Текст книги "Системный Кузнец XVI (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

– Забрал. Всё выгребли: молоты, оправки, бак, кузнечный иструмент до последних клещей, даже дуб для рукоятей, что у него под навесом сох. Одну наковальню оставили, и то потому, что не снять её было. Она у него на живом камне сидит, клиньями бита, там скалу рубить пришлось бы. Плюнули и оставили.

Он замолчал.

– А дальше? – спросил я.

– А дальше не стало его.

– На похоронах-то были? – Я поставил кружку на скамью. – Кто ещё был? Родня какая осталась?

Крепин долго держал трубку у рта, не затягиваясь.

– Схоронили его? – произнёс он наконец. – Да кто ж его хоронил. Похорон не было. Просто не стало человека, и всё. А после уж стали говорить – помер да помер.

Я почувствовал, как внутри всё останавливается.

– Погодите. – Я подобрался. – Мне тут один человек говорил, что мастера Медного Ряда своих хоронят с погребальным гвоздём или с той работой, которую он лучше всего умел делать. Обычай такой. А тут, выходит, и похорон никаких не было?

Старик пожал плечами. Плечи у него дёрнулись мелко, будто ему стало зябко на утреннем солнце.

– Обычай есть, – сказал он. – Я сам гвозди ковал, и не раз. Ансельму ковал, когда его схоронили, и Марте-жестянщице ковала вся улица вскладчину, потому как своих у неё не осталось. Гвоздь-то делается простой, в мизинец длиной, шляпка круглая, без всякой хитрости, и вбивается он в крышку с той стороны, где голова лежит, чтобы мастеру было чем начать на новом месте, коли работа там найдётся. Оно, может, и глупость стариковская, только у нас в Ряду за этим следят строго, и ежели человек с клеймом уходит без гвоздя, про такое говорят потом долго.

Он повернул трубку в пальцах и посмотрел на неё так, словно впервые увидел.

– Про Виго не говорили. Ни про гвоздь, ни про яму, ни про поминки. Тут ведь как оно бывает: помер сосед, и через день у тебя баба уже знает, где копали, кто нёс, чья вдова причитала громче прочих, и почём взяли за место у стены. А тут пусто. Спросишь у одного – тот скажет, что схоронили за счёт цеха тихо, спросишь у другого – тот божится, будто увезли на родину, к своим, под Арденхольм. Третий вовсе рукой махнёт и переведёт разговор. Слухов много, только они друг с дружкой не сходятся ни одним краем, а коли слухи не сходятся, значит, никто ничего не видел своими глазами.

– И вы не видели.

– И я не видел, – согласился Крепин.

Он сделал затяжку и вдруг закашлялся, хотя дым шёл прежним ровным столбиком. Кашлял старик долго, отвернувшись, потом вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел куда-то мимо меня, в сторону ворот, где на мостовой лежала полоса солнца.

– Ты вот что, сынок. – Голос у него изменился, стал суетливым и слишком бодрым. – Ты мне лучше про подковы скажи. Подковы нынче ходко идут, а я старый дурень, всё оружейное железо держу по привычке, лежит оно у меня да ржавеет потихоньку. У возчиков-то с Рудной пристани шипы стираются за месяц, они бы брали и брали, только я не поспеваю. Мальчишки мои ещё зелены, им доверить нельзя. Вот думаю, может, тебе часть отдать, покуда у тебя своего двора нет? Работа простая, и тебе копейка, и мне спокойнее.

– Крепин.

– А ещё есть у меня заказ на решётки, – не останавливаясь, продолжал он, и пальцы его мяли ткань фартука. – Канавки в Тихом Проулке перекладывают по осени, там решёток надо штук сорок, я один столько не осилю…

– Крепин, – повторил я тихо.

Старик замолчал. Некоторое время он сидел, глядя в землю, и я слышал, как за навесом мальчишка качает мехи и как шипит вода в баке.

– Не спрашивай меня больше про это, – сказал он наконец, и в голосе его не осталось ничего суетливого. – Я тебе про Виго рассказал всё, что своими глазами видел. Как ковали вместе – видел. Как сталь он брал – видел. Как оснастку выносили со двора, я тоже видел, стоял там, и молчал вместе со всеми. А дальше начинается то, чего я не видел, и говорить про то не стану.

