Текст книги "Системный Кузнец XVI (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– Кто таковы будете? – спросила она жёстко. – Заимодавцы опять? Ежели по мужниной бумаге, ступайте к Мозелю и там грызите его книги, здесь взять больше нечего. Чан унесёте – сами в нём и мокните.

– Переживать вам ни к чему, – ответил я, подняв пустые ладони. – Мы пришли по совсем другому делу.

– Здесь всякое дело одним кончается: сперва человек говорит мягко, потом глядит, что со двора вынести можно. Выкладывайте сразу, чего надобно, дитя разбудили, работа стоит.

Я посмотрел на Алекса. Тот отступил чуть в сторону и повёл бровью, предоставляя мне самому разбираться с обещанием, которое я дал у костра.

– Тонио приходится вам отцом?

Джулия замерла. Нож опустился на сантиметр, глаза на мгновение потеряли жёсткость, затем она собралась и прижала ребёнка плотнее.

– Ну, отец. Дальше что?

– Он подвозил нас через земли Вольных Городов до альдорийской границы. Хороший мужик, молчаливый, дорогу знает и чужую беду замечает раньше, чем человек попросит о помощи. Довёз быстро, выбрал безопасный путь, возле костра всегда сперва проверял коней и уже потом думал о себе. Перед расставанием рассказал о вас, сказал, что вы живёте за Моррой и давно перестали посылать письма. Я пообещал, что разыщу вас, когда доберусь до столицы.

Она слушала, глядя куда-то мимо моего плеча. Глаза блестели, хотя лицо сохраняло прежнее суровое выражение.

– Значит… – Джулия запнулась, перевела дыхание и повторила тише: – Значит, вы от него.

Я кивнул.

– Тонио хороший! – громко объявил Ульф. – Джулия тоже хорошая, потому что Тонио любит её и всё время ждёт.

Она окинула великана настороженным взглядом, дошла глазами до светящегося хвоста за воротом и ещё крепче сжала рукоять ножа. Потом выдохнула, убрала инструмент за пояс и отвязала верёвку на калитке.

– Проходите, раз от него. Негоже такие разговоры через ограду вести, вся улица услышит раньше меня.

Мы вошли. Вблизи запустение бросалось в глаза сильнее: под навесом стояла единственная лавка, стол собрали из досок разных пород, одна ножка опиралась на обломок кирпича. Джулия показала туда подбородком.

– Садитесь под кровлю. Воды с дороги принести или ещё чего?

– Воды хватит, благодарю.

Она скрылась в доме, ребёнок на её бедре окончательно проснулся и начал крутить головой. Мы подошли к столу. Алекс осмотрел чан, провёл пальцем по высохшей капле на краю, затем молча сел. Ульф устроился на конце лавки, дерево жалобно скрипнуло, и он сразу привстал, проверяя, выдержит ли она его вес. Я сел рядом.

Джулия вернулась с глиняным кувшином и тремя стаканами, поставила всё на стол и обошла его, придерживая малыша одной рукой. Я налил себе воды, взглядом спросил спутников. Алекс отрицательно качнул головой, Ульф закивал с такой жадностью, словно весь путь по Заречью шёл по пустыне. Я наполнил второй стакан, передал ему и выпил свой до половины. Вода пахла деревянной бочкой, имела слабый привкус железа и после смрада улицы показалась удивительно чистой.

Пых выбрался из-за ворота, уселся Ульфу на плечо и затрещал. Джулия бросила на него быстрый взгляд, потом прошла вокруг стола и села напротив нас. Алекс потянулся к карману, где носил платок с пропиткой от тяжёлых запахов. Я посмотрел на него и едва заметно качнул головой. Он сжал губы, убрал руку и принял страдание с достоинством лекаря, попавшего в рабочий двор.

– Значит, отец цел? – спросила Джулия прежним сухим голосом.

