Текст книги "Грабители"

Автор книги: Йен Лоуренс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

3
БЕЗНОГИЙ

В кромешной тьме невозможно было что-нибудь разглядеть. При этом раздавался странный звук. Человек колесил вокруг меня, и я косился на его скользящую тень.

– Боишься?

– Нет,– ответил я, хотя голос мой вывел чуть ли не птичью трель.

– Я бы на твоем месте боялся. Меня бы тошнило от страха, если бы я был на твоем месте.

Он еще раз прошелся по помещению. Потихоньку вдоль стены приблизился к двери. Оттуда в амбар проникал свет.

– Ты с разбившейся посудины, так?

– Так.

– Как ее звали?

– «Небесный Остров»

– Да. «Небесный Остров». – Опять он двинулся. И снова перестук маленьких колесиков.

Я закрыл глаза. Когда я их снова открыл, то уже мог различить серую штукатурку вокруг камней, деревянные балки над головой. Человек был все время в каком-то странном движении – он и не ходил, и не ползал.

– Сколько спаслось? – спросил он.

– Не знаю,– ответил я.

Мужчина выбросил руки вперед и скользнул – другого слова не подобрать – к дверному проему.

Теперь я понял: у него не было ног, они были отрезаны выше колена. Обрубки в толстых шерстяных штанах на деревянной тележке, двигавшейся с помощью рук. Полы его куртки ободрались от постоянного трения о поверхность, по которой он передвигался.

Я и раньше видел калек. В Лондоне, в последний год столетия, в 1799 году, после нескольких лет войны с Францией, район порта кишел моряками, искалеченными и похуже этого. Но ни один из тех несчастных не внушал мне и доли ужаса, который наполнял меня, когда этот человек маячил вокруг.

Плечи его были неимоверной ширины, мощные руки могли меня растерзать, переломать мне кости безо всякого труда, я чувствовал это. Но лица его я не видел.

– Звать как?

– Джон Спенсер.

– Откуда?

Он придвинулся ближе, и я вжался в стенку.

– Откуда? – зарычал он.

– Из Лондона.

Я не уловил его движения, но мгновенно мои запястья оказались в его ручищах. Он обхлопал мою грудную клетку и обшарил карманы. Потом он приблизился, и обрисовались его ужасные черты лица: толстый скрученный нос, сероватые щеки. Он тряхнул меня, как погремушку.

– Они знают, что ты здесь?

– Они видели меня,– кивнул я.

– Тогда тебе конец. Они поймают тебя, как шавку.

Странные у него были глаза. Один следил за мной, другой за дверью, и оба сияли в полутьме, как крохотные звездочки.

– Они не успокоятся, пока тебя не укокошат. Помяни мое слово, парень. Потому как для них – или тебя убрать, или самим висеть вот как. Хе, и ты снова встретишь своих дружков по команде. В болоте за пустошью. И останешься там с глоткой, забитой дерьмом, пока Господь не свистнет в свою дудку и не вызовет вас всех на палубу.

Он повернул голову и прислушался. Доносился слабый перестук копыт.

– Они на шоссе, – сказал безногий. Оттолкнувшись одной рукой, он откатился назад, как бы захватив с собой немного света. Я увидел у стены кучу заплесневевшей соломы и рваное одеяло, пару узких досок, устроенных на отполированных морем камнях. На досках – огарок свечи и печальная коллекция безделушек: бутылка с треснувшим горлышком, китовая кость и раковина, рукоятка от кортика с дырками там, где были украшавшие ее камни. Коллекция, которую мог бы собрать ребенок.

Стук копыт тем временем стал громче.

– А вот и они,– сказал он и крутанул меня за руку. Я свалился на колени. Он двинулся на своей тележке, таща меня за собой. – Пошли!

Я уже различал не только стук копыт, но и скрип кожаной упряжи.

– Куда? – жалобно спросил я.

