Текст книги "Системный Кузнец XIII (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Бросок.

И снова огромное усилие, чтобы вернуться на спину. Левиафан выбросил из себя столько Ци разом, что по чёрному небу на миг прошёл странный отблеск, фиолетовый. Лейв не дотянул до хребта, схватился за чешую обеими руками и повис.

– А-а-агх! – вырвалось у него.

Под ладонями ударило новым взрывом, чешуя завибрировала, и Лейв удержался с трудом, вжимаясь в стык брони всем телом.

– Держать! – заорал он сам себе, потому что больше ничего сделать не мог.

Только держаться, только досмотреть, что будет дальше. Наверх было не забраться. Надо ждать. Зверя трясло, нутро его ходило ходуном. Лейв повёл глазами в сторону и увидел, что пульсирующее свечение в боку растёт, ширится, доползло уже почти до него самого.

Уходить.

Этот взрыв, или чем оно станет, зацепит и его. Лейв прыгнул вправо, поток ветра тут же сшиб его с задуманной дуги.

– А-а! – он снова вцепился в чешую.

Наверх. Только наверх. Прыжок, ещё прыжок. Чешуя Левиафана горела под ним, переливаясь фиолетовым, ходила волнами. Лейв карабкался вверх, всё дрожало под стопами, и он погнал вдоль хребта от расползающегося пятна. Два болта за спиной, и в голове мелькнуло, что они уже не пригодятся.

Сзади ухнуло опять. Рёв Левиафана поднялся выше прежнего, и Лейв ощутил, как спина зверя кренится набок.

Бежать. Только бежать.

Три секунды, четыре, всё расплылось в сплошную смазь. Впереди мелькнул «Стриж». Прыжок. Ветер ударил в спину, и Лейв понял, что потоков под собой больше не чует совсем. «Стрижа» от ударной волны заваливало набок, и Лейв летел прямо на парус, выставив перед собой руки. Плечо его, колено врезались в мачту, парус он пробил собой насквозь, а дальше осознавать он уже ничего не успел.

Только падение.

Затем удар.

Глава 17

Работа шла тихо. Первая форма остыла, я обжал её начисто, вывел упор под конус, и теперь оставались только руны. Я склонился над телом болта, штихель в руке, свет от горна ложился на металл косыми полосами, а Эйра держала над заготовкой свой воздушный кокон, гоняя жар туда, куда я показывал подбородком, потому что руки у меня были заняты.

– Ниже держи, – сказал я, не поднимая головы. – Тут остыть должно, а тут греть.

Эйра свела ладони теснее, и тепло сместилось. Ульф сидел на корточках у стены, Пых свернулся у него на плече угольком. Великан следил за моими руками, приоткрыв рот, как всегда, когда я вырезал тонкое.

Я вёл первую борозду – «Рассечение Привязи», ту самую петлю с чертой, которую мы с Эйрой вытянули из фолианта Ферро. Штихель шёл ровно, зерно металла поддавалось, и я уже примерялся к углу для второго знака, когда снаружи, поверх городского гула и далёкого грохота у пролива, прошёл звук.

Я замер.

Штихель повис над бороздой. Эйра тоже подняла голову, кокон её дрогнул, жар пополз в сторону.

Звук шёл откуда-то с моря, размазанный расстоянием и ветром. В первое мгновение я принял его за баллисту или за очередной толчок горы. Потом он изменился, поднялся, надломился где-то в середине, и тут меня будто окатило холодной водой из бочки Гуннара.

Я слышал этот голос раньше, когда видел Левиафана лично, издали. Через через ту серную каверну – рёв, что резонировал под самой скалой. Только тогда в нём была ярость, а сейчас в этот вой намешана боль.

Я стоял с занесённым штихелем, слушал, и понимал, что кричит Левиафан. Кричит зверь, которому вспороли нутро, и кричит он так, как кричит существо, которое понимает, что с ним делают, что с ним будет, что это конец. Не воет как скотина под ножом мясника, а воет кто-то, кто соображает, помнит столетия и чувствует, как гаснет внутри огромная жизнь.

Значит, сработало. Значит, Лейв дошёл, метнул и попал. Болты мои легли куда надо.

Я должен был обрадоваться, ждал ведь этого, работал ради этого, не спал ради этого. А в груди вместо радости что-то стянулось в комок и дышать стало трудно.

Вой долго шёл, не смолкая, перекатываясь через город, и в нём слышалось что-то такое, отчего хотелось зажать уши и одновременно нельзя было, потому что это моя работа.