– Цел. На здоровье при нас не жаловался, с лошадьми управлялся сам. Переживает за вас сильно. Говорил, что вы уехали сюда с мужем, письма первые годы приходили часто, потом река закрылась и всё оборвалось.

Я оглядел двор. Джулия проследила за взглядом, челюсть у неё напряглась.

– Был муж, – сказала она после долгой паузы. – Весной его взяли по военной поре. Сначала на баржи грузить муку, потом обоз повели вниз по Аргенте, к Маркам. Обещали вернуть через две седмицы. Пятый месяц идёт. В списках убитых имени нет, среди вернувшихся тоже никто его не видел. Я хожу спрашивать, когда пускают через мост, а в Палате обозов отвечают, что бумаги потерялись при передаче между сотнями. Здесь от человека иногда одна строка остаётся, и ту умудряются потерять.

Она говорила ровно, глядя на ребёнка. Малыш ухватил край её передника и тянул в рот.

– Писать отцу я перестала с начала войны, – продолжила Джулия. – Письмо в Вольные Города нынче сперва идёт к дознавателю. Они читают каждую строку, спрашивают про родню, потом могут прийти во двор и решить, что ты передаёшь вести врагу. У отца дом возле дороги, его все знают. Моё письмо принесло бы ему больше хлопот, чем радости, если бы дошло. Вот я и молчала. Пусть лучше думает, будто дочь забыла, чем однажды увидит у ворот людей с обыском.

– Понять такое можно, – сказал я. – Тонио прожил достаточно, чтобы самому догадаться о причинах. Он тревожится, конечно, потому и попросил меня найти вас.

Она кивнула и отвела взгляд к пустым рамам. Нос едва слышно шмыгнул, слёз пока не было.

– Сказал он чего? Передать просил?

– Просил. Сказал, что жив и здоров, кони у него целы, дом стоит, как стоял. Велел самому поглядеть на вас и запомнить хорошенько, чтобы при случае рассказать ему, как вы выглядите. Потом сказал главное. – Я сделал паузу, вспоминая огонь возле границы и лицо возчика. – «Мне ведь много не надо. Мне надо знать, что она есть».

Джулия сидела неподвижно. Пальцы, придерживавшие ребёнка, медленно сжались на ткани. Она смотрела в пустоту над моим плечом и дышала всё мельче, словно вся сила, помогавшая ей стоять у чана каждый день, теперь уходила на то, чтобы удержать лицо. Губы дрогнули, глаза наполнились влагой.

Ребёнок вдруг открыл рот и заорал. Крик вышел такой громкий, что Пых подпрыгнул на плече Ульфа, вспыхнул и рассыпал по столу искры. Малыш выгнулся, затопал ногами и потянулся к материнской груди.

– Да, да, мой милый, сейчас, – проговорила Джулия, и голос у неё мгновенно стал мягким, почти певучим. Она поднялась, окинула нас смущённым взглядом и прижала ребёнка к себе. – Посидите здесь. Я сейчас вернусь, договорим после.

– Конечно, – сказал я.

Она быстро ушла в дом. Дверь прикрылась, детский плач сделался глуше, затем оборвался. Во дворе остался плеск раствора в рабочем чане и далёкий стук мялки.

На душе стало мягко и тяжело одновременно. Сила открывала дороги, Система показывала скрытые свойства металла и строила перед глазами чертежи вещей, способных менять целые города, а жизнь большинства людей держалась на миске еды, вовремя пришедшем письме и возможности дождаться мужа с войны. Они носили боль внутри месяцами, вставали утром, брали нож, чистили кожу и продолжали работу, потому что ребёнок просыпался голодным и чан сам себя не наполнял.

Ребёнок. Сын.

Когда-то мне хотелось сына, хотя жизнь всё время откладывала это желание на потом, пока никакого потом уже не осталось. Теперь рядом со мной была Эйра, впереди стоял путь, у которого края терялись за войной, Сердцем Владыки и королевскими стенами. Сын или путь. Эта мысль поднялась внезапно и осталась внутри, требуя места.