– Черт тебя дери! – Он снова дернул мою руку.

Безногий не только выглядел сильным, но и был таковым. Он выволок меня наружу и одним легким рывком распластал на мостовой. Там, где моя грудь и щека прижались к булыжникам, я чувствовал приближение лошадей. Копыта сотрясали камни.

– Вставай! – приказал он.

– Спрячьте меня! – взмолился я.

– Да ты что! – Он отпустил меня, и я увидел, что на костяшках его пальцев кожа истерлась. На левой руке, на мизинце, поблескивал золотой перстень.

– Это перстень моего отца!

На перстне был орел с распростертыми крыльями. Маленьким мне нравилось трогать его, поворачивать так, что свет танцевал на золоте и заставлял орла двигаться и хлопать крыльями. Отец свободно надевал перстень на безымянный палец. На мизинце безногого он не проходил через второй сустав.

– Твоего отца... – Его рваные губы раздвинулись, показав пеньки зубов цвета плодородной земли. – Бога-атый он, твой отец... Король...

– Где он?

– Это меняет дело, так? – Безногий притянул меня к себе. При дневном свете он был ужасен, весь переломанный и побитый, в мерзком грязном тряпье. – Тебе надо бы спрятаться, – скрипел он, – не то ты всех погубишь. – Безногий оттолкнул меня.– Проваливай! – И он развернул тележку к деревне.

– Помогите мне! – воскликнул я.

– Держи карман! Чтобы они нас сцапали вместе? – Он качнулся ко мне, обрубки ног шевельнулись, помогая ему удержать равновесие, кулаки колотили булыжную мостовую. Семь лет я живу, как собака, в этой гнусной дыре. Они зовут меня Обрубком, старым нищим Обрубком. И вот я почти при золоте, – он стукнул кулаком по тележке,– и столько золота! – Он замолчал, сопя носом. – И выменять это на тебя?

В проезде появился всадник, нахлестывающий лошадь кнутом с короткой рукоятью. За ним, накренившись на повороте, другой, на нервной лошади с дикими глазами и раздувающимся ноздрями. Безногий простонал ужасным басом и развернулся, но сзади возникла еще одна лошадь, галопирующая с улицы. И несла она воплощение дьявола, человека по имени Калеб.

Безногий схватил мою руку. Он дернул меня вниз, и я рухнул на колени. Он повернул меня лицом к себе.

– Запомни хорошенько, – сказал он очень тихо, едва слышно сквозь грохот копыт. – Если ты меня выдашь, твой отец сгниет там, где лежит. Только я знаю, где он, и там он и останется. – Его пальцы сжимали меня, как тиски. Перстень отца давил сквозь рукав, как клеймо. – Скажешь им, что он умер, понял? Скажешь, утонул, как и все остальные. Или он умрет, помяни мое слово. Он умрет от жажды, парень. Его губы почернеют и сгниют. Язык распухнет и потрескается, и он задохнется. Его задушит собственный язык.

Он все еще держал меня, когда всадники окружили нас. Они стояли наклонившись к нам, лошади выпускали облачка пара из ноздрей. Где-то в деревне скакала еще какая-то лошадь.

Скрипнув седлом, Калеб спрыгнул с громадного серого скакуна. Одежда на нем морщилась, длинные черные, как будто просмоленные, волосы спадали на плечи.

– Ну и видок! – усмехнулся он. – Парень пустился на всех парусах, как фрегат. Но наш Обрубок, старый, давно безмачтовый Обрубок забрал у парня весь ветер из парусов. – Он шагнул вперед. – Ну, давай сюда мальчишку.

Обрубок не сделал ничего, чтобы меня защитить. Он передал меня с кивком и легкой усмешкой.

– Прибежал прямо ко мне, Калеб. Умолял спасти, да... кричал.– Он завопил тоненьким резким голоском: – «О! Они всех убили! Они всех убили, остался я оди-ин!» – Обрубок хлопнул меня по затылку.

