Текст книги "Системный Кузнец XVI (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Её взгляд скользнул по мне и снова вернулся к Алексу.

– Вы очень нам помогли, почтенная Гуда, – сказал он и склонил голову с той учтивостью, которую, должно быть, перенял ещё в Башне Целителей. – Когда придёт время закупать вытяжки, я вспомню каждое ваше слово.

– Иди уже. Разболтаешь кому про мои разговоры – найду по запаху трав, хоть в Короне спрячешься.

Мы отошли от окна, пропуская вперёд подёнщика с узелком монет. Я шагал рядом с Алексом и некоторое время молчал, всё ещё прокручивая случившееся.

– Хорошая работа, – сказал я наконец. – Ты за несколько минут добился того, чего мне не дали ни деньги, ни Верхний список. Как ключ подобрал?

– Ты ведь заметил её руки.

– Бывшая кожевница. Лет двадцать у чанов простояла.

– Вот и ответ. Люди охотно говорят о деле, которое знают до боли в пальцах, а прежнее ремесло с возрастом становится ещё дороже. Особенно когда нынешние посетители видят перед собой одну контору и забывают человека, который когда-то таскал мокрые шкуры.

– Ностальгия, значит.

– Она самая. Гуда сидит за книгами, хотя до сих пор слышит по запаху, сколько кора лежала в воде. Мне оставалось показать, что этот язык я тоже понимаю.

Я хлопнул его по плечу.

– Урок принимаю. Отличная работа, старик. Пойдём к Вице, пока Гуда не передумала считать нас своими.

Контора Эмиля Вицы стояла через четыре двери. Над входом висела тёмная дощечка, где серебряной краской вывели имя хозяина и приписали: «обязательства, переуступка, доверенный расчёт». Дверь выглядела крепче соседних, возле косяка имелось второе оконце на высоте колена, через которое, видимо, принимали запечатанные сумки. Очереди здесь не было. Люди проходили мимо чуть быстрее, а один кожевник, увидев знак перьев, сплюнул в канаву и перешёл на другую сторону прохода.

– Может, ты и с этим поговоришь? – предложил я. – У тебя сегодня хорошо выходит выторговывать сведения.

Алекс качнул головой.

– У Гуды ключом стала старая кожевня. Я всего лишь использовал наблюдение, которому научился, глядя, как ты склоняешь людей к разговору. Теперь очередь возвращается к тебе.

– Удобно устроился.

– Умный человек всегда удобно устраивается возле сильного, – сухо заметил Алекс. – Ты ведь пять лет терпел меня рядом и до сих пор не выгнал.

Я толкнул дверь. Она отворилась бесшумно, и мы вошли в узкую приёмную, отделённую от кабинета дубовой перегородкой. Здесь пахло воском и сухой бумагой. За решёткой сидел старик в тёмном кафтане, тщательно застёгнутом до горла. Волосы он зачёсывал назад, бороду подстригал ровно по линии подбородка, а ногти его среди грязной слободы выглядели так чисто, словно каждое утро их чистил отдельный слуга. На столе лежала одна раскрытая книга, возле неё стояли песочница и весы под стеклянным колпаком.

Старик закончил строку, промокнул перо и только после этого посмотрел на нас.

– Эмиль Вица. Вы по делу?

– По будущему делу, если всё сложится удачно, – сказал я. – Меня зовут Кай, это Алекс и Ульф. Мы открываем в Поясе кузнечно-алхимический двор, поэтому скоро нам понадобятся люди, способные вести обязательства по поставкам. Металл в столице дорог, сырьё для составов ходит через несколько рук, а ждать расчёта до окончания заказа порой приходится месяцами. Нам сказали, что вы занимаетесь переуступкой цеховых долгов и умеете находить выгоду там, где другие видят одну пустую бумагу.

Вица оглядел одежду, руки и бирку, край которой виднелся возле моей груди. Взгляд задержался на пятнах Алекса, затем перешёл к Ульфу. Тот стоял смирно, держа свёрток с булкой обеими руками, и выглядел самым надёжным поручителем из всех возможных.

– Какой капитал вы собираетесь пускать в дело?

