Текст книги "Системный Кузнец XIII (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

К тьме он привык ещё мальчишкой.

Все ушло, оставив одну глухую тягу, похожую на подземную воду, что катит камни и не спрашивает их согласия. Он шёл туда, куда тянуло, и делал то, что велела эта тяга.

Изредка, где-то под этой волной, проскальзывали отголоски-картинки:

Холодный камень под спиной и чернота. В его деревне на южном склоне Глубоких Руд так делали испокон веков: каждого мальчишку в двенадцать уводили вниз и оставляли одного на три месяца. Так пробуждали то, что спит в крови у всякого, кто рождён под горой – зрение, которому не нужен свет. На сороковую ночь чернота вдруг переставала быть чернотой. Проступали очертания. Он впервые увидел во тьме собственные руки.

Но теперь среди этих отголосков серых очертаний дрожало едва заметное: «я».

Я… что я делаю? Почему не могу остановиться?

Голосок бился где-то на дне и тонул, не успевая оформиться. Его придавливало, и он гас.

А наверху тело уже донеслось до пещеры на той скорости, какую человеческие ноги выдержать не должны. До того места, куда так невыносимо хотелось попасть, что сводило кости.

Теперь оно стояло здесь. Торн или то, чем он стал.

Дыхание выходило с шипением, будто из трещины в породе сочились серные испарения. Тело время от времени дёргалось вбок, словно у заведённого механизма сорвало шестерню. Пепельные волосы слиплись от пота. Серебристо-серые глаза, всегда видевшие во мраке, теперь светились мутнее, с масляным налётом по краям радужки.

Пещера встретила багровым сумраком и утробным гулом. Восемь обелисков кольцом. Шесть стояли холодными, со сколотыми бороздами, а два последних ещё пели – от них к огромной туше в дальнем конце каверны тянулись тонкие нити силы, прошивая чешую и кость.

Туша дышала. Каждый вдох разрежал воздух, а каждый выдох выкатывал жёлтую волну пара.

Торн повернул голову рывком и оглядел тот обелиск, к которому ещё недавно был прикован. Каменный алтарь под грудью спящего. Место, где в него вошло нечто куда древнее и могущественнее его самого.

Сбить два оставшихся столба, а потом лечь на холодный камень и отдать ту тёплую искру жизни, что ещё теплилась в Нижнем Котле, чтобы Лорд разорвал последнюю петлю и поднялся.

Но за спиной шёл другой, Торн знал это ясно. Крепкий и седой, с запахом дыма, что катился впереди него. Все это время он шел по следу и был уже близко. Нужно спешить.

Тело сжалось. Ци собралась внутри, сдавливая мышцы и кости.

Два прыжка нечеловечески длинных к основанию бокового обелиска. Сила вышла из плеча в кулак. Удар пришёлся в корень камня, где руны сплетались плотнее всего. Ци прошла по прожилкам, заполнила выбитые борозды и захватила столб изнутри.

И тут древнее знание, что текло в нём вместо мыслей, остановило руку в камне.

Печать нельзя просто сбить. Расколешь столб, и обратная волна освобождённой силы хлынет в пустоту. Ударит по соседним узлам, и вся вязь сорвётся разом. Багровый огонь из щелей под тушей выжжет каверну вместе с тем, кто с ним рядом. Тело сгорит, не дойдя до алтаря. Жертвы не будет.

Поток нужно принять в себя, стать тем сосудом, в который уйдёт сорванная с камня сила и удержать её в склеенных меридианах. Донести до алтаря и на последнем вдохе отдать всё: силу столбов, собственную жизнь и гаснущий на дне голосок.

Торн раскрыл ладонь, прижал её к гудящему камню и потянул поток на себя.

Что-то за спиной шевельнулось.

– Эй! Чудище!

Хриплый окрик ударил в спину раньше, чем нечто внутри Торна успело это просчитать. Седой догнал быстрее, чем полагалось человеку его лет. А сила уже шла – текла по перепаханным меридианам, наполняя их горячей тяжестью, а тело била мелкая дрожь.

Голос приблизился неторопливо и спокойно, будто говоривший зашёл в таверну, а не в брюхо горы, где спит бог.