Выбора-то не было. Я это твёрдо знал каждой жилой. Зверь поднялся бы, и не мы, так его взяла бы Альдория, и всё равно вспороли бы, только ради умирающего короля. Кто-то должен был это сделать. Мы сделали первыми.

Я поднял глаза на Эйру.

Она глядела на меня через дрожащий жар, и в серых её глазах, подсвеченных снизу оранжевым, стояло ровно то же, что и во мне – понимание и печаль. Она тоже слышала, что в этом вое.

Мы молчали оба, а зверь кричал.

Потом вой пошёл на убыль – опустился, потерял высоту, дотянул до долгого и хриплого звука, будто выдох из огромной груди, который всё не кончался и не кончался, и оборвался.

Стало тихо. Осталась война у пролива, безразличная ко всему. Кто-то там ещё дрался и выполнял приказы.

Я положил штихель на верстак. Постоял, опустив руки.

– Рыбка, – сказал Ульф.

Я обернулся. Великан поднялся с корточек, Пых скатился с плеча ему на руку.

– Большая рыбка, – повторил Ульф совсем тихо, глядя в темноту за навесом. – Умерла.

По щекам у него текли слезы. Он поднял ладонь, стёр, размазал сажу, а слёзы шли снова, катились крупные, и с носа тоже текло. Он утирался рукой, и всё утереть не мог.

Я молчал. Слова не находились.

– Сработало, – сказала Эйра.

– Да, – ответил я.

Голос вышел чужой. Я попробовал улыбнуться, потому что радоваться-то надо было, и что-то с лицом сделал, а внутри осталась пустота.

– Сработало, – повторил я и отошёл от верстака. Сел на табурет у стены, упёрся локтями в колени. – Слышал я. Всё как надо сработало.

Эйра обошла горн. Подошла тихо, шагов её я почти не услышал, и положила руку мне на плечо осторожно, будто на что-то горячее.

– Здорово, – выговорил я. – Правда здорово. Получилось.

Радости в словах не было ни на грош. Я сам это слышал.

Эйра руку не убрала.

– Знаю, что ты чувствуешь, Кай, – сказала она негромко. – Вижу.

Я поднял на неё голову.

И вот тут до меня дошло по-настоящему, что я, собственно, делаю – кую железо, которым убивают. И убивают им не всегда тех, кто это заслужил – например, тварь, что пришла жрать людей. Иногда убивают вот такое – то, что кричит с болью и разумом.

– В этом крике, – сказал я, подбирая, – было столько… – Я запнулся. – Не знаю, как назвать. Души, что ли.

– Я слышала, – сказала Эйра. Присела на корточки рядом с табуретом, чтоб глаза вровень. – Оно умное было очень. – Она помолчала. – Может, и мудрее нас. Всех нас вместе взятых.

Я опустил голову, глядел себе под ноги, на утоптанную золу двора.

– Оно не заслужило этого.

Эйра не ответила.

А у меня в памяти повернулось что-то давнее, из другой жизни, которую я почти уже и не вспоминал. Люди, что когда-то тоже гнули спины над оружием. Хотели сделать самое сильное, какого свет не видел. Совершенное. И сделали. А от него после сгинули тысячи, что ни в чём не были виноваты – старики, бабы, дети, которые и не знали, за что их. Люди, которые создавали ту силу, тоже, поди, гордились работой, пока не увидели, что вышло.

Я втянул воздух глубоко, чтоб отпустило.

– Такая у нас работа, – сказала Эйра.

– Такая у нас работа, – повторил я за ней. – Куём оружие. За это нам слава и деньги. – Я потёр лицо ладонью. – Одним железом бьют тварей, которых и жалеть-то не о чем. А другим… другим достаётся вот это. То, что ни в чём не виновато. Просто зверь. Огромный, высокого ранга. Хотя я и сам толком не знаю, что оно значит – высокий ранг. Духовный Лорд.

Я замолчал, и всплыло вдруг совсем далёкое.

– Отец мой охотником был, – сказал я тише. – Дома, в Вересковом Оплоте. Большим охотником, вожаком. Арвальдом звали. Умер, когда я мальцом был совсем, едва его помню. – Я сглотнул. – А вот это помню. Рассказывал он про таких. Про Лордов. Говорил, зверь, который живёт долго, сотни зим, в месте, где сила густая, где Ци копится и копится – он не просто силу набирает. У него внутри жилы, по которым сила ходит, делаются всё тоньше, всё запутаннее, и чем их больше, чем они сложнее сплетены, тем больше у зверя ума. Тем больше в нём чего-то… человеческого. А может, и выше человеческого. Отец говорил, старый Лорд горы или реки помнит больше, чем целая деревня стариков, и понимает такое, чего нам и не понять.