Он поднял на меня глаза, и я увидел в них страх.

На площади, когда его травили за чужой клинок, страх у него был другой – крикливый, суетливый, страх человека, которого прилюдно раздевают догола и который не умеет за себя постоять. Сейчас передо мной сидел старик, отлично знающий, чего он боится, и будто знающий это давно.

– Понял, – сказал я. – Не буду.

– Ты не думай, я не со зла. – Он торопливо потянулся за кружкой, отпил и поморщился, потому что отвар успел остыть. – Я тебе добра желаю, сынок. Ты человек хороший, я это в тот же день понял, как ты за меня перед толпой встал. Только двор тот… – Крепин осёкся. – Возьми ты Тихий Проулок, о котором говорил мне. Кровля там просела, ну так кровля дело наживное, подведёшь балку за два дня и живи. И сосед этот бумажный тебе не страшен, ты человек молодой, языкатый, отбрешешься.

– Может, и возьму.

– Возьми, – повторил он с нажимом и сразу же, будто испугавшись собственного нажима, широко улыбнулся. – А отвару ещё будешь? Я велю подогреть. Старуха моя как узнает, что ты у меня сидел, а я тебя холодным поил, житья мне не даст.

Мы просидели ещё с полчаса, и всё это время говорили о подковах, о цене угля на Рудной пристани, о внуке, которого дочь собирается отдавать в ученики к бондарю, и о том, что кровельщики в столице совсем обнаглели. Старик расслабился, снова начал смеяться, и когда я поднялся уходить, тряс мне руку двумя руками и трижды повторил, чтобы заходил без всякого дела, хоть завтра.

Я шёл обратно через Медный Ряд и раскладывал услышанное.

Человек берёт заказ, влезает в долг под ручательство цеха, заказчик исчезает, долг остаётся. Цех выносит со двора всё, что можно унести, и оставляет наковальню, которую не выдрать из скалы. До этого места история звучала обыденно и объясняла сама себя. Дальше человек пропадает, похорон нет, гвоздя нет, могилы никто не помнит, слухи расходятся в три стороны, и старый мастер, друживший с ним лет двадцать, ходит вокруг этого молчания, как вокруг раскалённой поковки. А в цеховой бумаге на моё прошение стоит пометка про имущественный спор, для которого нужны две стороны.

Мёртвый в споре не участвует.

Дальше снова пошёл в Медный Ряд, хотя внятно объяснить себе, зачем иду, не мог. Мне просто хотелось ещё раз постоять в том дворе. Посмотреть на кладку горна при дневном свете, положить ладонь на рог наковальни, послушать, как ложится звук под навесом. Может, я и правда цеплялся, как сказал Алекс. Может, искал то, чего не заметил в первый раз.

Нино сидел у угловой водокачки на складном стуле и грелся на солнце, положив обе руки на палку. Водоносы уже разошлись, медный ворот блестел, вокруг желоба стояли лужи. Я подошёл и достал медяк.

Старик протянул ладонь, монета исчезла в рукаве привычным движением, но на этом вдруг всё остановилось. Ключ он доставать не стал. Слезящийся глаз моргнул, второй посмотрел на меня цепко и снизу вверх.

– Второй раз пришёл, – сказал Нино.

– Пришёл.

– Двор один раз глядят, чтобы решить. – Он поскрёб ногтем набалдашник палки. – Второй раз ходят уже не двор глядеть. Второй раз ходят вопросы задавать.

– Я правда хочу посмотреть ещё раз, – сказал я. – Кое-что упустил в прошлый раз.

Нино прищурился, разглядывая меня с неторопливостью, как оценщик разглядывает подсунутое ему изделие.

– Не верю, – сообщил он и с кряхтением поднялся. – Ну да пойдём.

Мы двинулись вдоль Ряда, и я шёл на полшага позади, глядя в его сухую спину под слишком просторной курткой.

– Правильно, что не поверили, – сказал я ему в затылок.

Старик остановился и обернулся.

– У меня всего один вопрос, – продолжил я. – Виго жив? История про то, что он помер, точная? Или есть что-то, чего никто не знает?