– Достаточный для хорошего двора в Медном Ряду и его оснащения. После открытия мастерской часть заказов будет связана с Короной. Нам потребуются отсрочки по редким материалам, а со временем мы сами сможем выкупать обязательства мастеровых, чью работу сочтём полезной.

Вица прикрыл книгу. Интерес появился в движении его пальцев: они сложились домиком возле песочницы.

– Вы уже присмотрели подходящего человека с долгом?

– Оружейник Виго. Его обязательство Дом Цехов переуступил стороннему держателю, после чего тот подал возражение против признания должника умершим. Двор остаётся под присмотром. Я хочу найти Виго и разобраться с долгом так, чтобы расчёт прошёл законно. Если нынешний держатель пожелает продать бумагу либо согласится на иную сделку, оформление проведём через вашу контору.

Вица выслушал и постучал ногтем по стеклянному колпаку весов.

– Имени держателя вы от меня не получите. Закон запрещает раскрывать доверенную запись постороннему лицу, совесть в моём возрасте тоже приобрела привычку просыпаться вовремя. При этом вокруг имени лежат обстоятельства, доступные для разговора, если будущий клиент понимает цену сведениям и сохранит название моей конторы при себе до заключения сделки.

Я достал серебряную монету и положил в выдвижной лоток. Вица подтянул его к себе, проверил монету на весах и убрал в ящик стола.

– Когда выйдете на держателя и сумеете договориться, вернётесь сюда, – произнёс он. – Я оформлю уступку либо погашение, сниму копии для цехового присутствия и проведу расписку через Палату Учёта. До этого дня обо мне в разговорах вокруг Виго лучше не упоминать.

– Естественно.

Старик провёл ладонью по закрытой книге.

– Долг Дом Цехов уступил с большой скидкой. Покупатель отдал около трети записанной суммы, поскольку взыскание считалось почти безнадёжным. Виго исчез, его смерть оставалась без свидетельства, а двор сохранялся за должником по праву присмотра. Такая бумага растёт на процентах и радует глаз в книге, хотя превратить её в живые деньги можно лишь при появлении самого мастера. Люди видели перед собой обязательство на сорок с лишним золотых, которое могло пролежать до их собственной могилы, и потому верили в него слабо.

– Держатель заплатил треть сразу? – спросил Алекс.

– Сразу. Оплату принесли мелким серебром, причём меди там хватило на отдельный мешок. Двое моих приказчиков считали монету около двух часов, поскольку деньги собирались понемногу и долго лежали в разных местах. Так платит человек, который вложил в бумагу всё, до чего сумел дотянуться.

Вица открыл книгу, нашёл страницу и прикрыл нужную строку ладонью.

– Бумагу ведёт женская рука. Запросы составлены одним почерком, уверенным и достаточно грамотным для человека из ремесленной среды. Сама держательница сюда не приходит, каждый раз присылает посредника. Посредник приносит запечатанный лист, ждёт ответа возле двери и уходит к Заречью.

– Она что-то спрашивала у вас? – произнёс я.

– Весной поступил запрос, допускается ли внесение долга частями от третьего лица. Я направил его в цеховое присутствие и получил ответ: порядок требует личного расчёта должника с предъявлением подлинного векселя. Частичное погашение чужой рукой законной силы не имеет. Ответ забрали через того же посредника. С тех пор новых вопросов по способу расчёта не поступало.

– Женщина пыталась найти человека, готового помочь Виго? – спросил Алекс.

Вица посмотрел на него поверх пальцев.

– За серебряный вы купили обстоятельства вокруг имени. Более ничего сообщить вам не могу.

Я подавил вздох. Имени мы так и не получили, однако серебряный принёс больше, чем две предыдущие попытки вместе. Я поблагодарил старика, повторил обещание провести будущую сделку через его контору, после чего мы вышли наружу и остановились возле перил, где над сточной канавой висел тёплый пар.

Мимо нас тащили бочку с дубильной вытяжкой. Возчик кричал, требуя освободить путь, колёса прыгали по доскам, и бурая жидкость выплёскивалась через край, оставляя на настиле дымящиеся пятна. Я дождался, пока телега пройдёт, и повернулся к Алексу.