Я поднял глаза.

– Так он мне говорил. Мальчишке. Я тогда думал – сказки.

Эйра слушала, не перебивая, постукивала большим пальцем по указательному.

– А с другой стороны, – я мотнул головой, – в каверне, у спящего этого, у Сольфара, было видение. Паутина какая-то. Жгуты через весь мир, а в узлах – эти Лорды. И над ними что-то сидело большое. Всеми ими вертело. – Я нахмурился, вспоминая тот холод. – И вот чего я не пойму до сих пор: добра оно нам хотело или наоборот? Своё что-то. Не могу сказать, что желало нам добра. Скорее уж наоборот, если по правде. Так что, может, и хорошо, что мы этот узел из паутины вырвали.

Я развёл руками.

– Не пойму, а паршиво всё равно. Только сейчас вот прочувствовал, что натворил. Пока не услышал – не думал.

– Ты жалеешь? – спросила Эйра.

Поглядел на неё и молчал.

– Нет, – сказал наконец. – Наверное, нет. Это моя работа. То, что я умею делать хорошо. И людей это спасёт, много людей. – Я перевёл дух. – Просто не думал об этом, пока крик не услышал.

Встал с табурета.

Ульф так и стоял у стены, тёр глаза кулаком. Слёзы уже не текли, но лицо было мокрое, и он всё водил по нему рукой, размазывая грязь, и глядел в пол.

Я подошёл к нему. Положил руку на плечо – высоко пришлось тянуться, как всегда.

– Эй, старина.

Он не поднял головы.

Я не убирал руку, стоял и ждал, пока он глянет на меня. Он глянул наконец исподлобья красными глазами.

– Мне тоже больно было это слышать, Ульф, – сказал я. – По-честному. Больно.

Он смотрел.

– Но это нужно было сделать. – Я сжал его плечо. – Если эту рыбку не убить, если бы она поднялась… и ее убили другие, тогда умерли бы люди. Тысячи. И дети умерли бы. Такие, как Брик. Помнишь Брика?

Ульф моргнул и кивнул медленно.

– Больно, – сказал я. – А деваться некуда. Такая жертва. Так наш мир устроен, дружище. Мы хорошее дело сделали. Просто у хорошего дела бывает оборотная сторона, тяжёлая. Вот она.

Ульф молчал, глядел на меня внимательно, шмыгал носом. Пых у него на руке пискнул тихонько, потёрся о великана боком, и Ульф прижал зверька к себе ладонью.

Долго молчал. Я уж думал, не дошло до него может?

Потом он заговорил тихо и с расстановкой, подбирая каждое слово, как всегда подбирал, когда думал о сложном.

– Рыбка, – сказал он. – Большая рыбка. Она отдала свой плавник, и хвост, и глаза. – Он запнулся, зашевелил губами. – Чтобы… чтобы…

Слова кончились. Он свёл брови, силясь.

– Чтобы дети жили, – договорил я за него негромко. – И были счастливы.

– Да, – Ульф закивал, ухватившись за это. – Чтобы дети жили и были счастливы. – Он снова замолчал, глядя на меня, а потом сказал вдруг совсем тихо: – Как когда Ульф режет рыбку из деревяшки. И отдаёт детям. Пьетро. Бьянке. И больше никогда её не видит. Отдал – и нету. – Он повёл плечом. – Так и тут. Почти так. Только… сложнее немножко.

У меня что-то дрогнуло в горле.

– Так, Ульф, – сказал я. – Ты хорошо сказал.

Он смотрел на меня ещё, будто проверял себя, потом кивнул.

– Понимаю, – сказал он. – Кажется, понимаю, Кай.

Помолчали ещё. Огонь потрескивал в горне, за стенами двора всё катился глухой шум боя, а над ним, ни с того ни с сего, снова забил сигнальный колокол Цитадели, который за этот день бил уже столько раз, что я перестал считать. Я стоял, слушал этот звон, и вдруг во мне поднялось желание подойти к тому, кто рядом.

Я повернулся.

Эйра глядела на меня. Стояла у горна, руки опустив, и смотрела так, что от этого взгляда, принимавшего меня целиком, вместе со всей моей пустотой, сделалось теплее в груди, где ещё минуту назад ныло.

