаживать жесткую шерсть на загривке собаки, задумчиво глядя в окно на красные солнечные отсветы где-то там, над материком.

– Мне бы очень хотелось остаться здесь, – сказала она.

Стоявшая у раковины Астрид обернулась и посмотрела на Джулию.

– Ну и оставайся, – ответила она. – Куда тебе торопиться? Да и вообще, время еще детское, еще потрепемся.

Джулия покачала головой:

– Да нет, я не про то, я хочу сказать… мне хотелось бы остаться в Стэнвике.

Она действительно так думала. Может быть, дело было в вине, но сейчас она удивительно ярко видела свое детство: каждое лето, которое она провела здесь, в поселке, вносило какую-то ноту, и в итоге воспоминания о детстве зазвучали мелодией, слышной только самой Джулии. Это очень походило на народные эландские песни; многие из них она слышала здесь, дома, в Стэнвике. Остаться здесь, несмотря на горе, преследовавшее ее со дня исчезновения Йенса, несмотря на смерть Эрнста.

– А ты разве не можешь остаться? – спросила Астрид. – Ты же ведь, наверное, придешь на похороны Эрнста?

Джулия покачала головой:

– Мне машину надо сестре вернуть.

Аргумент был довольно слабый, и Джулия это прекрасно понимала. Ведь «форд» принадлежал ей в той же степени, что и сестре, но ничего лучшего ей в голову в этот момент не пришло.

– Я уеду, наверное, завтра вечером. Ну, может быть, послезавтра.

Она встала из-за стола, правда, с трудом: после их с Астрид винной дегустации ноги не очень-то хотели слушаться.

– Спасибо тебе большое за ужин, Астрид, – поблагодарила Джулия.

– Тебе спасибо, было здорово, – сказала Астрид и широко улыбнулась, – надо обязательно еще посидеть, до того как ты уедешь. Если не получится, то потом, когда ты опять приедешь в Стэнвик.

– Обязательно, так и сделаем, – пообещала Джулия, похлопала Вилли на прощание и открыла дверь кухни.

Ночь еще не наступила, всего лишь ранний вечер, так что Джулии не надо было пробираться в кромешной темноте.

– Возвращайся ко мне, если забоишься темноты, – крикнула ей вслед Астрид. – Сейчас в Стэнвике остались только мы с тобой и еще Йон Хагман. А раньше три сотни душ жили, и церковь была, и даже общество трезвости, а по всему берегу сети сохли. А теперь только мы.

И прежде чем Джулия что-то ответила, Астрид закрыла дверь.

На свежем воздухе опьянение, которое Джулия чувствовала на кухне Астрид весьма отчетливо, быстро пропало. Во всяком случае, Джулии так казалось. Вечер выдался погожий, хотя и холодный. Слабенькие, но различимые огни поблескивали рядком вдали, на материке, по другую сторону пролива. На эландском берегу тоже виднелись огни – свет в домах. Дома были очень далеко, днем Джулия их отсюда и не увидела.

Джулия шла, позвякивая в кармане ключами от дома Йерлофа. Через несколько сотен метров она перебралась через холм и вышла на дорогу. Она изо всех сил старалась идти твердо, широкими шагами. Она посмотрела на дом Веры Кант и подумала, удалось ли ей встретиться со своим любимым сыном до его смерти или нет.

Во дворе дома Веры, конечно, никого не было – только тени. Джулия пошла дальше, к летнему домику, отперла дверь и зажгла свет в прихожей.

Никаких теней, Йенс все еще находился здесь. Но только как воспоминание, потому что Йенс был мертв.

Джулия пошла в ванную, воспользовалась туалетом, потом приняла душ и почистила зубы.

Она закончила и пошла в гостиную, где заряжался мобильник. Джулия встала у широкого окна и набрала номер Йерлофа, он ответил после третьего гудка.

– Давидссон.

– Привет, это я.

Она не любила разговаривать с Йерлофом, если была нетрезвой, а сегодня ничего не поделаешь.

– Привет, – сказал Йерлоф. – Ты где?

– В доме, меня Астрид пригласила на ужин. Сейчас собираюсь в нижний дом, там и переночую.

– Хорошо. А о чем вы говорили?

Джулия немного подумала.

– Мы разговаривали о Стэнвике… и о том, что сделал Нильс Кант.

– А ты разве еще не прочитала это в книге, которую я тебе дал? – спросил Йерлоф.

– Я ее еще не дочитала, – ответила Джулия и поспешила поменять тему: – Когда мы поедем в Боргхольм?

– Я об этом думал, – сказал Йерлоф. – Вопрос в том, отпустят ли меня. Если дело так дальше пойдет, то мне понадобится письменное разрешение от Буэль, чтобы из комнаты выйти.

«Да, – подумала Джулия, – типичные шутки Йерлофа».

– Ну если ты все-таки получишь разрешение от Буэль, – сказала Джулия, – я приеду за тобой в половине десятого.

Она замолчала и почти прижалась лицом к оконному стеклу. Ей показалось, что там, снаружи, какой-то тусклый свет.

– Алло? – спросил Йерлоф. – Алло? Ты слушаешь?

– А в соседнем доме кто-нибудь живет? – спросила Джулия, вглядываясь в темноту за окном.

– Ты про какой соседний дом?

– Веры Кант.

– Там больше двадцати лет никого не было. А что такое?

– Да не знаю.

Джулия щурилась, пытаясь что-то разглядеть в темноте. Теперь никакого света вроде и не было. И все же она могла поклясться, что только что видела свет в окне первого этажа дома Веры Кант.

– А кто сейчас владелец дома? – спросила она.

– Ну… дальние родственники – сводные сестры Веры Кант, насколько я знаю. Ну, во всяком случае, никто не рвется руки к дому прикладывать. Да ты ведь сама и дом, и двор видела. Вилла уже была не в лучшем виде в семидесятом, когда Вера умерла.

За окном было по-прежнему темно.

– Ну ладно, – сказал Йерлоф, – увидимся утром.

– И мы поедем к тому, кто похитил Йенса?

– Я этого никогда не говорил, – отрезал Йерлоф. – Я тебе только обещал, что смогу найти того, кто послал мне письмо с сандалией.

– А это что, не одно и то же?

– Я так не думаю, – ответил Йерлоф.

– Ты можешь объяснить, почему?

– Обязательно, я так и сделаю в Боргхольме.

– О'кей, – сказала Джулия, которой расхотелось продолжать разговор. – Увидимся.

Она отключила мобильник.

Джулия медленно шла обратно по дороге мимо дома Веры Кант. Пустые тени лежали под разросшимися старыми деревьями во дворе. Джулия все время смотрела на большие окна виллы – везде темнота. Заброшенный дом черным кубом прорисовывался на фоне ночного неба. Если там кто-то прячется, то у Джулии была только одна возможность убедиться в этом – пойти туда… зайти в дом Веры и посмотреть самой.

Более идиотский поступок трудно было придумать, – Джулия прекрасно это понимала. Вилла Веры Кант – давно оставленный дом-призрак, но…

А если Йенс вошел в этот дом в тот день? А если он еще там?

«Иди ко мне, мама, иди сюда, забери меня…»

Нет, об этом даже не стоило и думать.

Джулия пошла дальше, к прибрежному дому, открыла дверь и тщательно заперла ее за собой.