– Знаешь, чего я теперь понять не могу? Нино описал человека в капюшоне невысоким и крепко сложенным. Крепин помнит Виго здоровяком с такими руками, что клещи в них выглядели игрушкой. Даже возраст не превратит подобного мужика в того, кто прячется возле ворот за углом. Выходит, к мастерской ходит кто-то третий.

Алекс задумчиво потёр подбородок.

– Человек после разорения способен рассохнуться сильнее, чем дерево у плохой печи. Спина сгибается, плечи уходят внутрь, одежда скрывает остаток роста. За десять лет Виго тоже мог стать иным, а Крепин рассказывает о нём через память, где друг до сих пор стоит молодым возле наковальни.

– Возможно, но разница всё равно велика.

Мы замолчали. Заречье жило вокруг с такой плотностью, что тишина существовала только между нами. С дальнего двора доносились крики работников, над мостом скрипел перегруженный воз, а над крышами кружили странные птицы, похожие очертаниями на ворон. Голые шеи изгибались над костлявыми телами, на крыльях торчали редкие жёсткие перья, и при каждом повороте стаи сверху сыпалась мелкая серая труха.

– Что это за птицы? – спросил я.

Ульф поднял голову и прижал свёрток с булкой к груди.

– Страшные. Если лечь и долго не двигаться, они спустятся и станут клевать. Сначала глаза.

Пых высунулся из-за ворота, увидел стаю и затрещал с такой яростью, что по Ульфовой рубахе пробежали искры.

Алекс долго следил за птицами, прищурившись.

– Редкий городской падальщик. Они селятся возле костеварен, где хватает тёплого пара и еды. Кажется, их зовут моррскими голошеями. В лечебных свитках упоминался их жир, только пользы от него почти нет, а добывать его желающих мало.

Одна из птиц опустилась на трубу, расправила облезлые крылья и уставилась вниз круглым белёсым глазом. Я вздохнул и снова посмотрел на ряд контор.

– Я вот о чём подумал, – сказал Алекс. – Здесь бумаги спрашивают лишь тогда, когда речь заходит о долге. Дом Цехов держит власть на том берегу, а сюда его писцы заглядывают ради сборов. Горн в Заречье можно поставить хоть завтра, нанять людей к вечеру и начать работу через день. Ланцо со своим стоянием останется в Поясе.

– И ты готов каждое утро дышать этим воздухом?

Алекс открыл рот, втянул запах костеварни и медленно закрыл его. Лицо стало пустым.

– Запах я терпеть не намерен.

– Вот и я о том же. Наш двор должен дать имя, которое услышат в Короне. Для этого ему придётся стоять наверху, иметь законное клеймо и принимать людей через ворота, возле которых заказчик не прикрывает нос рукавом. Заречье станет хорошим местом для закупки сырья, а мастерскую мы всё-таки откроем в Поясе.

Алекс посмотрел на дым над крышами, вздохнул и кивнул.

– Убедил. Пойдём дальше, пока мой нос ещё помнит, ради чего я сюда пришёл.

Мы двинулись вдоль контор к Дубильным дворам, оставляя за спиной дверь Эмиля Вицы и женскую руку, собравшую по крохам треть чужого долга.

* * *

Крепин с утра правил памятный нож, заказанный мучником для старшего сына, которому через седмицу предстояло войти в собственный дом. Работа выглядела простой: короткий клинок, широкая спинка и место под имя возле пяты. Мучник просил, чтобы нож прослужил до старости и однажды перешёл внуку. Крепин любил подобные заказы, потому что хорошая вещь заранее получала судьбу, и рука обычно сама находила нужную линию.

Сегодня пальцы дрожали уже пятую минуту.

Первая волна прошла, затем вернулась возле острия. Молоток коснулся стали боком и оставил на плоскости неглубокую вмятину. Крепин выругался себе под нос, положил инструмент и зажал заготовку клещами, однако дрожь перешла в запястье. Один мальчишка у мехов замедлил движение, второй перестал укладывать полосы и уставился на хозяина. Старик заметил их взгляды, сунул клинок в ящик с работой на правку и велел заняться углём.