Я подошёл к ней. Взял за за жилистую руку, в мелких белых шрамах ладонь, к которой привык за эти дни. Она опустила глаза вниз, на моё касание, и не отняла руки.

Шагнул ближе. Обнял её, и она уронила голову мне на грудь. Мы так стояли, и я слышал, как за стеной ухает что-то тяжёлое, чувствовал под ладонями, как она едва заметно дрожит.

– Спасибо, что ты рядом, Эйра, – сказал я тихо, ей в льняные волосы, пахнущие дымом и окалиной. – Знаешь… я давно хотел сказать, но всё не выходило как-то.

Она замерла. Дышать перестала почти.

– Что? – выговорила она совсем тихо, не поднимая головы.

Я чуть отстранился. Тронул пальцем её подбородок, повёл вверх, чтоб встретиться с ней глазами.

– Я люблю тебя, Эйра.

И замолчал. Глядел ей в серые, влажно дрожавшие в свете горна глаза.

Дыхание у неё шло редкое, я его почти не улавливал. Она сглотнула. Губы шевельнулись, а звука не было. Потом всё же выговорила совсем тихо, и видно было, что даётся ей это трудно не оттого, что неправда, а оттого, что она такого, наверное, никогда никому не говорила за всю свою жизнь.

– Я… – Она перевела дыхание. – Я тоже… люблю тебя, Кай.

Мы стояли, глядя друг другу в глаза, и тепло разливалось у меня в груди. Я почти телом чувствовал, как мой центр под грудиной сходится с её центром, и Ци наша будто перемешивалась, сливаясь в одно.

За спиной раздался низкий бас.

– Ульф тоже любит Кая и Эйру.

Довольный, радостный и детский по-настоящему, будто радуется малец, увидевший, что у взрослых, за которых он держится, всё хорошо. Я не выдержал и засмеялся, и Эйра засмеялась тоже, Ульф сзади загудел, вторя нам, прижимая к себе Пыха.

Вот так. От мёртвой рыбины к тому, ради чего, может, и стоит топтать эту землю.

– Работаем дальше? – спросил я, когда отсмеялись.

Эйра кивнула. Глаза у неё искрились, и я кивнул ей в ответ.

Тут я услышал много шагов разом, тяжёлых, идущих от арки.

Я обернулся.

Из-под навеса было видно, как во двор входят люди – несколько человек, крепкие, а впереди глава Гильдии Ядра, Вальмонте, кряжистый, с обветренным своим лицом в шрамах. Мы глядели на них, они на нас. Вальмонте держался сурово, а в полутьме глаза его поблёскивали.

Помолчали. Потом Вальмонте пошёл вперёд, ступил под навес, а остальные остались сзади, у арки. Он оглядел новую заготовку на верстаке, покосился на неоконченную борозду, перевёл взгляд на Эйру, на Ульфа, задержался на Пыхе, устроившемся у великана на руке.

Я молчал. Ждал, что дальше.

– Сработало, – сказал Вальмонте.

Голос его был ровный, а лицо начало ломаться.

– Чёрт возьми, парень. – Он качнул головой. – Ты это сделал.

И вдруг гаркнул торжественно уже, во весь голос:

– Сработало, северянин! Ха! Сработало!

Он шагнул ко мне и сгрёб в охапку, ударил ладонью по плечу крепко, так, что кости хрустнули.

– Держи своё золото, пацан. – Он полез за пазуху, вытянул тяжелый мешочек, и сунул мне в руки. – Заслужил.

– Мы заслужили, – сказал я, кивнув на Эйру и Ульфа. – Мы.

– А, – Вальмонте махнул рукой. – Хрен там разница. Ты, вы. – Он снова хлопнул меня по плечу. – Всё сработало! Зверь брюхом кверху, наши уже подошли, ядро из него тащат! – Он ткнул большим пальцем себе за спину, в сторону моря. – Ты спас чёртов остров, парень! А может быть и все Вольные города!

Глава 18

Я держал мешочек в руке, чувствуя, как оттягивает ладонь тяжесть, которой в прошлый мой аванс не было и близко.

Вальмонте отступил на шаг, глазами повёл по навесу и остановился на верстаке, где лежала недоделанная первая форма «Жала» с той единственной бороздой, которую я успел вывести до крика зверя.

– Для Цитадели, значит, куёшь уже, – сказал он, кивнув на заготовку. – Спящего усыплять.