– Получите, мистер Калеб Страттон. Последний, конечно же.

Глубинное мерцание глаз Обрубка заставляло меня молчать. Никогда не встречал я более странного человека. И более отвратительного. Но я не спасу своего отца и себя тоже не спасу, выдав его бандитам. Если они меня убьют, я могу хотя бы надеяться, что Обрубок скажет отцу, что я умер храбро, без слез и унижений.

Калеб Страттон схватил меня за плечо. Четвертый всадник появился со стороны гавани на черном иноходце, но никто не повернулся в его сторону. Все смотрели на меня. Деревня казалась вымершей.

Два молчаливых всадника смотрели на меня по-разному. Один спокойно, с мрачным огнем в глазах, от которого у меня ползли мурашки по позвоночнику. Второй, с изрытым оспинами лицом, явно нервничал и наконец негромко заговорил.

– Он ведь еще совсем мальчик, Калеб.

– Томми Колвин тоже был только мальчик, так? – Калеб почти поднял меня с земли за одежду. – Ты был на болоте, Спотс?

Спотс отрицательно покачал головой.

– Тогда сходи. Сходи полюбуйся на Томми Колвина. Ты найдешь его по воронам, сынок. Их за милю видно. Его глаза болтаются на ниточках, как мешочки для часов.

Спотс сглотнул.

– Но кто узнает? – Он облизнул губы.– Мы могли бы отпустить парня. Дай ему...

– Ты знаешь закон, Спотс. – Калеб обернулся к другому всаднику: – Дай твой нож, Джереми Хейнс.

Человек ухмыльнулся и потянулся к поясу. В его руке появился нож с длинным лезвием.

Он подбросил его и поймал. Потом еще раз подбросил, чтобы взять за лезвие ручкой вперед. Этот мужчина был высокого роста, стремена висели почти до уровня коленей лошади, и ему пришлось сильно наклониться с седла. Спотс явно чувствовал себя неуютно.

– Сделай это хотя бы побыстрее, – выдавил он. – Не заставляй парня страдать.

Калеб принял нож. Он смотрел на меня, проводя большим пальцем по лезвию ножа, как мой отец за праздничным столом смотрел на рождественского гуся. Этого я не смог вынести. Вся моя храбрость и решительность куда-то исчезла, я рухнул на колени.

– Приободрись! – небрежно бросил Обрубок. Он все еще оставался рядом, восседая на своей тележке и взирая на происходящее со скучающим видом.

– Дай парню собраться с духом,– это произнес Спотс.

В тишине, склонив голову, я слышал шум прибоя, крики чаек, а еще напоминавший перезвон колоколов стук копыт. Глаза мои застилали слезы. Я ждал, когда ударит нож, и, сжав зубы, старался сдержаться, чтобы не завопить.

Вдруг раздался гневный окрик, и высокий всадник, Хейнс, скороговоркой заторопил:

– Давай, Калеб, побыстрей. Это Саймон Моган.

Калеб схватил меня за воротник. Я рванулся, пытаясь освободиться, но только опрокинулся на спину и распростерся на камнях, как раздавленная собака. Калеб склонился надо мной.

Черная лошадь, фыркая, ворвалась в группу бандитов. Она угрожающе встала на дыбы и легко развернулась.

– Ну-ка отойди! – крикнул всадник, Саймон Моган.

Калеб не отпускал меня.

– Оставь нас в покое,– процедил он сквозь зубы.

Лошадь Могана упрямо шла на Калеба и остановилась возле меня. Сквозь слезы я смог различить этого человека, объемистого, как бочка, в черном с золотом дорожном плаще.

– Отпусти парня, – настаивал он.

– Это тебя не касается, – буркнул Калеб.

– Касается, если он с брига. Отойди, сказано тебе.