Нино стоял и смотрел на меня. Я слышал, как за ближайшей оградой кто-то правит косу, как далеко в конце улицы проехала телега, как в водокачке булькнула вода в трубе. Молчал он долго, и мне уже начало казаться, что он сейчас развернётся и пойдёт дальше.

– Я ключ держу и водокачку смотрю, – произнёс он наконец. – Сижу тут с рассвета до вечернего боя, и от сидения этого у меня одна польза: гляжу. А кто много глядит, тот много видит, хоть и знать при том ничего не знает.

Он переложил палку из руки в руку.

– Приходит человек. Раз в месяц примерно, по-разному выходит, иной раз чаще. Капюшон накинут, лица не видать, ростом невелик, а сложен крепко. Стоит вон там. – Старик показал палкой в сторону, откуда начинался поворот к воротам Виго. – Шагах в десяти от мастерской, дальше не идёт. И стоит так, чтоб от меня подальше, за угол прячется, будто я его не примечаю. Постоит, поглядит и уйдёт. Пятый месяц так ходит.

– Когда придёт снова?

– А вот приходил уж, – сказал Нино. – Дней пять тому. Стоял, как всегда, потом ушёл вниз, к Заречью. – Он двинул плечом. – Больше я ничего не знаю и знать не хочу. Только ходить он начал ровнёхонько с той поры, как мастера не стало. Дальше сам складывай в уме, коли ум есть.

Мы дошли до ворот. Нино полез было под куртку за ключом, но я остановил его.

– Не надо. Я уже получил то, за чем шёл.

Старик посмотрел на запертые створки, потом на меня, и в единственном ясном глазу мелькнуло что-то вроде удовлетворения.

– Ну и ладно, – сказал он. – Медяк-то отработан.

Я поблагодарил и пошёл обратно.

Внутри всё складывалось в одну картину, и картина эта была скверной. Человек в капюшоне, который пятый месяц приходит к чужому двору и не подходит к воротам ближе чем на десять шагов. Который прячется от старика-смотрителя, хотя старик его давно приметил. Который не заходит внутрь, имея на то, судя по пометке в цеховой бумаге, какое-то право.

Так себя ведёт тот, кому нельзя быть увиденным. И тот, кто не может уйти совсем.

Проулок между лавкой замочника и стеной склада шёл под уклон, и в дальнем его конце, там, где кладка расступалась к улице, стоял человек в серо-коричневом плаще.

Я остановился.

Вейт держал под левой рукой свёрток, перетянутый бечёвкой, и, когда наши взгляды встретились, слегка приподнял его – так, как приподнимают шляпу при встрече со знакомым. Никакого движения навстречу он не сделал.

Свёрток этот я видел уже третий раз. Одного размера, одной формы, всегда в левой руке, всегда перетянутый одной и той же бечёвкой.

– Добрый день, – сказал я громко, и голос пошёл по пустому проулку. – Мы ведь уже познакомились. Можете подойти.

Вейт стоял.

– Стало быть, в этот раз моя очередь идти.

Я двинулся вперёд, и он позволил мне пройти шагов пять, а потом повернулся и скрылся за поворотом без спешки, ровным шагом, которым ходят по своим делам жители Пояса. Я прибавил, дошёл до угла и вышел на улицу.

Улица была пуста от лавки медника до самой водокачки. Ни плаща, ни спины, ни движения в дверных проёмах. Я развернул восприятие широко, как разворачивал его в кавернах Иль-Ферро, и прошёлся по улице, по проходам между домами, по чердачным окнам и по крышам.

Ничего. Ни следа Ци, ни отголоска, ни того тёплого пятна, которое человек оставляет в воздухе, простояв на месте хотя бы минуту.

Будто здесь никого и не было.

Глава 3

Утро в «Трёх Балках» вышло тихим, и я дал всем спокойно доесть первую миску, прежде чем заговорил.