Сам он вышел из-под навеса и сел на лавку возле стены. Утренний ветер прошёл по двору, остудил влажный лоб и шевельнул край фартука. Крепин разложил руки на коленях, наблюдая, как пальцы живут своей жизнью. Прежде такое случалось после долгого дня, когда приходилось держать клещи с рассвета до вечернего боя. Теперь солнце едва поднялось над кровлей.

«Отработал, значит», – подумал он.

Мысль восринилась спокойно. Смерть давно вошла в число знакомых вещей, которые ждут своего часа где-то за дверью. Но имя оставалось во внуке. Мальчишке исполнилось одиннадцать, и в этом году Крепин собирался впервые подвести его к малой наковальне, дать лёгкий молоток и показать, как металл отвечает на правильный удар. Дочь говорила про бондаря, потому что бондарное дело кормило надёжнее, однако внук всякий раз задерживался возле кузни и смотрел на огонь тем же взглядом, каким сам Крепин когда-то смотрел через плечо отца. Значит, дело продолжится. От этой мысли в груди становилось теплее, хотя нынешним утром тепло никак не могло разойтись по телу.

У ворот появилась гербовая сумка.

Человек Дома Цехов вошёл без спешки, остановился возле порога и поклонился. Крепин узнал его сразу. Зимой тот сидел на этой же лавке, держал на коленях лист и говорил о порядке таким мягким голосом, что после разговора старик несколько ночей просыпался от собственного сердца.

– Доброго утра, мастер Крепин. Позволите присесть? Я проходил по Ряду и решил проведать уважаемого человека.

Челюсти у старика стиснулись. Выставить посланника за ворота означало встретить оценщика уже завтра, а вместе с оценщиком во двор пришли бы книга нарушений и память о каждом просроченном взносе. Крепин подвинулся на лавке и показал на свободное место.

– Утро доброе. Присаживайтесь, коли пришли.

Человек прошёл через двор, по пути посмотрел на кровлю и задержал взгляд на мальчишках, которые делали вид, будто заняты углём. Гербовая сумка легла возле его бедра. Некоторое время оба сидели молча.

– Отвару желаете? – спросил Крепин, выдержав положенное время.

Из дома сразу донёсся голос жены:

– Кому там ставить? Я слышу, гости пришли!

– Благодарствую, хозяйку тревожить не станем, – громко ответил посланник, после чего повернулся к старику. – Я зашёл всего на малую минуту, хотел поглядеть, как живёт человек, чьё клеймо знает весь Медный Ряд.

– Давненько вы таким желанием не горели.

Посланник пропустил намёк и кивнул в сторону мальчишек.

– Хорошие у вас помощники. Работящие. Ещё немного учения, и цена им станет высокой. Старый мастер обязан оставлять после себя крепкие руки, иначе город каждое поколение начинает ремесло заново.

Крепин посмотрел на ребят. Один возился с заслонкой горна, второй уже успел вытащить спрятанную заготовку и теперь украдкой разглядывал испорченную плоскость.

– Всё никак не займусь ими как следует. Силы берегу для внука. Дочь хочет к бондарю отдать, а я надеюсь ещё показать ему железо. Если сейчас стану вкладываться в каждого подмастерья, до родной крови может уже не хватить.

– Понимаю, – сказал человек с сумкой, и голос его наполнился участием. – Заботы тянут силу хуже тяжёлых клещей. Дом Цехов потому и существует, чтобы мастеру было на что опереться в годы, когда собственные руки начинают уставать. Ваши два квартальных взноса когда-то перенесли без пени, потому что Совет помнил сорок лет честной работы. Мальчика у мехов вписали помощником по двору, хотя оценщик имел право посчитать его лишним подмастерьем. С кровлей тоже вышли по-доброму: треснувшую балку могли внести в нарушение и дать месяц на замену, а в книге оставили обычное замечание.

Крепин слушал, глядя на противоположную стену. Каждое слово звучало правдой. В этом и заключалась самая мерзкая часть разговора.