– Начал, – ответил я.

Он хмыкнул в бороду, потёр пальцем шрам на щеке и снова ткнул подбородком в мешочек в моей руке.

– Ты сперва погляди, чего я тебе там отсыпал. Погляди-погляди. – Он говорил ворчливо, а в голосе сквозило что-то ещё, чего я не разобрал. – Помню я, парень, чего тебе Альдория совала. Двести золотых за один болт да лодку до материка. И помню, чего ты им ответил. Гильдия про это тоже помнит. Не в наших правилах на такое глаза закрывать.

Я взвесил мешочек на ладони.

Тяжёлый. Тяжелее, чем должно быть за оговоренные тридцать пять, что оставались от пятидесяти после аванса. Пальцами через ткань я чувствовал, что монет там куда больше положенного.

Эйра подошла ближе, встала у плеча, глядя на мою руку.

Я развязал шнурок, разжал горловину. Внутри тускло блеснуло золото, и его было много.

– Пересчитать? И так вижу, что больше чем надо – сказал я.

– Не больше, чем надо, – сказал Вальмонте. – Ровно столько, сколько эта работа стоила по-настоящему.

Я прошёл к верстаку и ссыпал монеты на доску. Они раскатились по столешнице, звякая, и несколько скатились к краю, я придержал их ладонью.

– Монетки! – Ульф подался вперёд от стены, Пых у него на руке вскинул голову на звон.

– Хочешь, сочту? – Эйра уже тянула руку к рассыпанному золоту. – Быстро выйдет.

– Сочти, – сказал я. Считать самому не хотелось.

Она принялась перебирать монеты, сдвигая их пальцем в стопки по десять, и делала это ловко. Вальмонте стоял, заложив руки за спину, и смотрел на меня, и я понял, что он ждёт, как у меня переменится лицо.

Я стоял спокойно.

А внутри крутились мысли, что вот оно наконец случилось по-настоящему. В прошлый раз, в Чёрном Замке, я выковал клинок, которым свалили Мать Глубин, и заслугу приписали фон Штейнам, а меня заперли под стражей, а после я бежал через тайный ход с чужим золотом в кармане и чужим именем на языке. Тогда меня оценили петлёй и подозрением. А сейчас на моём верстаке лежало то, что признавало сделанное открыто.

Эйра сдвинула последнюю стопку, выпрямилась и склонилась к уху.

– Сто, – шепнула она тихо, чтобы Вальмонте не слышал. – Тут сто золотых, Кай.

Я перевёл дыхание.

Сто. Да пятнадцать аванса, что уже лежали у меня. Сто пятнадцать за один заказ.

– Значит, сто пятнадцать всего за эту работу, – проговорил я вполголоса, больше себе, чем кому.

Сердце застучало чаще, и я ничего не мог с ним поделать. Я стоял перед грудой золота, которого хватило бы деревне в Пределе лет на десять-пятнадцать, и всё не мог уложить в голове, что это моё, что я сделался в одну ночь тем, кем не был ни разу за две прожитые жизни.

– Ну⁈ – не выдержал Вальмонте, и в скрипучем голосе прорвалась усмешка. – Доволен, кузнец? Или тебе всё мало, северянин?

Я не дал лицу дрогнуть.

Постоял ещё, глядя на монеты, потом подошёл к старику.

– Благодарю, – сказал я. И сказал это так, как редко что говорю – от самого сердца. – Чертовски приятно, мастер Вальмонте, когда работу оценивают вот так. По правде.

Он крякнул, будто я его смутил, отвёл зоркий взгляд в сторону горна.

– То-то, – буркнул он. – Считай это знаком. Гильдия с тобой работать хочет и дальше. Не обещаю, что всякий раз столько отсыплем, ты пойми. – Он поднял корявый палец. – Этот заказ был особый. Судьбоносный, чтоб его. От него зависели не только Великие Горны, а, может, и все Вольные города разом. Оттого и цена. Другие заказы будут проще и дешевле. Но знай одно, парень: ежели тебе работа понадобится – Гильдия Ядра в первых рядах встанет, чтоб её тебе дать. Уговор?

Я подумал.

– Хорошо, – сказал я. – Если буду там, где будет Гильдия – приду к вам первым. Такое не забывается.

Вальмонте вытянул руку в мозолях и старых рубцах. Я сжал её, и он тряхнул мою крепко.