– Чего ты там удумал, пепельный, мне без надобности. Скажу одно – не успеешь. Брось эту возню и повернись по-людски. Сперва меж собой разберёмся, а уж потом, коли силёнки останутся да жив будешь, доделаешь, что хотел. Хотя в этом я сильно сомневаюсь.

Нечто внутри не понимало половины слов, но понимало суть. Сейчас, когда поток вошёл в тело, оно сковано и уязвимо. Камень держал его на привязи. Чтобы убить седого, нужно освободиться. Поставить заглушку, отдать сорванной силе назад то, что взял, развязав себе руки.

Так Торн и поступил. Ладонь толкнула поток обратно. Сила нехотя ушла из жил в выбитые борозды, свернулась там тугим узлом. Он отнял руку.

Торн обернулся.

Седой стоял шагах в десяти, у входа в каверну, где багровый сумрак боролся с тенью. Невысокий и коренастый, словно вырубленный из пня. Усы лихо закручены кверху, в руке топор. Где-то на самом дне, под спудом чужой воли, всплыла картинка, и с ней все-таки прорезалась мысль.

Брок. Его зовут Брок.

Слово не имело смысла – имена для тех, у кого есть «я». А у того, что заняло сейчас тело, имени не было. Но голосок на дне всё же вздрогнул, узнав, и пришло холодное понимание.

Брок сейчас умрёт. И я не вернусь. Лягу на этот камень, и иначе не будет.

Понимание упало в пустоту и не отозвалось ничем.

– Ты ищешь смерти? – вылетело из уст Торна.

Звук вышел шипящим и булькающим, будто говорили двое: один сухим человечьим горлом, второй откуда-то из утробы горы.

Брок только повёл бровью.

– Хотел тот же вопрос тебе задать, чудо пепельноволосое. Давай уж без церемоний.

Торн пошёл вперёд. После каждого шага тело сводило резкой судорогой, плечо и шею простреливало, голова дёргалась вбок. Но он сокращал расстояние.

– Это место свято, – говорилось его ртом на одной ноте. – Ты осквернил его бранью и непочтением. Пришёл к спящему богу с топором и грязью на сапогах. – Шаг и судорога. – И ты из тех, кто лишил его воли. Из рода тех, кто заковал. Умри.

А настоящий Торн, тонущий на дне, хотел теперь только одного – чтобы это поскорее кончилось, чтоб голос этот замолчал, а руки перестали быть его руками.

Брок чуть присел, развернул плечо и перехватил топорище. Стойка вышла привычная – человека, что простоял в таких больше, чем иные прожили. И напряжения в нём не было – стоял почти расслабленно, будто смерть, что шла на него судорожными шагами, была старой знакомой.

Торн не стал хитрить. Нечто внутри не выдумывало обманных движений и не примеривалось к брешам. Просто подойдёт, переломает руки, потом ноги, следом шею и спину. Тому, наверху, у входа в нору, он сломал шею одним движением и тот толком не охнул. С этим будет немногим больше мороки.

– Болтаешь ты много, – выговорил Брок, и в хриплом голосе прорезалась насмешка. – Для одержимого так и вовсе непристойно много. У нас в весёлой компании за балабольство один человек отвечает. И человек этот – я. Должность занята. Так что закрой пасть и иди сюда.

Он перехватил топор поудобнее и выдохнул.

Дикая огненная Ци ветерана хлынула по меридианам, как прорвавшая запруду река. Воздух у плеч задрожал и пошёл маревом. Под кожей вспыхнуло, проступило сквозь поры, и в следующий миг Брок занялся огнем с ног до головы, обратившись в полыхающего голема из живого пламени.

Багровый сумрак каверны отступил. Спящий в дальнем конце сделал тяжёлый вдох.

Торн лишь чуть ускорил шаг. Тело сводило, но воля внутри гнала вперёд, не зная усталости.

Огненный человек прыгнул резко, высоко и неожиданно для такого приземистого тела. Жар лизнул лицо Торна, по чужой плоти пробежали оранжевые всполохи, заплясали по слипшимся волосам. Серебристо-серые глаза проследили дугу – седой шёл вверх, к низкому своду, чтобы обрушиться сверху.