– Слушайте меня внимательно, потому что я хочу разложить вслух то, что вчера собрал по кускам, – начал я, отодвинув хлеб к краю столешницы. – Виго пропал пять месяцев назад. Похорон никто не видел. Могилы никто не покажет. Погребального гвоздя ему не ковали, а в Медном Ряду за этим следят так, что старик Крепин помнит поимённо всех, кому эти гвозди делали за сорок лет. Слухи ходят в три стороны и между собой не сходятся: одни говорят, схоронили тихо за счёт цеха, другие уверяют, что увезли на родину под Арденхольм, третьи вовсе рукой машут и переводят разговор на погоду. Крепинстоял с ним у одной наковальни, а на прямой вопрос про похороны у него голос переменился, и он полез рассказывать мне про подковы с таким усердием, будто от подков зависела его жизнь. И последнее. К воротам этого двора пятый месяц ходит человек в капюшоне, встаёт в десяти шагах, стоит, глядит и уходит. Ходить он начал ровно с той недели, когда мастера не стало.

Торн перестал жевать. Алекс держал кружку обеими руками и смотрел на меня поверх неё с внимательным выражением. Эйра не поднимала глаз от миски.

– Понимаете, к чему я веду? – продолжил я. – Здесь ничего не сходится. Либо кто-то очень крепко темнит и делает это давно, либо в основании всей истории лежит такая вещь, до которой мы с вами своим умом пока просто не дотягиваемся.

Кухарка подошла с кувшином и молча долила компота тем, у кого опустело.

– Благодарю, – сказал Алекс, и я невольно задержал на нём взгляд, потому что этим утром рыжий выглядел до странности довольным жизнью, пил уже второй стакан и щурился на лампу с видом человека, у которого впереди прекрасный день.

Кухарка тем временем повернулась к Ульфу и посмотрела на него так, что у неё едва не запели брови.

– А тебе, голубчик, принести чего? Кашки добавить али чего послаще?

– Булку! – объявил Ульф с полной серьёзностью человека, которого спросили о деле всей жизни.

– Булку! – обрадовалась она. – Это у меня есть, это у меня завсегда, я мигом, ты сиди, сиди, голубчик.

Она уплыла на кухню, и за столом повисла короткая пауза, в течение которой все смотрели на Ульфа. Тот сидел, положив кулаки на стол, и ждал булку с чистым сердцем, ничего вокруг себя не замечая. Третий раз за неделю, и это уже как-то трудно списать на совпадение. В столице на нашего великана заглядываются, и, судя по всему, всерьёз.

– Так вот, – сказал я, возвращаясь. – Мы всё это время бегали, суетились, кланялись, подавали прошения и просили двор у Дома Цехов. А двор, похоже, вовсе не цеховое имущество. Двор – это чей-то дом, и у этого дома, судя по всему, есть живой хозяин. Получается, мы просили не у того человека и просили не о том.

Торн наконец проглотил кусок и качнул головой.

– Складно у тебя выходит, северянин, только можно и по-другому все сложить. Человек разорился, всё у него выгребли до последних клещей, жены нет, детей нет, работы нет. Такой собирает котомку и уходит туда, откуда пришёл. Дорога до Арденхольма долгая, а сил у него после всего этого немного. Помер в пути от хвори, или у обочины его прибрали, или замёрз по весенней распутице в чужой деревне, где его никто в лицо не знал. Тогда ни могилы в городе, ни гвоздя, ни слухов внятных, потому что и вправду никто ничего не видел. И двор всё равно отойдёт цеху за долг, потому как мёртвый за себя не заступится.

– Может, и так, – согласился я.

– А я считаю по-другому, – сухо сказал Алекс и поставил кружку. – Допустим, Виго жив, и кому-то выгодно, чтобы город считал иначе. Тогда молчит не один человек. Один человек в Медном Ряду такое не удержит и месяца, слишком много глаз. Значит, за молчанием стоит цех целиком либо его верхушка. И вот отсюда очень простое следствие. К Ланцо с этим лезть нельзя. Ты соискатель третьего нижнего разряда, за тобой год стояния и лимит в пять серебряных. Одно неверное слово в цеховой приёмной, и ты перестанешь быть соискателем и станешь человеком, который обвиняет Совет Старшин в сокрытии мастера. Дальше тебя размажут по уставу и будут правы по каждой букве. Пока мы ничего не знаем наверняка, нам нельзя показывать, что мы вообще что-то вынюхиваем.

Кухарка вернулась с булкой, положила её перед Ульфом и, уходя, потрепала великана по волосам. Пых немедленно взлетел ему на плечо и затрещал в спину удаляющейся женщине с таким возмущением, что искры посыпались на скамью.