– С внуком хлопот выйдет ещё больше, – продолжил посланник. – Место у доброго бондаря сейчас ищут многие. Мальчик ваш заслуживает мастера с именем, а такой мастер сперва спросит, из какого двора пришла семья и уважает ли общий порядок. Тяжело нынче детям входить в ремесло, когда старшие оставляют после себя спорные записи. Жалко бывает смотреть, как хороший мальчик расплачивается за чужую несговорчивость.

Крепин сжал колени ладонями, чувствуя, как дрожь возвращается в пальцы.

Ему захотелось встать, взять посланника за ворот и выставить наружу. Виго сделал бы именно так. Тобиас Мех зимой вышвырнул этого человека со двора вместе с чистым листом и велел возвращаться с караулом, если хочется второго разговора. Крепин сидел на лавке и злился на собственную спину, на просроченные взносы, на треклятую балку над навесом, которую собирался заменить второй год. Ланцо взял его крепко и держал через каждую мелочь, без которой старый человек уже не мог представить завтрашнее утро.

– Вы зачем пожаловали, уважаемый? – спросил он, продолжая глядеть перед собой. – Скажите прямо, чтобы нам курицей вокруг прикорма не ходить. Я старый, времени у меня мало, у вас, поди, тоже день расписан.

Человек рядом тихо выдохнул с улыбкой.

– За прямоту вас и ценят, мастер.

Он расстегнул гербовую сумку, достал лист и положил между ними на лавку. Плотная бумага уже несла заголовок Дома Цехов, ниже шёл ровный текст о том, что мастер Виго, сын Ортвина, умер после разорения и покинул этот мир без наследников. Внизу оставили место для имени свидетеля и клейма.

– Подписи сегодня никто не требует, – произнёс посланник. – Оставлю лист до конца седмицы. Времени немного, но его вполне хватит человеку, который помнит, сколько Дом дал его двору и семье. Однажды приходит час вернуть часть заботы общему порядку. Решите спокойно, поговорите с хозяйкой, подумайте о внуке. В конце седмицы я зайду за ответом.

Он поднялся, поправил ремень гербовой сумки и поклонился. Крепин остался сидеть. Посланник прошёл к воротам, пожелал мальчишкам крепких рук и вышел на улицу. Его шаги растворились в утреннем грохоте Медного Ряда.

– Кто приходил? – крикнула жена из дома.

– По цеховому делу, – ответил Крепин. – Ты не выходи пока.

Он дождался, когда мальчишки снова взялись за работу, поднялся с лавки и унёс лист под навес. Бумага легла на верстак возле памятного ножа. Старик смотрел на свободную строку, где предстояло поставить имя, затем открыл дальний ящик, отодвинул моток проволоки и достал маленький свёрток.

Под старой тряпицей лежал гвоздь.

Короткий, длиной в мизинец, с круглой шляпкой и ровно сведённым остриём. Крепин выковал его в ту неделю, когда по Ряду впервые поползли слухи о смерти Виго. Тогда он пришёл в кузню ночью, разжёг малый горн и сделал всё по обычаю, чтобы у друга нашлось чем начать работу на новом месте. Гвоздь ждал пятый месяц. Крышки, куда его следовало вбить, так и не появилось.

Крепин положил железо на ладонь. Перед глазами возник внук, одиннадцатилетний, серьёзный, с острыми плечами под широкой рубахой. Этой осенью мальчик должен был впервые взять молот. За дверью скрипели мехи, памятный нож лежал с испорченной плоскостью, рука снова дрожала, и гвоздь подпрыгивал на коже мелко, почти беззвучно.

Старик положил его обратно и накрыл тряпицей.

Глава 6

От меняльных контор мы двинулись вдоль Морры, туда, где тесные домишки с решётчатыми окошками уступали место производственным дворам, а мостовая постепенно исчезала под слоем коры, золы и бурой жижи, которую колёса развозили по всему Заречью. Алекс шёл рядом, время от времени втягивал воздух и поворачивал голову к очередной вытяжной трубе, словно среди смрада дубилен действительно можно было выловить тонкий след нужного состава, Ульф держался позади и осторожно нёс завёрнутую булку, оберегая её от Пыха, который после первой кражи затаился за воротом и выдавал себя одним светящимся хвостом. Над улицей тянулись сушильные рамы, на них висели тяжёлые мокрые кожи, ветер шевелил края, отчего вся дорога впереди казалась заполненной медленно дышащими полотнищами, а под рамами темнели зольники и вымочные ямы, обложенные скользким камнем.