– Вот и добро, – сказал он и, не отпуская сразу, шагнул ближе, понизив голос. – Ты мне вот чего скажи. Цитадель-то тебе чего посулила за второе железо? За то, чтоб Спящего усыпить.

– Цену не обговаривали, – ответил я. – Иль-Примо сказал – проси, что хочешь.

Вальмонте отпустил руку и цокнул языком, недовольно поведя головой.

– Не обговаривали, – повторил он. – Тьфу. Так дела не делаются, парень. Сколько работа стоит – всегда наперёд уговаривай, до последней монеты, покуда за молот не взялся. После уже поздно.

– В суматохе всё вышло, – сказал я, пожав плечом. – Война, зверь, толчки эти. Не до торга было.

Он помрачнел, потёр косу, свисавшую на грудь.

– Не до торга, – проворчал он. – Оно понятно. А ты всё одно с ними держи ухо востро. – Он мотнул головой куда-то вверх, в сторону Цитадели, чьи колокола только-только отбили новый набат. – Там разный народ сидит. Мастера, Совет, Искры эти. Иные тебя со свету сживут и не поморщатся, а ты и не поймёшь, откуда прилетело. Пообещать пообещают, а после найдут, как слово повернуть.

– Я заметил уже, – сказал я тихо.

Вальмонте глянул на меня искоса, будто прикидывая что-то.

– Ну коли заметил, – сказал он, – то и ладно. – Он помолчал, пожевал губами. – Иль-Примо, впрочем, слово держит. Старик крепкий, старой закалки. Коли обещал – сдержит, тут я за него поручусь. Только держится всё на нём одном. Пока он тут сидит – и порядок какой-никакой есть. А не станет старика – многое переменится на острове. И, помяни моё слово, не к лучшему.

Мы помолчали.

За стеной двора всё ещё катился глухой гул боя у пролива, ухало тяжёлое, и колокол Цитадели никак не унимался. Эйра стояла у верстака, положив ладонь на золото, будто караулила его, и слушала.

Вальмонте вздохнул, поднял голову.

– Ну, – сказал он, – не буду тебе больше глаза мозолить. Работай. Тебе твоё оружие ковать, а мне ещё с ядром возиться, его из туши тащат сейчас, дело долгое, грязное. – Он повернулся идти.

Дошёл до края навеса, а там задержался, положив руку на камень, и оглянулся.

– И вот ещё что, северянин. – Он говорил уже вполоборота, глядя куда-то в темноту двора. – Гильдия Ядра тебе не только тут открыта. У нас представительства во всех Вольных городах стоят – в Мариспорте, в Валь-Ардоре, где хочешь. Занесёт тебя куда – сыщи наш дом, там клык на цепи у дверей висит, не спутаешь. Скажешь – я, мол, северянин, что для Иль-Ферро железо ковал – и тебе дверь отопрут. Понял меня?

– Понял, – сказал я. – Спасибо, мастер.

Вальмонте кивнул и вышел к своим людям, ждавшим его во дворе.

Я стоял и смотрел ему вслед, пока широкая спина в кожаном колете и те двое, что ждали у арки, не растворились в дворах.

Странно было внутри у меня – поверх всего этого золота на верстаке и заслуженной наконец платы, поднималось что-то мутное, тревожное, чему я не мог найти причины. Будто кто-то тянул меня за рукав и шептал, что на этом бы и остановиться, что дальше, если браться за второе железо, за то, чем усыпить Спящего, всё может свернуть не туда, поехать криво, и после уже не выправишь.

Я потёр лицо ладонью, отгоняя это.

Откуда ему взяться, этому чувству? Оружие против Сольфара я уже придумал и начал ковать, первая борозда легла на теле болта, и бросить сейчас значило оставить Цитадели один-единственный путь – то, что предлагал Алекс, экстракт хвори, Скверну в нутро острова. Такого я допустить не мог. Тревога сидела под ложечкой и не желала уходить, и я понимал, откуда её ноги растут – это слова Вальмонте про Цитадель, про то, что там наверху сидит разный народ, что могут пообещать, а после повернуть слово так, что и не заметишь, как остался с носом или того хуже.

Память этого во мне ворочалась. Чёрный Замок, стража у дверей, награда, обернувшаяся клеткой.

Я не провидец. Не гадалка на бобах, чтоб нутром судьбу читать. Просто намешалось всё разом – вой зверя, война за стеной, эти горы золота, усталость. Оттого и муторно.

Отступать некуда, да и незачем. Работу надо доделать.