– Пых, – укоризненно сказал Ульф. – Булка большая. Тебе тоже будет.

Я обвёл стол взглядом.

Внутри у меня сидело странное чувство, к которому я приглядывался со вчерашнего вечера. Никакой тяжести. Никакого раздражения от того, что дверь захлопнули у меня перед носом. Азарт, самый настоящий, тот самый, мальчишеский, когда сидишь над задачкой и знаешь, что решение где-то рядом, надо только правильно повернуть. Меня это удивляло. Раньше я бы уже злился на потраченные дни. Может, это последствие того, что я перестал относиться ко всему как к дороге, которую нужно во что бы то ни стало пройти до конца, и начал получать удовольствие от самого движения. Кто его знает.

– Ты чего молчишь? – спросил Алекс. – У тебя там явно что-то крутится, я по глазам вижу. Выкладывай уже.

– Я хочу знать одну вещь, – сказал я. – Жив он или мёртв. И, самое главное, есть ли в этом городе хоть одна бумага, которая подтверждает его смерть. Если официально он мёртв, ладно, тогда всё понятно, тогда двор действительно уходит за долг и разговор окончен. А вот если смерть человека нигде не заверена, если её просто нет ни в одной книге, тогда это совсем другая история и рычаги там совсем другие.

– Погляжу, ты решил играть по законам этого города, – усмехнулся Алекс.

– Я хочу попробовать, – усмехнулся я в ответ.

– Зачем? – тихо спросила Эйра.

– Зачем? – переспросил я.

– Да. – Она подняла глаза, и в них стояло что-то, чего я утром за завтраком никак не ожидал увидеть. – Не думала, что ты станешь этим заниматься. Была уверена, что ты пойдёшь прямее.

За столом сделалось тихо. Торн опустил взгляд в миску, Алекс аккуратно поставил кружку на стол, и даже Ульф перестал жевать.

От неё шёл холодок, и я его отчётливо чувствовал, а вместе с холодком и злость, свёрнутую туго и придавленную сверху выдержкой. Мне было понятно, что дело здесь вовсе не во дворе Виго. Обижаться или оправдываться я не собирался. Вопрос она задала хороший, и на такой вопрос стоит ответить честно.

– Я не знаю, – сказал я и улыбнулся.

Эйра посмотрела на меня, ничего не понимая.

– Правда не знаю. Я просто хочу этим заняться. Хочу довести дело до конца, а если не доведу, то и жалеть не стану. У меня внутри есть чувство, что это стоит сделать, потому что мы понятия не имеем, что нам это принесёт помимо двора. Иногда за такими историями лежит совсем не то, за чем ты в них полез.

Она долго молчала, глядя на меня, потом опустила глаза, посидела так несколько мгновений и подняла их снова. Взгляд у неё стал яснее.

– Я поняла, – сказала она. – Я просто немного потерялась тут, вот и всё.

Голос звучал ровно, но потухше, и я запомнил это себе на потом.

– Тогда нам нужен план, – сказал я громче. – Кто чем сегодня занимается?

Алекс допил компот и промокнул губы.

– Я хочу пройти по травным лавкам. Сверху донизу, от Подола до Короны, если меня туда пустят.

– Пустят, – сказал я. – С постоянной грамотой и через Белые Врата пройдёшь без провожатого.

Алекс кивнул с явным удовольствием.

Я посмотрел на Эйру. Она опустила глаза и заговорила негромко.

– Ты сказал, чтобы пробу я себе выбивала сама. Что всё сама. Вот я и решила. – Она подняла голову. – Хочу пойти к Ильзе.

– Ты всё-таки решила к ней в найм? – нахмурился Торн.

– Нет. – Эйра откинулась на спинку и качнула головой. – Я хочу с ней сойтись поближе. Она женщина, она мастер и она в Совете Старшин, и ко мне она расположена, хоть и говорит гадости. Я хочу с ней поговорить и попросить, чтобы она поручилась за меня и добилась для меня отдельной пробы.

Я смотрел на неё и улыбался, потому что был этому по-настоящему рад. Она сделала первый шаг сама, без моей руки под локтем, и шаг был куда нужно. Холодок, который я поймал минуту назад, никуда не делся, и он меня беспокоил, потому что походил на то, как человек тихо отходит на полшага в сторону. Но сейчас важнее другое.