– Не надо мне указывать, Саймон Моган, – мрачно проговорил Калеб, однако, судорожно дернув меня еще раз, он убрал руку и выпрямился, играя ножом.

– Убери нож, – сказал Моган. Он окинул взглядом мародеров, которые явно избегали встречаться с ним глазами. Они отворачивались или опускали головы, как школьники, застигнутые учителем за недозволенным занятием. Лишь Калеб угрюмо смотрел на него исподлобья. – Хватит крови.

– Нет, не хватит, – возразил Калеб. – Крушение не полное.

– Крушение мое, – прорычал Моган. – Или кто-нибудь хочет поспорить?

Снова все, кроме Калеба, опустили головы. Даже лошади чуть подались назад.

Моган рассмеялся. Был он довольно толстым, и щеки его, покрасневшие от ветра и солнца, затряслись, как медузы.

– Конечно же нет. Удивлен, что ты здесь, Спотс. Я был о тебе лучшего мнения.

– Грома не перекричишь, – проворчал Калеб. – Если парень будет жить, нам всем дорога на живодерню. Помяни мое слово, Саймон Моган. И тебе тоже. Да, ты будешь там же, где и мы.

– Я подумаю об этом, – сказал Моган. – Лучше подсади парня.

Калеб не шевельнулся. Моган слез с седла и протянул мне руку.

– Можешь стоять? Конечно, можешь. Пара царапин, пустяк, ты в норме. Давай поднимайся, я отвезу тебя на пустошь.

Пустошь была последним местом, куда я хотел бы попасть. Но Моган, видя мой внезапный испуг, снова засмеялся:

– Я отвезу тебя домой, в Галилею.

Он обеими руками подсадил меня на лошадь, и я уже с безопасной высоты посмотрел на Калеба и на Обрубка, человеческую кляксу рядом с ним. С хитрым видом Обрубок поднес к губам перстень отца.

Моган вставил ногу в стремя. Калеб, стоя за его спиной, поднял нож и медленно направил на меня. Подержав его так, он медленно прикоснулся лезвием к своему горлу. Этот жест был достаточно красноречивым, и ветер, шевелящий одежду бандита, как будто его подтверждал. И я ясно услышал непроизнесенные им слова:

– Я с тобой еще разделаюсь.

4
ГАЛИЛЕЯ

Мы вышли к воде и поднялись к деревне. Лошадь резвилась, как жеребенок, хотя груз несла преизрядный. Саймон Моган был настолько толст, что мне пришлось во всю ширь раскинуть руки, чтобы ухватиться за него. Шляпы на его голове не было, а волосы серебрились, как туман.

Он спросил, как меня зовут, откуда я. Когда я ответил, он усмехнулся:

– Ты не похож на лондонца. Ты не такой уж бледный, да и не хилый.

Мы говорили о городе, минуя запутанные улицы деревеньки. С булыжной мостовой переходили в грязь, шли вдоль извилистого проулка, через ворота и по проходу, где колени чуть не задевали стены. Мы поднимались, и поле остроконечных крыш оставалось внизу.

– Бывал я в Лондоне, – рассказывал Саймон Моган. Он повернул ко мне голову, и я увидел его профиль. – Здесь мне больше нравится. Есть где разогнаться верхом.

Деревня казалась покинутой. Ни одна труба не дымила. Дорога повернула и полезла вверх еще круче. На верху холма стояла церковь, которую я видел снизу,– громадное серое здание с контрфорсами ( Контрфорс– вертикальная выступающая часть стены. Здесь и далее прим. ред.) у стен и высокой трехъярусной колокольней. Из арочных окон с витражами в свинцовых переплетах на меня смотрели лики святых со сложенными руками и нимбами вокруг голов.

Мы миновали ограду небольшого кладбища с неровными рядами надгробий. Тут я заметил движение: из боковой двери вышел человек. Он был в черном с головы до пят, вокруг шеи – стоячий воротничок. Голова маленькая и белая, как голый череп. Улыбаясь, он остановился в лучах солнца и напялил черную шляпу с гигантскими круглыми полями.