Нечто внутри придало телу скорости. Торн оттолкнулся от спёкшейся корки и пошёл навстречу стрелой, целя пробить человека собственной тушей и впечатать в камень потолка. Расстояние схлопывалось. Огонь обжигал кожу даже сквозь уплотнённый покров, когда в мареве блеснуло острие.

Топор шёл ему в голову.

Торн вскинул руки перехватить лезвие. Воля сжала Ци в ладонях плотнее каменной; кость и мышца спрессовались в железо.

Удар пришёлся в правую кисть.

Боли не было – её отключили за ненадобностью. Но удар оказался сильнее, чем рассчитало нечто. Дикая Ци ветерана, вложенная в обух, прошила уплотнённую кожу, как раскалённый прут прошивает воск. Кисть отлетела, кувыркаясь, в сумрак.

Левой Торн потянулся седому к горлу, но того уже не было на пути. В самом полёте Брок вывернулся, выдохнул сноп пламени в лицо Торну. Огонь ослепил. Торн пронёсся мимо, врезался плечом в стену, и его потащило вниз, приложило о выступы, и тот рухнул на корку пола.

Поднял голову и глянул на правую руку. Ровный обрубок, где из жил сочилась тёмная густая капля.

Нечто внутри не могло поверить. Этот невысокий седой смертный оказался куда сильнее, чем полагалось его роду. Древняя осторожность шевельнулась на дне – та, что сидела в нём с тех пор, как семеро заковали Кальцифер-Тхуна в скалу: люди непредсказуемы. Слабые поодиночке, они порой творят то, чего не сделать и зверю. Но воля, что была выше тела, отступить не позволила. Значит, придётся думать. Перехитрить.

Брок приземлился у дальнего обелиска – у того, к которому ещё недавно был прикован Торн, когда он ещё был Торном. Поднялся с колена, всё так же полыхая, и оперся на топорище.

– Коли ты думаешь, чудо, что самое умное удумал, – выговорил он, и сквозь рёв пламени голос вышел хриплым, – то ошибаешься крепко. Я хоть рожей не вышел в грамотеи, а кое-что в рунах смыслю. И в амальгамах ваших тоже. – Он мотнул бородой в сторону центрального столба, что испещрён сеткой знаков плотнее прочих. – Ты ведь тут висел? Вон там, на цепях. Так?

– Ты… – прошипело из горла Торна. Внутри поднялись человеческие нетерпение и злоба. Торн дернулся вперёд и осёкся. Седой что-то задумал. Вопрос про обелиск был неспроста. Связь тела с волей Лорда держалась через ту руну. Но откуда смертный мог знать?

– Учитель у меня был хороший, – усмехнулся полыхающий Брок. – Много чему меня выучил – думал, не пригодится, а оно вон как. Так вот, чудо – коли ты тут висел, стало быть, через эту руну к парню и подсосался. Через неё и держишь. Перешибу её – и тю-тю твоя ниточка.

Тело Торна дёрнулось вперёд изо всех сил.

Нечто внутри просчитало мгновенно: если усатый перебьёт амальгаму, его выбросит из тела. А ещё это собьёт печать не по правилам, и грянет взрыв такой силы, что выжжет каверну дотла. На гибель этого тела нечто было плевать, как и на гибель седого. Но преждевременное снятие узла могло спутать тончайшую вязь, которую много лет распускал служитель. Этого допустить нельзя.

А настоящий Торн, тонущий на дне, вдруг почувствовал уже забытую надежду.

Тело пепельноволосого неслось на Брока рваными скачками. А Брок уже заносил топор – наотмашь, со всей дури, целя в сердце сетки рун. Решали мгновения. Торну оставался метр, рука уже тянулась к горлу седого, когда обух с гулом вошёл в амальгаму.

Камень брызнул осколками. Руны на столбе полыхнули разом и тут же погасли, рассыпавшись с каменной крошкой.

Зверь в дальнем конце взревел утробно, так, что задрожала вся гора.

И случилось то, чего ждало нечто. Ослепительная вспышка, а следом взрыв: сорванная с привязи сила хлынула в пустоту, ударила по соседним узлам и прошила тело Торна насквозь раскалённой волной.