– Забавный нынче день получается, – произнёс Алекс, перешагнув канаву, по которой текла жидкость густого ржавого цвета. – Мы вышли из дому с разными замыслами, прошли половину Подола и в итоге оба движемся к одним чанам. Мне требуются поставщики вытяжек, тебе нужна дочь возчика, а женщина с долгом Виго тоже, судя по всему, ходит где-то среди этих дворов. Город словно собрал все наши вопросы в одном месте и щедро залил их дубильной жижей, чтобы мы ценили ответ сильнее.

– Удобно, когда путь сам сводит дела вместе, – сказал я. – Джулия пять лет живёт среди кожевников. Если женщина всю зиму собирала монету по здешним дворам, она могла её видеть. Сначала найдём дочь Тонио, передадим весть, потом станем спрашивать осторожно, если разговор к тому повернёт.

– Именно осторожно, – напомнил Алекс. – За последние полчаса ты уже успел сослаться на Серый Дом перед Гудой и получил по носу словами. Здесь такая рекомендация звучит примерно как обещание привести следом дознавателя.

Я кивнул. Урок контор стоил всего одного серебряного и собственного самолюбия, поэтому запомнился хорошо. Заречье жило слишком близко к воде, долгам и ежедневному труду, чтобы люди впечатлялись чужими бирками. Любая власть приходила сюда через мост, задавала вопросы и уходила обратно, а хозяин двора оставался рядом со своими чанами и ещё долго расплачивался за разговор.

Мы углубились в Дубильные дворы. Каналы здесь расходились между домами, по ним подавали воду от мельничных колёс, и возле каждого ответвления стояли деревянные заслонки, почерневшие от сырости. У одной такой заслонки спорили двое мужчин в кожаных передниках, рядом расположился старик на перевёрнутом корыте и слушал обоих с видом человека, которому эта ссора известна ещё с молодости их отцов. Один требовал вернуть воду в верхний чан, второй показывал ладонью на размокшую стену своего двора и грозился перекрыть русло целиком. Старик дождался, когда оба выговорятся, ткнул палкой в каменную метку возле канала и назначил каждому свой час подачи воды. Мужчины поворчали, разошлись по дворам, заслонка осталась в том положении, которое выбрал старик. Ни писца, ни печати рядом не требовалось.

Мы останавливали тех, кто выглядел местным старожилом. Я выбирал людей, которые шли спокойно и поглядывали по сторонам, знали соседей и замечали всё происходящее возле дворов. Первый оказался седым кожевником с руками цвета красного дерева. Услышав имя Джулии, жены приезжего мастера, он отвёл взгляд к рамам и сообщил, что людей здесь много, всякий год кто-нибудь въезжает или исчезает, а старому человеку трудно помнить чужих жён. Вторая женщина несла ведро известковой каши и остановилась лишь затем, чтобы посоветовать нам обратиться к квартальному на другом берегу. Третий мужчина выслушал вопрос до конца, сплюнул под ноги и сказал прямо:

– Либо от менялы вы пришли, либо цех прислал вынюхивать. При обоих случаях ступайте дальше. Людей с таким именем в моём дворе сроду не водилось.

– Мы ищем её по просьбе отца, – объяснил я. – Он живёт в Валь-Ардоре, письма перестали приходить после начала войны.

Кожевник посмотрел на мои руки, заметил бирку возле груди, затем перевёл взгляд на Алекса и сжал губы.

– У каждого сборщика долга найдётся больной отец, одинокая матушка и трое голодных детей, когда ему требуется открыть чужую дверь. Сказал же: дальше ступайте.