– Это пастор ( Пастор– протестантский священник), – сказал Моган.– Вышел на свою регулярную прогулку по кладбищу. – Он придержал лошадь и приосанился в седле.– Добрый день, пастор Твид.

Пастор приветственно поднял руку и двинулся – так грациозно, как будто был дамой, – между надгробий к стене кладбища. Он остановился напротив нас и положил руки на каменную ограду.

– Это тот самый мальчик, о котором я слышал? – спросил он.

– Тот самый, – ответил Моган. – Я возьму его в Галилею.

Пастор кивнул. Он скользнул по мне взглядом и снова повернулся к Могану:

– Следите за ним, Саймон. Это большая удача, что вы нашли его раньше, чем другие.

– Другие его тоже нашли. Страттон уже держал нож у его горла.

– Да что вы! – охнул пастор Твид. Он смотрел на меня, хотя глаз, скрытых громадными полями шляпы, было почти не видно.

Моган повернулся в седле.

– Страттон – зачинщик,– сказал он мне. – Он связывает остальных, как обруч держит клепки в бочке. Без него они распадутся.

Лицо пастора Твида было добрым, но тени делали его суровым и мрачным. Он облокотился на ограду.

– А когда распадутся клепки, то что окажется в бочке?

Он смотрел на меня, ветер слегка шевелил поля его шляпы. Казалось, в его словах была какая-то двусмысленность, которой я не мог понять.

Он кивнул:

– Скоро увидим. – Потом серьезно обратился к Могану:

– Следите за ним хорошенько, Саймон.

– Конечно. – Он тронул поводья, и лошадь ступила вбок и вперед. Пастор смотрел нам вслед.

Моган направил лошадь вдоль грязной улочки.

– Мы прогуляемся к морю. Так немного дольше, но тебе понравится.

Легким галопом мы обогнули деревню, пересекли речку по мосту и оказались на пустоши. С моря дул соленый бриз. Мы не приближались к морю настолько, чтобы я вновь увидел Надгробные Камни или обломки «Небесного Острова», но вскоре вышли вплотную к берегу, и дорога запетляла от мыса к мысу. Примерно милю мы проследовали таким образом, оставляя за собой хвост пыли. И у каждого поворота, когда утесы сползали к полоске песка и диким остроконечным скалам, Моган что-нибудь сообщал мне.

– Это Табачная бухта,– сказал он в одном месте. – «Геенна» разбилась здесь в семьдесят девятом, из Индии.

– Мы называем ее Овечьей бухтой, – говорил он в следующий раз. – Три года назад в этом же месяце здесь выкинуло на берег «Норд» с Гебридских островов.

Каждая бухта имела свое название, данное по грузу разбившегося судна. На протяжении мили Моган перечислил шестнадцать крушений.

– Это жуткое побережье. Большинство остерегается появляться здесь ночью.

Наступил вечер. У Сахарной бухты Моган задержался, чтобы напоить лошадь из крошечного ручейка, стекавшего по камням тонкой искрящейся струйкой. Я слез с лошади и набрал воду в ладони.

– Значит, ты моряк? – спросил Моган, наблюдая за мной из седла.

– Не совсем,– ответил я.– Это мое первое плавание.

Он слегка улыбнулся:

– И куда вы ходили?

– Греция, Италия, Испания.

– И все?

Я плеснул воду в лицо и посмотрел на него сквозь радугу капель. Казалось, он сердится, но когда я протер глаза, то увидел, что на его лице улыбка.

– А вот скажи мне, – он уселся в седле поудобнее,– где вы погрузили вино?

– В Испании.

– В каком порту?

– Не знаю.

– То есть как? – Он засмеялся громко и резко, почти сердито. – Как ты можешь не знать порт погрузки?