А деньги эти всё меняли. Огромные деньги, я и слова другого подобрать не мог. На острове мне оставаться незачем, это я знал твёрдо, тянуло дальше, за воду, может, в Мариспорт, может, ещё куда, в тот же Валь-Ардор с его менялами и виноградниками. После обдумаю, время будет.

– Кай.

Я обернулся. Эйра стояла у верстака, ладонь так и держала на золоте, и смотрела на меня.

– Поздравляю, – сказала она. – Я таких денег отродясь не видела. И не думала, что увижу.

– И я, – ответил ей.

Подошёл к ним, к верстаку, к золоту. Постоял, глядя на всё это.

Потом снова стал отсчитывать.

– Всё по-честному поделим, – сказал я, откладывая монеты столбиком. – Ты выковала один болт из четырёх. Стало быть, четверть твоя.

– Так нельзя. – Эйра шагнула ближе, и в голосе у неё прорезалось что-то резкое. – Ты их придумал, Кай. Чертёж твой, руны твои, весь замысел. Я железо под молот подставила, и всё. Четверть – это нечестно.

Я поднял на неё глаза.

Она говорила это всерьёз и я видел, что если сейчас разделю по-своему, отвалю ей четверть просто так, она может и обидеться по-настоящему, потому что для неё это дело чести, а честь на Гряде, видно, дороже золота ценят.

– Ладно, – сказал я. – Тогда так посчитаем. Положим, сама придумка оружия стоила тридцать пять золотых. Это моё, за голову. Остаётся восемьдесят. – Я подвинул отсчитанное. – От восьмидесяти четверть – двадцать. Твои двадцать золотых. За работу, которую ты сделала руками. Честно заработала.

Отсчитал ровно двадцать и придвинул к ней.

Эйра поглядела на эту стопку, и дыхание у неё пошло чаще, я видел, как поднимается грудь под рубахой, как она сглатывает.

Потом подставила обе ладони, сложив их лодочкой, и я ссыпал в них золото. Она свела руки, ощутила тяжесть, взвесила её, качнув ладонями вниз-вверх, и подняла на меня взгляд.

– Всё равно нечестно, – выговорила она тихо. – Ты мне их даёшь столько потому, что это я. Потому что я тебе… – Она осеклась. – А не потому, что заслужила.

– Ты мне дорога, – сказал я. – Это правда, тут не спорю. Но болт ты сковала сама, я рядом стоял и не подсказывал даже. Деньги твои. И они тебе нужны, Эйра. С ними ты жить будешь, не выживать. Захочешь – кузню откроешь, хоть две. Своё клеймо поставишь.

Она молчала, держа золото в горсти.

– Это твоё, – добавил я. – И больше я возражений слышать не хочу.

Она кивнула медленно, будто через силу.

Потом отошла к своей дорожной суме, что висела на гвозде у стены, распустила горловину и ссыпала монеты туда, придерживая.

– Спасибо, Кай, – сказала она, не оборачиваясь. – Это всё для меня меняет. Всё.

Я не ответил. Отвечать было нечего.

Пых прыгнул с руки Ульфа на верстак, прошёлся по доске, обнюхал оставшееся золото, ткнулся носом в крайнюю монету и пискнул требовательно.

– Ты даже не думай, усатый, – сказал я ему, придержав кучку ладонью и не сдержав улыбки. – Красть надумал? Знаю я вашу породу.

Зверёк фыркнул искрами, отскочил и уселся, обвив себя коротким светящимся хвостом.

Я отсчитал ещё пять золотых, собрал их в кулак и подошёл к Ульфу.

Протянул ему.

– Держи, старина.

Ульф глянул на монеты в моей ладони, потом на меня, приоткрыв рот.

– Ты мне больше, чем молотобоец, – сказал я. – Сам знаешь. Возьми. Захочешь однажды пойти своей дорогой – этих денег тебе хватит. Дом поставишь или мастерскую плотницкую заведёшь, будешь дерево резать, обереги свои делать. И обереги у тебя лучше всех выходить будут, потому что ты в них что-то вкладываешь, я это в твоих рыбках чую. Хорошее что-то. Такое, что от тёмного заслонить может.

Ульф смотрел на золото.

– Мне монетки? – Он поднял на меня глаза.

– Тебе, Ульф. Тебе.

Он свёл брови, и лицо у него сделалось непонимающее и тяжёлое.

– Ульф без Кая не хочет, – сказал он. – Где Кай, там и Ульф. – Он мотнул большой головой. – А рыбки – они просто рыбки. Ульф их где хочешь наделать может. Для чего этого монетки?