– Хорошо, – сказал я. – Ульф, Торн, вы со мной. Мне не помешают лишние руки и вторая голова.

– Идём, – кивнул Торн.

– Ульф, Кай и Торн пойдут гулять! – обрадовался великан.

– Сдаётся мне, у Кая на сегодня припасено что-то помимо прогулки, – сказал Торн и посмотрел на меня из-под бровей. – Что задумал, северянин?

Я поднялся из-за стола.

– Пойдём проверять, умер человек или нет.

* * *

Кладбищенский Взвоз лежит за Старой Стеной, к северо-востоку, там, где земля идёт вверх пологой спиной и город заканчивается сам собой. Мы вышли через Овчинные ворота и с полчаса шли по дороге, разбитой телегами до состояния каменной каши, мимо загонов, откуда тянуло тёплой скотиной, мимо лавок, торгующих погребальным полотном и дешёвыми свечами, мимо баб, продававших с рук чёрные ленты и сухие венки из бессмертника. Народу навстречу попадалось немного, и почти все шли молча.

Три городских погоста поднимаются по склону уступами, обнесённые низкой каменной оградой, за которой стоят надгробные плиты и вкопанные стоймя тёсаные столбы с высеченными на них знаками ремесла. Крестов здесь нет и никогда не было. У кузнеца на столбе рубят молот, у бочара – обруч, у писца – гусиное перо, и, проходя вдоль ограды, можно прочитать всю трудовую жизнь квартала по столбам, как читают опись. Трава между ними выщипана дочиста, а земля утоптана до блеска, потому что ходят по этой земле каждый день.

Пахло известью. Она лежала белыми полосами вдоль дорожек и в свежих ямах, её мешками возили сюда с самого низа, и от этого запаха в горле оставался сухой меловой привкус, от которого хотелось сплюнуть. Дальше, за третьим погостом, темнел приземистый вход в Костницу, куда переносят кости с переполненных участков, оттуда тянуло холодом даже на солнце.

Про то, где ведут учёт, я узнал ещё вчера, у Крепина. Старик, обрадовавшись, что разговор ушёл с опасного места, охотно рассказал мне, что всякого покойника в Соль-Арке вписывают в погостную книгу, что книгу эту держат в Приказной Избе на Взвозе, что без выписки оттуда нельзя ни наследство принять, ни вдове вторично выйти замуж, и что сидит там писарь, у которого от людей осталась одна фамилия в столбик.

Изба стояла у входа на средний погост, сложенная из тех же серых блоков, что и весь казённый квартал, с узкими окнами под кровлей и тяжёлой дверью, обитой полосами. Мы остановились перед ней.

– Ульфу тут не нравится, – сказал вдруг великан.

Я обернулся. Он стоял, вжав голову в плечи, и медленно поводил глазами вдоль ограды, задерживаясь на пустых местах между столбами.

– Много мёртвых, – сказал он. – Стоят и глядят.

По спине у меня прошёл холодок.

– Ульф. – Я подошёл ближе. – Ты сейчас шутишь или ты правда кого-то видишь?

– Ульф видит, – ответил он просто. – Ульф всегда видел. И Брика видел, и тётку Герду, и мужиков оплотских. Они не злые. – Он помолчал и добавил тише: – Но тут и злые есть.

Я посмотрел на Торна. Тот пожал плечом.

– Кто его знает, – сказал он. – Проверить всё равно нечем. Мне дед являлся, когда я помирать надумал, и я до сих пор не скажу, был он или мне его голова показала. Разницы я в тот час не нашёл.

– Ладно, – сказал я. – Пошли.

Внутри было сумрачно и прохладно. Стойка из тёмного дерева перегораживала комнату во всю ширину, а за стойкой от пола до потолка стояли полки, на полках лежали книги, тяжёлые, в кожаных переплётах, с проставленными на корешках годами. Их было столько, что сосчитать я даже не пытался, и каждая из них я так понял была доверху набита именами людей, которые когда-то ели хлеб, ругались с соседями и думали, что времени у них ещё много.