В этот самый миг Торн почувствовал, как контроль возвращается, и этим мгновением он распорядился сам. Воля внутри гнала на смерть, а он стиснул то, что от него осталось, сжал Ци родным «Давлением», уплотнил плоть в панцирь и заслонился от огненной волны.

Взрыв отшвырнул его, прокатил через всю каверну к проходу. Удар затылком о камень принёс темноту – ту самую, что когда-то была домом в его родной пещере.

Глава 9

Качка в эту ночь не унималась – «Длань Короля», флагманский галеон с золочёным грифоном на корме, валился с волны на волну, и каждый такой провал отзывался в животе у лорда-командора Адельберта фон Грайфенхорста тоской, какую он за тридцать лет на суше так и не научился перебарывать.

Море он ненавидел всем существом. Двадцать с лишним лет он водил тяжёлую конницу Дома Железного Кулака, чувствовал под собой круп боевого жеребца, как чувствуют собственную ногу, и знал, что земля под копытами всегда там, куда её положили предки. А тут вокруг плескалась чёрная и чужая вода, которая шевелилась под килем по собственной воле и плевать хотела на штандарты, грамоты и королевскую печать. Командор сидел за привинченным к полу столом, упёршись локтями в столешницу, и смотрел на карту пролива так, будто хотел прожечь в ней дыру взглядом. Свеча в медном стакане кренилась вместе с кораблём и отбрасывала на переборки качающиеся тени.

Он был большой человек – широкий в кости, с тяжёлой нижней челюстью, поросшей седой щетиной, и лбом, изрезанным двумя глубокими складками, что не разглаживались ни во сне, ни в гневе. Левую бровь надвое рассекал старый шрам – память о валь-ардорском копье под Спорными Холмами, ещё в молодости. Руки у него были крупные, привычные к рукояти меча и к узде, и совсем не привычные к перу, какое он сейчас вертел в пальцах, не зная, куда его деть.

В дверь каюты стукнули три раза.

– Входи, – бросил командор, не поднимая головы.

Дверь отошла, впустив солёный сквозняк и человека в тёмном дорожном плаще, мокром по подолу. Лицо у вошедшего было невзрачное, какое забываешь и одет он был так, как одеваются те, кому по роду занятий нужно растворяться в любой толпе. Связной. Тот самый, кого три дня назад спустили с борта в рыбацкую скорлупку и отправили на Железный остров плести свою тонкую паутину.

– Господин лорд-командор, – выговорил он, поклонившись низко и торопливо, и с плаща его на доски натекла лужица. – С Иль-Ферро вести.

Адельберт наконец оторвался от карты. Молча указал перстнем на табурет напротив. Связной остался стоять и мял в руках край плаща.

– Говори. И не криви, как уж на сковороде. Я по лицу твоему вижу, что добрых вестей ты мне не привёз.

– Оружия не будет, господин, – сглотнув, ответил человек, инстинктивно вжимая голову в плечи. – Того самого, что островитяне куют против Морского Владыки. Мы подобрались к кузнецу, как было велено. Сулили золото, двести золотом за один лишь образец и лодку на материк в придачу, но он даже торговаться не стал – смерил брезгливым взглядом и отказал.

– Двести золотом, – устало отозвался командор, откладывая перо в сторону. – За такие деньги иной барон родную мать в трюм продаст и сдачи попросит. А этот кузнец, стало быть, нет.

– Не из таких он по всей видимости, господин, к своим привязан крепче золота, – торопливо облизнув губы, продолжил связной. – Двое наших стояли на углу – практики, восьмой да девятой ступени, обоих с самого Соль-Арка везли для такого дела. Думали взять мастера силой, коли деньги не возьмёт. Только Гильдия его прикрыла. Откуда ни возьмись – охотник по крышам, быстрый как ветер. Девятого нашего он скрутил живьём и поволок в Цитадель, восьмой ушёл, да я с ним связь потерял. Маркус, тот что с кузнецом беседу вел ушел, да его потом схватили. А меня самого едва вынесло. По переулкам уходил, под чужой личиной. Из всей закладки только я и остался, господин. Прочих похватали видно.

Адельберт надолго замолчал. Корабль тяжело повело на очередной волне, заставив тень от свечи метнуться по переборке.