– Возьми, – сказал я. – На всякий случай.

И вот тут, выговорив это, я вдруг почувствовал под словами что-то, чего сам от себя не ждал. Потому что я не знал, что со мной может статься. В этом мире случается всякое, и с кем угодно, и когда угодно, и никого от этого не уберечь – ни зверя высшего ранга под водой, ни барона в его каменном замке, ни кузнеца, что кует железо на пределе. Пусть будут у Ульфа эти пять монет на всякий случай.

Ульф, видно, уловил эту перемену в моём голосе. Он поднял голову, и лицо его помрачнело, губы дрогнули.

Помолчал.

Потом кивнул медленно, и протянул ладонь. Я ссыпал ему золото, он зажал монеты в кулаке, поглядел на них ещё раз и сунул в карман штанов, пропихнув пальцем до самого дна.

– На всякий случай Ульф возьмёт, – сказал он тихо. – На всякий случай.

– Ладно, – сказал я и провёл ладонью по краю верстака, сгребая оставшееся золото ближе. – Одна плата есть. Давайте второе железо делать. А там поглядим, как ляжет.

Я ссыпал оставшиеся монеты в свой карманный мешок, придерживая его снизу, чтобы шов не разошёлся под тяжестью – семьдесят пять золотых, и с тем, что уже было у меня прежде, выходило под девяносто с лишком. Мешок оттягивал руку, и я сунул его глубоко за пазуху, под рубаху. При себе держать буду, пока не осмотрюсь. Так спокойнее.

Потом подошёл к работе.

Первый из двух болтов лежал на верстаке, обжатый начисто, с выведенным упором под конус, и та единственная борозда, «Рассечение Привязи», которую я начал перед криком зверя, темнела на теле снаряда ровной петлёй с чертой. Склонился, повёл пальцем вдоль неё, проверяя глубину. Осталось немного – второй знак, изолятор, основной контур за пояском.

– Дальше я сам доделаю, – сказал я, не разгибаясь. – Тут тонкое пошло – руны. А ты начинай форму под второй болт. Ты уже всё видела, справишься.

Эйра шагнула к горну, тронула клещами остывшую болванку дикого железа, что мы отложили загодя.

– Опять хуже сделаю, – сказала она тихо, глядя на металл.

– Сделаешь как сделаешь. – Я выпрямился, размял пальцы. – Ты свои ошибки теперь знаешь. Перегрев по краю, асимметрию. Знаешь – значит, можешь не повторить. Вот и не повторяй.

Она помолчала, покатала болванку в клещах, потом кивнула, и в плечах у неё прибавилось твёрдости.

– Ульф, – сказала она уже ровнее. – Меха разгоняй потихоньку, до вишнёвого мне надо, не выше пока.

Великан сунул Пыха на балку над горном, поплевал на ладони и взялся за рычаг. Мехи засопели, нагоняя воздух в угли. Я отошёл к дальнему концу верстака, где свет от горна ложился ровнее, разложил штихель и зубило, поднёс болт к глазам и вернулся к борозде.

Так оно и закрутилось снова. Я вёл руны, всякий раз перепроверяя угол резца, Эйра держала над второй заготовкой свой воздушный кокон, гоняя жар туда, где ему нужно быть, Ульф качал меха, а Пых сидел наверху и следил за искрами, вздрагивая хвостом.

Работа шла хорошо.

* * *

Адельберт фон Грайфенхорст стоял на полубаке «Длани Короля» и смотрел в темноту, где на воде дрались.

У горловины пролива горели огни, метались тени по палубам, свистели в чёрном воздухе арбалетные болты, и время от времени вспыхивало короткое белое пламя, когда сходились практики. Ветер доносил обрывки криков, лязг, треск ломающегося дерева. Флагман держался в отдалении, за спинами своих, и командор чувствовал под сапогами тошнотворную качку, которую ненавидел всеми жилами тридцать лет.

Рядом, придерживаясь за леер, стоял Альбрехт фон Зольден, молодой рунознавец, чей голос ещё не огрубел от команд.

– Не пускают, лорд-командор, – говорил он, вглядываясь в свалку. – Те четыре корабля, что прошли краем с правого крыла, их перехватили и вяжут боем. Держатся слаженно. Признаться, я не ждал от них такой стойкости. У них ведь не воины на палубах – кузнецы да гвардия. Практиков немного, но крепкие. И, видимо, охотники еще наемные.