За стойкой сидел человек лет шестидесяти, сухой, с длинными белыми пальцами и лицом такого оттенка, будто его хозяин последние лет тридцать выходил на солнце только по крайней надобности. Ворот у него был застёгнут под горло. На стене за его спиной висела дощечка с надписью «ПРИКАЗНАЯ ИЗБА ПОГОСТНОГО УЧЁТА», а ниже кто-то приколол листок с расписанием часов приёма, выцветший до нечитаемости. Он поднял на нас глаза и не изменился в лице.

– Доброго дня, почтенный, – сказал я.

– Аврелий Свеча, писарь при погостной книге, – отозвался он ровным голосом человека, которому произносить это приходится по сорок раз на дню. – Чем могу.

– Мне нужны сведения о погребении. Мастер-оружейник из Медного Ряда, Виго, сын Ортвина, по прозванию Молчун. Пропал в конце зимы.

Аврелий смотрел на меня несколько мгновений, потом поднялся, взял с полки книгу, положил её на стойку и раскрыл, придерживая страницы ладонью.

– Зима, – сказал он, ведя пальцем по столбцу. – Осенью у нас урожай. Летом мор, зимой холод, а по весне утопленники. Городу всегда есть чем нас занять.

Ульф за моей спиной шумно вздохнул.

Писарь перевернул несколько страниц, потом ещё несколько, потом взял со стойки другую книгу, потоньше, и прошёлся по ней тем же движением.

– Медный Ряд, – сказал он. – Медный Ряд у меня на конец зимы даёт девять записей. Жестянщик, двое детей у замочника, вдова гончара, старик без ремесла, трое из общей ямы после февральских холодов и подмастерье, задавленный телегой. Виго среди них не значится.

– Может, за счёт цеха?

– Погребение за счёт цеха идёт отдельной строкой с пометой о плательщике, и строка эта всё равно моя. – Он захлопнул книгу. – У меня нет вашего мастера. Ни за счёт цеха, ни за счёт родни, ни в общей яме, ни на дальнем поле для безымянных. Мёртвых в этом городе прячут скверно, молодой человек. Мёртвый требует ямы, яма требует землекопа, землекоп требует платы, а плату записываю я.

– То есть он жив, – сказал я.

– То есть он не похоронен, – поправил Аврелий с совершенно каменным лицом. – Это разные вещи, и путать их у меня в избе не принято.

Торн хмыкнул.

– Тогда где он значится? – спросил я. – Если человека нет ни среди живых, ни среди мёртвых, город обычно куда-нибудь его да записывает.

Писарь одобрительно наклонил голову, будто я угадал слово в загадке.

– Есть вторая книга. – Он вытянул с нижней полки том поменьше, с завязками. – Сюда я вношу прошения о признании безвестно отсутствующим. По вашему мастеру такое прошение есть. Подано Домом Цехов около четырёх месяцев тому.

У меня внутри что-то мягко щёлкнуло, как ось, вставшая в проушину.

– Растолкуйте порядок, почтенный. Я в столице человек новый.

– Порядок простой. – Аврелий развязал тесёмки. – Когда человек исчезает и о нём нет вестей, всякое заинтересованное лицо подаёт прошение. По городскому уложению безвестно отсутствующего признают умершим по истечении назначенного срока. Есть и короткая дорога: если двое мастеров с клеймом дадут свидетельство о смерти под свою ответственность, срок не выжидают и признают сразу.

– Двое мастеров с клеймом, – повторил я.

– Именно так. – Он поднял на меня глаза. – Свидетельства такого в деле нет. Никто не подписался.

Я подумал о Крепине, у которого вчера задрожали руки, и о том, как быстро он заговорил про решётки для сточных канавок.

– Дальше?

– Дальше в бумаге стоит помета о встречном возражении, поданном сторонним лицом. – Аврелий развернул книгу и провёл ногтем под строкой. – Возражение прошение не отменяет, оно его держит. Оттого ваше дело и висит уже пятый месяц под именем имущественного спора.

– А узнать, кем возражение подано, можно?

Писарь молча раскрыл книгу шире и придвинул её ко мне, показав ладонью на разворот. Я посмотрел и в первое мгновение ничего не понял, потому что страница была совершенно чистая. Потом дошло чего писарь видно хочет.