Я тряхнул головой.

– Что с тобой? – спросил Алекс.

Я посмотрел на него.

– Ничего. Задумался.

– Жалко Джулию, – тихо сказал Ульф. – Им бы с папкой вместе жить. Папка помогал бы у чана, держал маленького, пока Джулия работает. Тогда она меньше уставала бы.

– Жизнь бывает трудна, старина, и понять её порой столь же трудно.

Мы посидели в тишине. Алекс провёл пальцем по краю стола и бросил взгляд на дверь.

– Про женщину с долгом всё же спросить придётся. Джулия знает здешних людей, её рассказ может сэкономить нам неделю хождения возле чанов.

– Потом.

– Уже думаешь, чем ей помочь? – спросил он, чуть усмехнувшись.

– Плохо это?

Алекс пожал плечами.

– Зависит от того, откуда смотреть. По нашим главным целям день следует тратить на долг Виго, держательницу и след жарового состава. Джулиин двор лежит рядом с дорогой, помогать ей приятно, но времени от этого больше не становится.

– Понял, понял. – Я поднял ладонь, останавливая дальнейший разбор. – Я хочу дать ей работу. Мастерская у нас будет, и для кузни понадобятся изделия из кожи. Мехи, ремни, рукавицы и перевязи для инструмента придётся заказывать в любом случае. Пускай заказ уйдёт человеку, которого мы уже знаем.

Алекс посмотрел на сухие чаны, перевёл взгляд на провисшую кровлю и задумчиво потёр пятно на пальце.

– Разумность такого решения ещё предстоит проверить, но твои мотивы мне ясны, и возражать я не стану.

Джулия вернулась через несколько минут. Глаза у неё покраснели, лицо было умыто, возле висков остались влажные следы. Ребёнок успокоился и лежал на руках, сытый и сонный, возле губ блестела капля молока. Джулия заметила её, вытерла большим пальцем и снова села.

Некоторое время все молчали.

– Как его зовут? – спросил я.

– Тонио.

Ульф распахнул глаза.

– Тонио! – воскликнул он так радостно, что ребёнок вздрогнул и посмотрел на него. – Красивый Тонио! Маленький, а имя большое, как у папки Джулии!

Она тихо рассмеялась. Смех возник неожиданно, лёгкий и молодой, и лицо сразу стало другим. Грубость отступила, карие глаза потеплели.

– Чудной у вас приятель, – сказала Джулия.

– Ещё какой, – сухо подтвердил Алекс.

Он прищурился, глядя на малыша. Тонио моргнул, потёр кулачком нос и коротко кашлянул. Алекс наклонил голову, послушал дыхание, затем протянул руку и осторожно коснулся кожи под ухом.

– Давно у него после кормления живот твердеет?

Джулия перестала улыбаться.

– Откуда вы знаете?

– По дыханию. И кожа возле рта бледнеет после молока, под глазами появляется слабая синяя тень, а ладони у него горячее ступней. По ночам плачет, поджимает ноги, иногда его рвёт створоженным молоком. После этого несколько часов лежит тихий и слабый.

Она уставилась на Алекса.

– Всё так. Я носила его к лекарю на Мокрой стороне, потом ходила в Пояс, отдала серебряный за приём. Один сказал, что зубы идут, другой велел кормить чаще. Ему иногда делается хуже, и я уже боюсь давать грудь, хотя от другой еды он кричит ещё сильнее. Вы кто такой?

Алекс махнул рукой.

– Я лекарь, и этого хватит. У ребёнка слабая печёночная теплота, молоко усваивается рывками, после чего холодная часть остаётся в кишках и вызывает спазм. С возрастом тело может выправиться само, но несколько тяжёлых приступов успеют ослабить его раньше. Я сделаю порошок. Будете разводить щепоть в тёплой воде и давать перед каждым вторым кормлением. Читать умеете?