Он ушёл, оставив после себя запах дубильной коры и мокрой кожи. Я проводил его взглядом, затем обратился к старшине соседнего двора, который стоял возле чана и проверял цвет вытяжки деревянной лопаткой. Через минуту мы получили ещё один отказ, украшенный советом вернуться в Пояс и искать там тех, кто любит отвечать на вопросы за серебро.

– Всё-таки ты прав, – сказал Алекс, когда мы отошли достаточно далеко. – Для лавки наверху окажется приятнее. Здесь любое знакомство начинается с подозрения, что ты явился отнять у человека двор, товар или последние штаны. Возможно, через месяц я научусь различать оттенки этой враждебности по запаху, сейчас они для меня сливаются с костеварней.

– Люди держатся друг за друга. В таком месте это полезное свойство.

– Полезное, пока тебе самому не понадобилось найти человека.

Мы свернули в проход между длинной вымочной ямой и стеной красильни. Навстречу прошли женщины с корзинами мокрой шерсти, одна задержала взгляд на Ульфе, затем увидела Пыха за его воротом и прибавила шаг. На углу сидел старик, чинивший деревянный башмак для чана; он выслушал меня, прищурился и назвал цену за разговор, однако после десяти медяков сумел припомнить только трёх Джулий, каждая жила здесь больше двадцати лет и ни одна замуж за приезжего кожевника не выходила. Деньги я убрал обратно, старик обругал нас жадными людьми и снова взялся за башмак.

Возле следующего двора женщина лет сорока стояла по колено в низком чане и длинной палкой перемешивала бурый раствор. Рукава были закатаны до плеч, волосы скрывал старый платок, мокрый передник прилип к ногам. Я поздоровался, спросил про Джулию и успел упомянуть Валь-Ардор. Женщина насторожилась ещё при имени города Лиги, вытащила палку, опёрлась на неё и велела нам убираться, пока не позвала старшину. Объяснения уже ничего не меняли.

Мы отошли к раме, где сохли козьи шкуры. Ульф всё это время молчал, лицо у него стало печальным, губы дрогнули, словно великан удерживал слова, которые давно просились наружу. Он придвинулся ко мне, потянул за рукав и заговорил тихо:

– Кай, можно Ульф попробует? Ульф слова знает правильные. Мы всё говорим, а про главное тётеньке ещё никто не сказал.

Я посмотрел ему в глаза. Они блестели, и этот блеск имел мало общего с дымом, стоявшим над дворами. Ульф явно переживал за человека, которого видел всего несколько дней, словно Тонио много лет сидел с нами у одного стола.

– Конечно, старина. Попробуй. Хуже уже едва ли получится.

Лицо Ульфа расплылось в улыбке, хотя глаза остались влажными.

– Ульф просто хочет, чтобы Джулия узнала про папку. Папка старый и один.

Мы вернулись к чану. Женщина увидела нас и уже открыла рот, будто собираясь позвать кого-нибудь покрепче, Ульф снял свёрток с булкой с плеча, передал его Алексу и подошёл к краю, держась осторожно.

– Тётенька, помогите, пожалуйста, – сказал он, сцепив ладони на животе. – Джулиин папка очень скучает. Он старый и один, ночью лежит возле колеса повозки и думает, жива ли она. Он боится, потому что письма больше не приходят, а сам приехать сюда не может. Мы хотим сказать Джулии, что папка живой, дом стоит и кони целы. Найти её никак не выходит. Все нас прогоняют, и папка так никогда ничего не узнает.

Последние слова Ульф выговорил с трудом. По щеке покатилась крупная слеза, за ней появилась вторая. Женщина смотрела на него во все глаза, палка медленно опустилась в чан, губы приоткрылись. Сперва на лице проступило испуганное недоумение, затем она сглотнула, шумно втянула воздух и вытерла щёку плечом, оставив на коже пятно.

– Ох, чтоб вас духи берегли, чего же вы сразу по-людски не сказали, голубчики, – пробормотала она, выбираясь из чана. – Ходите тут, спрашиваете про жену приезжего кожевника, будто долговую опись составляете, рожи серьёзные, при вас практик с биркой, рыжий весь в пятнах, мышь огненная выглядывает. Откуда ж мне знать, что вы ради отцовского сердца пришли?