Я достал кошель и положил на белый лист десять медяков.

Аврелий окинул монеты взглядом, поднял его на меня, потом перевёл на Торна, потом на Ульфа, который смотрел на всё это с открытым интересом. Судя по лицу, деньги показались писарю скромными. Тем не менее книгу он закрыл, и медяки исчезли внутри неё бесследно.

– Возражение подано держателем долгового обязательства, – сказал он. – Имени в моей выписке нет и быть не может, оттого что долг мою избу никак не касается, я ведаю мёртвыми. Скажу вам другое, и скажу как человек, который двадцать шесть лет глядит на входящие бумаги. Долговые обязательства заверяют в меняльных конторах. Тех, что берутся заверять бумагу по разорившемуся мастеру, в городе немного, и все они сидят за Моррой, в Заречье, возле Кожевенного моста. Оттуда ко мне такие возражения и приходят, все до единого, с одной и той же стороны реки.

Заречье. Туда же ушёл человек в капюшоне, когда Нино видел его в последний раз.

– Стало быть, – сказал я медленно, – если возражения перестанут поступать, человека признают умершим. Я верно понимаю логику?

– Не совсем. – Аврелий сложил руки на стойке. – Возражение подаётся единожды и стоит само по себе, каждый месяц его подтверждать не надобно. Снять его может либо тот, кто подал, либо суд по истечении срока. И вот тут для вас главное.

Он замолчал.

Я вздохнул, потому что сведения были, конечно, полезные, и всё-таки чего-то в них не хватало.

– Может статься, есть ещё что-то, что нам полезно было бы знать, – сказал я.

Писарь смотрел на меня глазами, в которых не отражалось решительно ничего.

– Я там у вас пустую страничку приметил, – сказал я. – Откроете?

Аврелий неторопливо оглядел комнату, дверь и узкие окна под кровлей, после чего снова раскрыл книгу. Я положил на разворот ещё десяток медяков.

– Срок по этому прошению истекает до конца лета, – сказал он, закрывая книгу. – До этого дня держателю обязательства надлежит явиться в присутствие лично и подтвердить своё требование, назвавшись и приложив подлинник. Если он не явится, возражение снимается само собой, прошение вступает в силу, и вашего Виго объявляют безвестно отсутствующим. А оттуда до строчки в моей книге ход уже короткий и лёгкий, и никто ему препятствовать не станет.

Я стоял и слушал, как у меня в голове всё это укладывается.

Тот, кто держит бумагу, пятый месяц не показывается никому на глаза. Ходит к чужим воротам в капюшоне и останавливается за десять шагов, прячась от глухого старика при водокачке. При этом до конца лета ему придётся встать перед писцом, назвать себя вслух и положить на стойку подлинник. Значит, он либо готов на это пойти и чего-то ждёт, либо пойти на это не может и тогда потеряет всё разом. Как бы то ни было, у истории появился срок, и появилось место, где этот человек рано или поздно всплывёт.

– Виго живой, – сказал вдруг Ульф.

Аврелий поднял на него взгляд.

– Ульф тут его не видел, – пояснил великан, обводя рукой пространство, будто показывал на могилы за стенами. – Совсем не видел. Он точно живой.

Писарь смотрел на Ульфа долго, и на его лице впервые за весь разговор появилось что-то, отдалённо похожее на растерянность.

– Почтенный Аврелий, – сказал я. – Могу я получить выписку? Простую. О том, что запись о погребении такого человека в книге отсутствует.

– Можете. – Он придвинул чистый лист и взялся за перо. – Это сведение общедоступное, его вправе запросить всякий, и денег я за него не беру. Мёртвые в этом городе принадлежат всем.

Перо заскрипело. Он посыпал строки песком, стряхнул, приложил маленькую печать и протянул мне лист.

– Благодарю вас.

Мы вышли на воздух и остановились у ограды.

– Скверная история, – сказал Торн.

– Так и есть, – согласился я.

Я стоял и смотрел на погост, на серые тёсаные столбы, поднимающиеся по склону ровными рядами, на выбитые в камне молоты, обручи и колёса. Солнце лежало на них плоско, и от каждого столба тянулась короткая тень. Где-то там, за третьим рядом, чернел вход в Костницу.