Джулия опустила глаза к столу. Щёки покраснели.

– Буквы знаю по вывескам. Письмо за меня муж писал.

– Значит, обойдёмся без записки. Я покажу меру на ногте, повторите при мне трижды, пока рука не запомнит.

Алекс поставил короб на стол, открыл застёжки и начал доставать свёртки. В воздухе поверх запаха кожи появилась горькая трава. Джулия следила за его пальцами с надеждой, которой словно боялась дать полную волю.

– Вы нас поймите правильно, – сказал я. – Мы пришли передать весть и заодно решаем свои дела. Обещать, что сейчас устроим всю вашу жизнь, я не стану. Человеку порой требуется человек рядом, и сегодня дороги сошлись удачно. В ближайшее время мы открываем кузнечную мастерскую в Поясе. Для работы понадобится кожа, и мне нужен мастер, способный сделать всё под мерку. Меховые складки, приводные ремни, накладки на рукояти, защитные передники, рукавицы и перевязи под инструмент. Справитесь?

Джулия моргнула.

– Всё разом хотите заказать?

– Всё, что потребуется для полного двора. Оплату дам вперёд, чтобы вы выделили время под наш заказ и закупили хорошее сырьё.

Она почесала висок свободной рукой и оглянулась на пустые рамы, словно ожидала увидеть там подтверждение услышанному.

– Справлюсь, коли сроки человеческие дадите. Для мехов хребтина нужна, плотная, без надрезов у края; на ремни возьму кожу моложе и вытяну по волокну. Рукавицы лучше сделать с двойной ладонью, кузнецы их за месяц прожигают, когда берут дешёвые. Мерки сниму сама. Память у меня крепкая, муж всегда говорил, что один раз увижу посадку – через год повторю. Только сырьё нынче дорогое, за хорошую шкуру требуют монету сразу, а у меня…

Она запнулась, посмотрела на сухие чаны и продолжила уже деловым тоном:

– У меня часть двора заложена Мозелю. После исчезновения мужа пришлось занимать на кору и еду. Мелкую монету зимой отсюда выгребли почти всю, даже у людей, которые прежде медяк за поясом годами носили.

Я подался вперёд.

– Кто выгреб?

– Женщина одна ходила по берегу. Давала за товар монетой, скупала медь и серебро у всякого, кто соглашался. Сама тоже всё распродала, говорят. Инструмент унесла к менялам, приданое разнесла по дворам, даже праздничную пряжку отдала за полцены. Потом стала покупать мелочь мешками. Людям писала прошения, если кто грамоты не знал, за это брала медяком либо вовсе ничего. Грамотная, из ремесленных. Таких сразу видно: бумагу держит уверенно, а рука всё равно ищет работу.

– Погоди, – сказал я. – Эта женщина чем ещё здесь известна? Имя её знаешь?

Джулия нахмурилась, перебирая воспоминания.

– Имени никто толком не слышал. В Пояс она наведывается часто, всегда через Кожевенный мост, капюшон держит низко. Невысокая, плечи крепкие, шаг короткий. Лицо видела один раз: кожа смуглая, возле правой брови белый шрам, волосы тёмные с ранней сединой. Соседи зовут её Клёпаной Вдовой. Прежде она вроде котлы чинила возле Рудной пристани, потом работала у оружейников с клёпкой и мелкой оснасткой. Зимой всё бросила и начала собирать монету. Одни говорят, за мужа платит, другие поминают старого мастера из Медного Ряда. Правды здесь никто наружу не кладёт.

Женщина из ремесленной среды, грамотная, собравшая мелким серебром и медью треть долга Виго. Клёпаная Вдова. Невысокая, крепкая, в капюшоне, часто ходит в Пояс. Картина впервые получила человеческий силуэт.

Ульф вдруг потянул меня за рукав.