– Скверно, – ровно выговорил он, не выказывая злости. – Но за то, что живым дошёл и доложил, – благодарю. Иной на твоём месте сгинул бы и весточки не подал. Это я ценю.

Связной отвесил поклон, однако остался на месте, что сразу приметил командор.

– Что ещё? Выкладывай всё. Недосказанное на войне горше любой правды.

– Есть ещё одно, господин… – переступив с ноги на ногу, человек понизил голос, хоть в каюте, кроме них, никого не было. – Пока я по острову прятался, у портовых да у кабацких болтунов кое-что выловил. Те шептались, что у Гильдии под горой есть древняя защита, о которой говорить вслух боятся. Будто бы в самом нутре вулкана сидит запертая сила, и Гильдия, коли припрёт, может её спустить с цепи единым выбросом. Ци такой плотности, что способна прожечь любой рунный кожух. И если наши корабли подойдут слишком близко, выброс накроет флотилию подчистую.

В каюте воцарилась тишина.

Адельберт откинулся на спинку кресла, потирая ладонью щетину. Это меняло очень многое.

– Вот, значит, как, – пробормотал он, еще больше хмуря лоб. – Выходит, остров – это котёл, под которым разожгли ад нижнего мира.

– За что купил, за то продаю, господин, – торопливо вставил связной. – Может, и врут портовые. Языками-то они чесать горазды. Да только среди портовых старики есть, что в Цитадель ходили, и предков имели, ведающих тайны.

– Хм. Может, и врут. – Командор смерил его тяжёлым взглядом. – Да только как ты доложил, говорят они об этом шепотом и боятся. По опыту сужу, о пустом говорят обычно со смехом, а если говорят тихо и шепчутся, значит вероятно так и есть. – Он махнул рукой. – Ступай. Обсушись и поешь, а как понадобишься позову.

Связной выскользнул в коридор, оставив командора наедине с раскинутой картой и подкатывающей тошнотой.

Мужчина провёл пальцем по проливу. Сорок вымпелов под золотым грифоном, бóльшая часть – торговые посудины, обшитые рунными пластинами и набитые солдатами Железного Кулака. Восемнадцать настоящих боевых, и среди них – три, чьи трюмы хранили то, ради чего все затевалось. Секретное королевское оружие. Гарпуны с сердечниками из звёздного железа, способные, как клялись придворные алхимики магистра Корнелиуса, пробить шкуру даже Владыки Глубин. Клялись. А вероятность называли – две трети. Две из трёх. На суше Адельберт за такие шансы помолился бы и пошёл в атаку не задумываясь. Здесь же, где одна промашка топила тысячи, две трети звучали как насмешка.

Вдобавок сам зверь держался на той стороне пролива, куда ближе к острову, чем к флагману. А это значило, что Иль-Ферро, у которого нашёлся-таки кузнец с правильным железом, мог взять Владыку первым, причём ещё до полудня. И если островитяне вырвут из туши то самое ядро – «Слезу Океана», ради которой угасающий король поставил на кон всё королевство, – тогда весь поход и вся пролитая кровь обратятся в дым. Умирающий лев на троне такой неудачи не простит.

Напасть на остров сию минуту он не мог из-за таящейся под горой угрозы. Стоять и ждать – значило отдать ядро врагу. Любой ход вёл в пропасть, и выбирать приходилось лишь, в какую именно.

Тяжело поднявшись и придержавшись за стол, когда палуба ушла из-под ног, Адельберт накинул плащ с грифоном и вышел из каюты.

В тёмном коридоре у трапа маячил вестовой – бледный от недосыпа мальчишка.

– Советников. Всех. Ко мне в кают-компанию. Сей же час, – велел командор своим тихим, но непререкаемым тоном, заставившим юношу сорваться с места ещё до окончания фразы.

К тому часу, как все собрались, командор успел разложить перед ними и весть о неудаче связного, и весть о спящем под горой котле, ничего не утаив. Он не любил держать своих людей в полузнании – наслушался в молодости, к чему приводят командиры, что играют с подчинёнными втёмную.

Теперь они сидели вокруг длинного стола в кают-компании – пятеро, не считая его самого, – и думали. Лампа под потолком раскачивалась, и лица их то выступали из полумрака, то снова в него уходили.