– Кай говорил про отца, – вступился Ульф. – Просто Ульф сказал понятнее.

– Понятнее, милый, ещё как понятнее. – Женщина всхлипнула и ухватила его за запястье обеими руками. – Знаю я Джулию. Дальше по каналу пойдёте, минуете двор с синей стеной, потом свернёте там, где рамы стоят в три ряда. За старой мыловарней будет узкий проход, а в конце увидите низкую ограду из тёмных досок. Там один чан дымится возле навеса. Её двор. Вы ей мягко скажите, голубчики, у неё сердце давно камнем лежит.

Ульф наклонился и обнял её. Женщина скрылась у него на груди целиком, замерла, затем обхватила великана за пояс и заплакала уже открыто, размазывая по его рубахе влагу и дубильную жижу. Пых высунул морду из-за ворота, посмотрел вниз и тихо треснул.

– Спасибо, тётенька, – произнёс Ульф. – Вы добрая. Папке теперь станет легче.

– Иди уж, дурень большой, – всхлипнула она и легонько толкнула его кулаком в живот. – Совсем меня размочил, теперь бабы решат, что я над чаном из-за коры рыдаю.

Мы отошли. Алекс долго смотрел на Ульфа, потом вернул ему булку и проговорил с задумчивостью:

– Простая душа открывает сложные двери. Я сегодня применил знания о дубильной вытяжке, Кай пытался давить именем Серого Дома, а ты заплакал и за одну минуту добыл точный адрес.

– Это уж точно, – сказал я, хлопнув Ульфа по плечу. – Молодец, старина. Вытри лицо, скоро найдём её.

Ульф провёл рукавом по щекам, оставив на лице мокрую полосу, и кивнул с такой силой, что Пых едва удержался за ворот.

– Ульф очень хочет найти Джулию. Жалко их обоих. Папка должен знать про дочку, а дочка должна знать про папку.

Мы пошли дальше по каналу. Синяя стена нашлась быстро, краска стекала с неё и собиралась в канаве, придавая воде цвет тёмного вечернего неба. За стеной начались рамы, поставленные так тесно, что приходилось проходить боком между висящими кожами, затем показалась мыловарня с потемневшей трубой, возле которой воздух отдавал щёлоком и старым жиром. Узкий проход вывел нас на окраину Дубильных дворов, где дома стояли свободнее, земля под ногами была сырой, а непрерывный шум колёс доносился глухо, словно река осталась далеко.

Двор Джулии прижимался к покосившейся ограде старой мыловарни. Калитка висела на одной исправной петле, вторую заменяла верёвка, продетая через просверленную доску. Возле навеса дымился единственный рабочий чан, ещё два стояли сухими, внутри одного скопилась дождевая вода с плавающими листьями. Сушильные рамы пустовали. На мездрильном столе темнело большое дождевое пятно, потому что кровля над ним просела и вода стекала через дыру на рабочую поверхность. У стены лежала связка коры, которой едва хватило бы на одну закладку, рядом сохли две шкуры.

Под навесом стояла молодая женщина и соскребала мездру с кожи коротким тупым ножом. На левом бедре сидел ребёнок около года, привязанный к телу полосой ткани; малыш спал, положив голову матери на грудь, и покачивался в ритме её движений. Руки женщины до локтей окрасились в бурый цвет, ногти были короткими, на запястьях выступали старые ожоги от извести. Волосы, тёмные и густые, она стянула на затылке простой бечёвкой, несколько прядей прилипли ко лбу. Лицо оказалось молодым, однако усталость провела возле рта глубокие линии и сделала взгляд старше на десяток лет. В чертах ещё угадывалась красота девушки, выросшей среди виноградников Валь-Ардора: прямой нос, тёплая смуглая кожа, большие карие глаза. Заречье успело придать этой красоте жёсткость.

– Джулия! Джулия! – закричал Ульф, замахав обеими руками.

Женщина резко обернулась. Нож оказался выставлен перед собой, ребёнок проснулся и завозился в перевязи. Она быстро оглядела нас, задержалась на мне и шагнула к калитке с таким видом, будто собиралась защищать двор одна против всех.