Но я действительно не знал. Мы пришли туда затемно. Помню, каким тихим, похожим на испуганную птицу был наш бриг. «Погрузка под покровом ночи. Скрытность... как воры». Слова капитана Стаффорда. И именно эта ночь интересовала сейчас Саймона Могана.

Он спешился и сел рядом со мной на край скалы, лицом к морю. Лошадь щипала траву из торчащих тут и там вдоль ручья кочек. Моган зевнул.

– Этот ваш бриг, «Небесный Остров», чей он? Кто его хозяин?

Я задрожал. К чему он клонит? Надо отвечать.

– Это судно моего отца.

– Твоего отца? Ага. – Он придвинулся ближе. – И куда вы направлялись с этими бочками вина?

– В Лондон. – Я подобрал горсть гальки и швырял по одному камушку в волны. Шесть бросков, прежде чем Моган снова заговорил.

– Вы должны были войти с ночным приливом? Он должен был встретить бриг на пристани?

– Нет.

– А как?

Я запустил еще одну гальку.

– Он был на борту.

И тут Моган положил ладонь мне на спину, между лопаток, как будто собирался столкнуть меня с края.

– Он утонул при крушении? – предположил он.

Не отвечая, я судорожно вздохнул. Меня трясло. Рука Могана надавила сильнее, затем он внезапно ее убрал. Должно быть, подумал, что я плачу.

– Извини,– сказал он.– Оставим это. Позже ты расскажешь мне всю правду.

Что он имел в виду? Знал ли, догадывался ли, что отец жив, когда говорил о винных бочках? О чем бы ни шла речь, я был рад отсрочке. Он влез в седло, и я, выкинув камушки, тоже вскарабкался на лошадь.

Было уже поздно. Солнце почти село, наши тени неслись далеко впереди вдоль дороги. Потом свернули в сторону, когда Моган сошел с дороги на тележную колею, уходящую в пустошь.

Мы пересекали огромное пространство, тропа извивалась во всех возможных направлениях, небо на западе посинело. Тени сгустились настолько, что казалось, что перед каждой расположено обширное мрачное озеро, готовое нас поглотить. Я помнил про ворон, помнил про Томми Колвина, который поднимался над болотами с глазами, болтающимися поверх щек. И думал об отце, спрятанном в потайном месте, известном лишь Обрубку.

Вдруг Моган остановил лошадь.

– Вон там Галилея, – произнес он тихо и торжественно. – Я всегда останавливаюсь здесь на мгновение. Лучший вид по эту сторону Плимута.

– Где?

– Вон там, впереди. – Он поднял руку и показал.

Мне пришлось наклониться, чтобы выглянуть из-за него. И действительно, я увидел освещенные окна белого дома, вдвое большего, чем наш в Лондоне. За домом виднелась небольшая хижина и маленькая конюшня. Дом окружали ряды кустарниковых изгородей, расположен он был в долине, по которой протекал ручей, и так хорошо укрыт от морского ветра, что дым, выходящий из трубы, обрамлял ее венком.

Моган двинул лошадь шагом. Скрипнув седлом, он слегка повернулся ко мне:

– Мне нравится здесь. Достаточно далеко от моря, чтобы почти не слышать прибоя, но достаточно близко, чтобы расслышать пистолетный выстрел.

Прежде чем я смог понять смысл такого своеобразного измерения расстояний, он заговорил снова:

– У Мэри уже готов ужин. Она отлично готовит. – Мы миновали живую изгородь. Ворот не было, дорога просто заканчивалась у дома. – Если нам повезет, получим пирог с глазами.

– Это что?

Саймон Моган потряс головой.

– Ты утверждаешь, что живешь в Лондоне, и не знаешь! Это рыбный пирог, парень.

Он легко, по-юношески соскользнул с седла. Я спрыгнул рядом с ним.

– Эли! – крикнул он. – Черт его дери. Где ты, Эли?