Первым не выдержал магистр Эрхард – сухой и желчный человек в чёрном, королевский интендант, приставленный к флоту следить за казной и провиантом и потому почитавший себя вправе судить обо всём.

– Я скажу то, что прочие проглотят из вежливости, – проскрипел он, постукивая костяшкой по столу. – Затея эта с самого начала была безрассудством. Мы шли сюда, зная, что Владыка поднялся. Шли в логово, где у каждого второго в жилах течёт огонь, на посудинах, что от доброго шторма расходятся по швам. Понадеялись на счастливый случай – а случай, как всегда, повернулся к нам спиной.

– Это было не безрассудство, магистр, а необходимость, – отозвался Адельберт, и не повысил голоса, но в комнате стало тише. – Король стар. У короля нет двух лет на то, чтоб мы выстроили настоящий флот и обучили настоящих мореходов. У него есть месяцы, а может, и недели. Окно открылось сейчас – Владыка всплыл сейчас. Захлопнется – другого не будет ни при этом короле, ни, может статься, при нас с вами вовсе. – Он обвёл их тяжёлым взглядом из-под рассечённой брови. – Так что прибереги своё «я же говорил» для тех, кто вернётся живым и пожелает слушать, а мне нужны конкретные ходы. Я хочу слышать, что мы можем сделать – давайте, каждый по очереди.

Желчный интендант поджал губы и умолк.

Подал голос капитан Гесслер. Это был кряжистый наёмник с каменным лицом, единственный за столом, кто и впрямь смыслил в морском деле, потому его и наняли за тройное жалованье.

– Диверсия, господин, – сказал он по-солдатски. – У них в гавани корабли стоят кучно. Снарядить десяток отчаянных голов на смоляных лодках, дать им зажигательной смеси и крючьев, потом пустить тихо ночью. Спалить им флот у причалов. А большую нашу часть тем временем отвести из-под удара. Покуда они со своим пожаром возиться будут, мы зверя перехватим и сами целы останемся.

– Складно, – кивнул командор. – Да только одно слово ты сам и сказал – «ночью». А до ночи ещё полдня с лишком. И эти полдня Иль-Ферро терять не будет. Они нынче же, по свету, попробуют достать Владыку – пока он у их берега и не ушёл под наши паруса. К ночи может статься, что зверь убит, ядро в их сундуке и жечь нам останется одно своё горе. Диверсия хороша, да поздно поспевает.

Гесслер хмыкнул и развёл руками, признавая правоту.

Следующим заговорил полковник Лотар – тот, что командовал тремя сотнями латников Железного Кулака, томившихся в душных трюмах. Человек прямой, в железе чувствовавший себя куда вольготнее, чем на воде.

– Тогда высадка, господин. Быстрая и дерзкая. Подойти под прикрытием на малых судах, выбросить людей на берег у Ржавых Деревень, где гарнизона нет, и ударить изнутри. Перерезать тропы, поджечь склады, посеять смуту. Остров крепок, пока един. А запусти ему червя под рёбра – затрясётся весь.

– И сколько твоих латников доплывёт до берега, Лотар? – Адельберт подался вперёд, упёршись кулаками в столешницу. – Связной нынче своими глазами видел, как один-единственный охотник скрутил нашего практика девятой ступени голыми руками да поволок, как кутёнка. Один. А их там – целая Гильдия. Это я не говорю уже про их древнюю защиту о которой связной говорил. Думаешь, они слепы? Они каждое движение наших килей считают, как ростовщик медяки. Едва твои лодки отвалят от борта – их накроют прежде, чем половина вёсел воды коснётся. Высадим мы не войско, а покойников.

Полковник насупился, но спорить не стал.

– Приманка, – негромко произнёс штурман Бранд, человек молчаливый, с обветренным лицом и глазами, вечно прищуренными. – Зверь голоден после спячки. Уведём его. Пустим судно с китовым жиром да живой рыбой в трюмах, со снастями, что бьют по воде, как раненая туша. Поведём его от острова, в открытое море, подальше от их гарпунов и защитной магии. А там, на просторе, где никто не мешает, всем флотом и возьмём.