– Кай, во дворе дядя стоит.

Я повернул голову. У калитки никого не было. За пустой рамой шевелилась кожа, дальше проходила женщина с ведром. Земля возле ограды оставалась пустой.

– Где?

Ульф показал пальцем к рабочему чану, возле которого лежала деревянная лопатка.

– Там. Стоит и глядит на маленького Тонио. Плачет.

Его собственные глаза снова наполнились слезами. Джулия переводила взгляд с указанного места на великана и растерянно прижимала ребёнка к груди.

– Чего это он? Кто там стоит? – спросила она.

Я смотрел на пустое место возле чана. Если Ульф видел правду, муж Джулии уже вернулся в этот двор другим путём, остановился рядом с женой и сыном, а его имя до сих пор блуждало между потерянными бумагами Палаты обозов. Сказать об этом сейчас означало разбить её последнюю надежду словами, которым я сам пока не мог дать доказательства. Молчание легло тяжёлым грузом, и я принял его.

– Ульф иногда чувствует тех, кто дорог людям, – сказал я. – Сам он ещё толком не понимает, как это происходит.

Великан закрыл лицо ладонью и тихо всхлипнул. Пых выбрался на плечо, прижался к его щеке и погасил свечение, превратившись в тускло-рыжего зверька.

Дар проявлялся всё отчётливее. Брик, мёртвые на погосте, лежащие тени возле костеварен, теперь человек в этом дворе, смотрящий на собственного ребёнка. Почему раньше Ульф почти не говорил об увиденном? Возможно, Соль-Арк с его древними основаниями и тысячами смертей усиливал способность, которая прежде оставалась тихой. Возможно, сам Ульф изменился за годы рядом с Ци, артефактами и духовными существами. Ответа пока не было. Зато появлялась ответственность, от которой уже никуда не уйти. Одно неверное слово могло разрушить чужую жизнь.

Алекс закончил смешивать порошок, растёр его в маленькой каменной чашке и разделил на тонкие свёртки, затем высыпал одну щепоть себе на ноготь.

– Смотрите внимательно, Джулия. Вот столько на половину малого стакана тёплой воды. Перед вторым кормлением. Если ребёнок уснул, будить ради состава не требуется. Через три дня живот станет мягче, плач после еды сократится. При рвоте дважды подряд придёте в «Три Балки» в Постоялом Ряду и спросите Алекса. Денег за это сейчас не беру, позже сочтёмся кожей для лекарского короба.

Джулия повторила меру трижды, каждый раз точно. Алекс остался доволен и убрал чашку.

Она сидела перед нами уже совсем другим человеком. Жёсткость в глазах сохранилась, но теперь за ней появилось тепло; плечи опустились, дыхание стало свободнее. Несколько минут назад мы являлись чужаками возле калитки, сейчас на столе лежал будущий заказ, рядом стояло лекарство для её сына, а через нас к ней пришёл голос отца с другого края закрытой войной дороги.

– Я рад, что мы вас нашли, – сказал я, поднимаясь. – Вы тоже помогли нам, хотя мы ещё ничего спросить толком не успели. За заказом вернёмся, когда определимся с двором. Я принесу размеры горна и скажу, какой ход нужен мехам. До этого времени посчитайте сырьё, труд и сроки. Цену назначайте честную для себя.

– Придумаю, – ответила Джулия и тоже поднялась. – Кожу найду. У братьев Руг брать не стану, они режут край при съёме и потом прячут надрезы под солью. За хребтиной схожу к бойне выше по течению, там старший съёмщик мужу приходился приятелем. Когда вернётесь, всё будет посчитано.

Мы попрощались и двинулись к калитке. Ульф задержался возле ребёнка, осторожно протянул огромный палец, Тонио обхватил его всей ладонью. Великан просиял сквозь слёзы.

– Маленький Тонио сильный. Держит крепко.