Из хижины шаркающей походкой вышла шатающаяся фигура, похожая на кусок старой колбасы, тонкая, коричневая и скрюченная. Руки человека были за спиной, и он прогибался при ходьбе так, как будто его кто-то подталкивал. Посмотрев на меня, он ничего не спросил и без единого слова увел лошадь к конюшне.

Моган хлопнул меня по плечу:

– На Эли страшно смотреть, но с работой он справляется. Говорить с ним не пытайся, у него нет языка. – Он повел меня к дому.

– Нет языка?

– Ужасное дело. Гадкий случай.

Дым пахнул торфом и стлался по земле, как морской туман. Он мягко окутывал наши ноги, пока мы поднимались на крыльцо, затем проник вместе с нами в дом. При входе я остановился.

Я бывал во дворцах и замках. Но нигде я не видел такой роскоши, как в доме Саймона Могана. Весь пол помещения, которое представляло собой гостиную, покрывал громадный персидский ковер, половина которого была закрыта еще одним ковром, вдвое толще. В середине находился круглый стол, сделанный из корабельного штурвала. Его окружали кресла с высокими спинками, обитые плюшем и кожей. На полированной поверхности стола возвышались великолепные кубки из серебра и хрусталя, множество искусно выполненных сосудов. Стены украшали носовые фигуры судов, как в других домах охотничьи трофеи. Возле углового окна – судовой сундук с круглой крышкой. Повсюду, на всех полках и плоских поверхностях, расставлены золотые статуэтки, резные и мозаичные изображения, шкатулки, инкрустированные перламутром и драгоценными камнями. И это было лишь одно помещение дома. Сквозь дверной проем я увидел обеденный стол, установленный на стволы пушек.

Моган засунул большие пальцы за пояс.

– Все, что здесь находится,– самодовольно сказал он, – пришло с моря.

– С кораблекрушений, – уточнил я. Он сжал мое плечо и улыбнулся.

– Совершенно верно, парень. Море – богатая кладовая.

Это пояснение меня сильно разозлило. За каждую стоявшую в его комнатах безделушку заплатил жизнью моряк. Его роскошь куплена зарытыми в болотах трупами. Я стряхнул с плеча его руку и отвернулся.

– В чем дело? – спросил он. – Вижу я, Джон Спенсер, что ты рассердился.

Я не смотрел на него. Я стоял не двигаясь, но меня опять трясло.

– О, понимаю, – сказал он. – Конечно, ты видишь вещи с другой стороны. – Он снова прикоснулся ко мне, пальцы его были на моей спине. – Хорошо, я задам тебе вопрос. Я, что ли, направил эти суда на камни? Я ошибся в расчетах или сбился с пути штормовой ночью? Нет, не я. Тогда почему...

– Вы устроили крушение «Небесного Острова»,– сказал я ему. Я выпрямился и глядел ему прямо в глаза. – Вы использовали ложные маяки, чтобы заманить нас...

– Кто тебе это сказал? – Он вонзился в меня взглядом коршуна. – Кто тебе сказал, что были ложные огни?

– Я видел их сам.

– Ты ошибся.

– Нет, не ошибся. Они заманили нас ложными огнями, а потом всех убили. Калеб и другие. Они убили каждого.

– Ты в этом уверен? – спросил Моган. Его пальцы теперь не просто прикасались ко мне, они вонзились в меня, как когти. – Ты точно знаешь, что они убили всех, кроме тебя?

Его лицо, прежде такое благодушное, стало хищным и свирепым, как у льва. Белая слюна пузырилась в уголках рта. Он тряхнул меня:

– Ты уверен?

Вдруг раздался звук, похожий на хлопок, и девичий голос резко проговорил:

– Дядя Саймон, ты его испугал.

Его лицо мгновенно изменилось, гнев сменился добротой. Отвернувшись от меня, Саймон Моган уже улыбался, словно ангел.