Командор задумался над этим дольше, чем над прочим. Постучал пальцем по широкому синему пятну за проливом на карте.

– Вот это, Бранд, уже ближе к делу, – проговорил он медленно. – В этом есть здравое зерно. Увести зверя – значит вырвать его из их рук, не пролив своей крови на их берегу. Одно меня держит. – Он поднял палец. – Коли приманка сработает и зверь пойдёт за нами, а взять мы его не сумеем – а две трети шанса, господа, это это игра в кости, тогда разъярённая туша окажется посреди нашей же флотилии. И разнесёт половину вымпелов прежде, чем мы успеем развернуть гарпуны. Чтоб этого избежать, надо стоять не кучей, а врозь, рассыпавшись по морю широко, тактически. А такое построение – дело долгое. Покуда мы расставим сорок посудин как должно, и день минует, и зверя у нас под носом уведут.

Бранд молча наклонил голову – он не привык настаивать.

В наступившей тишине желчный Эрхард не утерпел снова:

– Стало быть, всё негоже. Диверсия – не время, высадка губительна, приманка медлительна. Так что же, господа стратеги, сидеть и ждать у моря погоды?

– Хуже того, что мы сейчас можем сделать, – это именно ждать, магистр, – ровно сказал Адельберт. – Промедление здесь худшая смерть из возможных. Затем я вас всех и позвал.

И тут с дальнего конца стола, где до сих пор молчал самый младший из них, раздался голос – звонкий с той дерзостью, какую дают человеку молодость да знатная кровь, не разбавленные пока поражениями.

– Дозвольте, господин лорд-командор.

Адельберт перевёл на него взгляд без особой охоты. Альбрехт фон Зольден. Двадцати двух лет, сын одного из столпов Дома Золотой Руки, посланный к флоту учеником придворных рунознатцев – а на деле, как полагал командор, затем, чтобы знатный папаша мог после хвастать, что и его кровинка ходила бить Владыку Глубин. Тонкое лицо, холёные руки, никогда не державшие ничего тяжелее пера да рунного резца. Адельберт за всю кампанию не ждал от него ничего, кроме изящных манер да помех под ногами.

– Говори, коли есть что, – буркнул он.

Юнец не стушевался. Придвинул к себе карту, обмакнул палец в пролитую на стол каплю вина и принялся чертить быстро, и движения выдавали в нём человека, что и впрямь знал своё ремесло.

– Каждый наш корабль несёт защитный рунный кожух. Поодиночке – слабый, верно. Такой выброс, о каком донёс лазутчик, ни один из них в одиночку не переживёт, рассыплется кожух, как лёд под кувалдой. – Он провёл линию, соединяя нарисованные точки. – Но руны, господа, тем и хитры, что складываются. Свяжите контуры между собою в верном порядке, плотным строем, борт к борту, по выверенной фигуре, – и отдельные кожухи сольются в один. В большой щит на всю флотилию. То, что раздавит одну посудину, такой щит примет на себя и устоит. И вот что важно. – Альбрехт поднял испачканный вином палец. – Такая древняя махина под горой не бьёт раз за разом, как лучник из колчана. Это единый выброс – выдох. Зарядить его наново – дело не быстрое. Стало быть, нам надо пережить один-единственный удар. Выстоять под ним – и руки у нас развязаны. Котёл пуст, крышка сорвана, а остров гол. Тогда хоть высаживайся, хоть жги, хоть зверя бери – нам никто не помеха.

За столом зашевелились. Гесслер подался вперёд, прищурившись. Бранд медленно поднял голову.

– И что ты предлагаешь? – спросил Адельберт, и в голосе впервые дрогнуло что-то, кроме усталости.

– Выстроить корабельную амальгаму как можно скорее, господин. Не ждать ночи, не плести приманок. Связать флот в единый контур, а потом самим же и спровоцировать их на удар – подойти к черте, заставить Гильдию спустить свою силу с цепи нынче же, пока мы готовы её принять. Они наверняка думают, что выброс – их последний козырь, так сказать погибельная карта для всякого, кто сунется. А мы обратим эту карту против них. Примем удар и заберём всё.

Командор долго смотрел на юнца через стол. Лампа качнулась, и тень от неё проползла по гладкому и дерзкому лицу.