Мы вышли за ограду. Джулия осталась у калитки с ребёнком на руках и долго смотрела следом. В проходе между сушильными рамами Пых внезапно вспыхнул, распушился и издал резкий треск, сопровождаемый веером искр.

Я остановился.

Между двумя рядами висящих кож стояла фигура в тёмном капюшоне. Невысокая, крепко сложенная, руки прижаты к бокам, голова повёрнута в нашу сторону. Расстояние составляло шагов тридцать. Лица под капюшоном я не видел.

– Алекс, гляди, – произнёс я тихо.

Он встал рядом.

– Вижу. По описанию подходит.

Фигура развернулась и исчезла за рамой.

– Идём.

Мы ускорили шаг. Бежать здесь означало поднять крик на весь квартал, поэтому я удерживал Ци внутри каналов и двигался быстро, лавируя между чанами и людьми. Ульф шёл следом, прикрывая Пыха ладонью. За первой рамой проход разделялся. Влево тянулись верёвки с выстиранным бельём, справа двое работников катили тяжёлую бочку и заняли всю дорогу. Фигура мелькнула за их спинами, перескочила через канаву и нырнула под галерею.

Мы обошли телегу, протиснулись между стеной и чаном. На галерее женщина выбивала половик, пыль ударила в лицо. Алекс закашлялся, я увидел тёмный край плаща возле лестницы и повёл своих туда. Лестница вывела во двор, заставленный рамами с мелкими шкурами. Под ними играли дети, через проход тянули корзину с золой, над головой хлопало бельё. Фигура скользнула в узкую щель между домами.

Когда мы добрались туда, щель оказалась пустой. Впереди шли три прохода, каждый поворачивал за стену через десяток шагов. Я остановился, прислушался к Ци и развернул Зрение Творца, пытаясь уловить тепло тела или движение энергии. Заречье отвечало водой, огнём малых печей и десятками человеческих следов. Нужная нить растворилась среди них.

– Вот чёрт, – сказал я.

Алекс подошёл, тяжело дыша, и оглядел проходы.

– Ничего. Хотя мы близко, это чувствуется.

– Ты успел разглядеть её?

– Достаточно. Женщина. Руки держит по-ремесленному, кисти чуть вынесены вперёд, словно привыкла защищать пальцы от случайного удара. Плечи поставлены кузнечной работой, возле правого локтя ткань протёрта там, где рукав годами касается передника. Клёпка или мелкая ковка подходят.

– И как она связана с Виго?

– Этого пока никто из нас не знает. Женщин-кузнецов насколько знаю в Соль-Арке мало, особенно женщин, способных собрать пятнадцать золотых мелкой монетой и вести долговую бумагу через доверенного менялу.

Мы посмотрели друг на друга. В памяти всплыла сухая фигура в чёрном платье, истёртый молоток на поясе и внезапная неприязнь, появлявшаяся у неё всякий раз, когда разговор касался Эйры.

– Ильза, – произнёс я.

– Ильза? – Алекс нахмурился. – Та вредная баба, к которой Эйра ходит?

Я взглянул на него.

– Я это вслух сказал?

– Сказал. Достаточно отчётливо.

– Сам не знаю, откуда всплыло. Здесь что-то не сходится.

– При Ильзе есть двор, место в Совете и деньги мастера-оценщика. Ей незачем собирать медь по Заречью и продавать приданое.

– Сам знаю. Мысль всё равно появилась.

Алекс посмотрел на пустой проход, затем на меня.

– В этом городе мысли иногда приходят раньше сведений. Оставим её до часа, когда появится хоть одна опора.

Я вздохнул и повернул обратно.

– Ладно. Пошли. Сегодня Заречье уже дало нам достаточно.

Ульф задержался, глядя куда-то поверх моей головы, словно среди развешанного белья ему снова мерещился человек, которого остальные увидеть не могли. Затем он прижал Пыха к груди и двинулся следом.