– Мэри, – сказал он.

Девушка была красавицей. Сильная и смуглая, она стояла в дверях со скрещенными на груди руками. Она была моего возраста или чуть младше. Волосы ее, освещенные светом лампы, выглядели так, как море выглядит на утренней заре.

– Кто это? – спросила она. Моган засмеялся.

– Это Джон Спенсер, – сказал он. – Моряк, потерпевший кораблекрушение.

– Ты на него кричал.

– Я прошу прощения. Но когда я слышу истории вроде этой, то сержусь. Мне нравится хорошее кораблекрушение, как и любому другому, но я не применяю фальшивых маяков и никого не убиваю.

– Я знаю, – сказала Мэри. – Но, дядя, этой ночью тебя не было в Пенденнисе.

– Ну и что? Я знаю людей Пенденниса.

Мэри кивнула.

– Я подаю ужин, – сказала она и упорхнула, как мотылек.

Моган снял плащ и куртку и повесил их на крючок. Он протянул руку за моей верхней

одеждой, осторожно глянул в сторону двери и шепнул:

– Я тебе скажу, что если кто выжил после этого крушения, то жизнь его гроша ломаного не стоит. Понимаешь?

Я дал ему свою жилетку. Она была грязной, тяжелой от соли.

– Мы все пропадем, если кто-то еще добрался до берега. – Он нагнулся ко мне.– Поэтому скажи мне, есть ли еще кто-нибудь?

Я боялся врать. Он уличит меня по глазам. Но Обрубок предстал передо мной. «Твой отец сгниет там, где лежит», – сказал он. Я не имел представления, кому доверять в таком серьезном вопросе, и решил не доверять никому.

– Ну,– сдвинул брови Моган.– Выжил еще кто-нибудь?

– Я никого не видел,– сказал я ему.

Он внимательно посмотрел на меня и сказал:

– Хорошо. Идем ужинать.

Мы сели за ужин, которого хватило бы, чтобы накормить целую команду моряков. На столе были пироги и пирожки, здоровенный кусок свинины и гора хлеба.

– Это хлеб пшеничный, – с наслаждением сказал Моган. – Мы не держим ржаного или ячменного.

Мэри оставила все это и принесла еще, а Моган наворачивал тарелку за тарелкой.

Наконец Мэри вышла из кухни с таким ужасающим кулинарным изделием, что я едва мог на него смотреть. Это был пирог с гладкой коричневой корочкой, похожей на береговой песок, но из этой корочки торчали рыбьи головы. Создавалось впечатление, что бедняжек так и запекли живыми, с распахнутыми ртами. Их запеченные выпученные глаза смотрели в потолок.

– А, пирог с глазами, – обрадовался Моган. Он освободил на столе побольше места, отпихнув локтями тарелки и миски.

Мэри засмеялась. Она поставила тарелку на край стола и прошла мимо нас к двери.

– Это не для вас. – Ее корнуолльский акцент звучал как музыка. – Это для Эли.

– Для Эли?

– Ладно, дядя. Тебе что, не хватило? – Она сняла с крюка платок и повязала его на голову. – Бедняга ничего другого не может есть.

Моган фыркнул:

– На прошлой неделе «бедняга» не мог есть ничего, кроме бараньих пирожков. – Но он больше не возражал.

Мэри взяла тарелку и пошла к двери. Он яростно набросился на пирожки, как бы мстя им за утраченные рыбьи глаза, и расправлялся с ними до тех пор, пока Мэри не вернулась.

– Кофе, – потребовал он.

– Чай, – улыбнулась она, освеженная прогулкой. – Кофе уже долго не попадался в обломках.

Меня неприятно задело, как спокойно и небрежно говорит она, даже она о том, что оплачено жизнями моряков. Я сказал им, что меня разморило тепло дома и обилие пищи, и Моган отвел меня наверх, где я заснул под смех, доносившийся снизу.