– Знаешь, фон Зольден, – проговорил наконец Адельберт, и на его лице залегла усмешка. – Когда мне тебя приставили, я грешным делом решил, что прислали хлыща для красоты да ради отцовских заслуг. Чтоб после при дворе было кому пыль в глаза пустить – мол, и наш Альбрехт зверя бил. – Он качнул головой. – Удивил ты меня, парень. Каюсь, недооценил.

Юнец чуть склонил голову, но щёки его всё же тронул румянец.

– Скажи мне одно, – продолжил командор, и усмешка с его лица сошла, уступив место прежней тяжести. – Это наверняка сработает? Щит выдержит?

Альбрехт ответил не сразу – и тем понравился Адельберту ещё больше, потому что юнцы, не знающие сомнений, обыкновенно врут.

– Когда дело касается рун, господин лорд-командор, наверняка не скажет никто, – выговорил он твёрдо. – Мы не знаем, какова сила их контура под горой. Может, мой щит примет удар и устоит. А может, треснет и тогда нас всех развеет по проливу пеплом. Честно – не поручусь. – Он поднял глаза, и в них была холодная ясность. – Только выбора-то у нас нет. Чтоб развязать руки, надо принять удар, а чтоб принять удар, надо рискнуть. Иного пути я не вижу, да и никто за этим столом, сдаётся мне тоже.

Командор обвёл взглядом своих советников. Эрхард сидел, поджав губы и мрачно глядел перед собой. Полковник Лотар хмурился, видно переваривал сказанное. А вот Гесслер и Бранд, два старых морских пса, глядели на юнца с угрюмым воодушевлением.

Внутри Адельберта всё противилось. Тридцать лет командования конницей научили его не ставить тысячи жизней на чертёж, наспех выведенный вином на столе. Любая осечка с рунами грозила флоту полным уничтожением.

Но король оказал ему великую честь – доверил поход, от которого зависела его жизнь и судьба всей Альдории. А ни одно сражение, стоящее того, чтоб его помнили, ещё не было выиграно без риска. На суше или на воде – это оставалось неизменным. Кто хочет верную победу, тот пусть сидит дома и считает медяки, как магистр Эрхард.

Адельберт фон Грайфенхорст выпрямился во весь свой немалый рост, и плечи его заслонили качающийся свет лампы.

– Согласен, – коротко ответил он. – Строим амальгаму. Фон Зольден отвечает за чертёж. Бранд рассчитывает фигуру, Гесслер расставляет вымпелы. Лотар готовит людей к высадке сразу после удара. – Он упёрся костяшками в карту пролива. – Времени нет. Выполнять.

* * *

До полудня оставалось всё меньше времени. Я безостановочно гнал работу. Третий болт лежал на тряпице, и я покрывал его кромку льдом. Тонкая нить Инь ложилась ровно, пряча прослойку кварца под прозрачный панцирь. Запас в Нижнем Котле ополовинился, виски ломило от холода. Но поток прерывать было нельзя – малейшая трещина в корке приведёт к детонации снаряда в полёте.

За спиной у горна стучал молот Эйры.

Она вела четвёртый болт хорошо, но вдруг принялась командовать резко и отрывисто, в манере армейского десятника.

– Ниже. Ещё ниже бери, не по верху колоти. Поворот. Держи, держи угол, не уводи. Меха – тише, тебе сказано тише, не печь топим, великан

Ульф у наковальни послушно орудовал кувалдой, с готовностью ловя каждое её слово. В голосе Эйры звучала не злость, а тщательно скрываемое волнение. Она до смерти боялась испортить работу, о которой мечтала последние пять лет, и прятала свой страх за резкими командами. Я ничего не сказал. Поправлять её сейчас – значило отнять у неё этот болт, а я ей его отдал. Пусть кует, как чувствует.

Закончил последний сегмент, накрыл корку тряпицей. Затем вывел амальгаму и влил в неё Ци. Развернул «Зрение Творца» вдоль изделия и поймал системную строку.

[Пробойник Глубин. Образец №3. Качество: 98%. Совместимость контура: 97%. Запечатывание: стабильно.]

Девяносто восемь. Хороший вышел болт.