Текст книги "Системный Кузнец XIII (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Эйра склонилась над моими каракулями. Стукнула большим пальцем по указательному.

– Вместе – лемех на наковальне, – договорила.

– Во-во. Оно самое.

Она глянула на меня снизу вверх. В серых глазах что-то промелькнуло. Вроде как одобрила. А может, удивилась, что я её задумку не отмахнул в сторону, а подхватил и до ума довёл.

Взялись.

Болванку выбирал не просто. Переворошил то, что валялось в углу – мешок с диким каменным железом да другой, с железом высшей пробы. Дикое потяжелее, поплотнее, для упора в самый раз, но капризное, без флюса с ним намаешься. Взял дикое. Этому болту нужна тяжесть в пояске – его ж не вдаль метать, а в упор вгонять, так что пусть будет оно.

– Это? – Эйра вскинула бровь, оглядывая тёмную болванку.

– Это. Готовь пепельный флюс. Возни с ним больше, но без него порода расползётся.

Сунул болванку в горн. Эйра свела над ней ладони и воздух вокруг железа задрожал, потёк маревом. Жар не расходился по всему горну, как обыкновенно бывает, а сбивался вокруг заготовки тугим коконом. Болванка взялась вишнёвым, после оранжевым. Очень полезный в работе навык!

Я косился на это краем глаза и не мог насмотреться. Вот так запеленать металл воздухом, как одеялом, чтоб с краёв не остывал!

Развернул перед собой сетку Системы.

[Заготовка: дикое каменное железо. Чистота 81%. Неоднородность структуры – высокая. Рекомендация: пепельный флюс перед проковкой, иначе раскол по жиле при осадке.]

Так и есть. Кивнул сам себе, зачерпнул флюса на кончик ножа, бросил на раскалённый металл. Зашипело, выгорело синим. Запах пошёл горький, с серой пополам.

Вытащил болванку на наковальню.

– Ульф. По моей руке.

Великан перехватил кувалду поудобнее, расставил ноги. Я ткнул клещами, легонько кивнул, и кувалда ухнула вниз. Раз. Болванка села, пошла шире. Я повернул, снова показал. Снова удар. Мы били тело будущего болта, гнали металл от середины к концам, оставляя в середине утолщение – будущий поясок.

Дело шло. Но дикое железо есть дикое. На третьем десятке ударов по краю утолщения поползла волосяная трещина – Система высветила её раньше, чем глаз бы поймал.

[Микротрещина. Развитие по жиле. Через 4–6 ударов – раскол пояска.]

– Стой! – Я вскинул руку. Кувалда замерла в верхней точке.

Эйра вскинулась:

– Что?

– Жила пошла. Тут. – Я ткнул клещами, хотя сама трещина была ещё не видна. – Если сейчас бить дальше – поясок лопнет.

– Где? Не вижу я ничего.

– Чутье у меня. Доверься. – Растолковывать было некогда, да и незачем. – Грей мне вот тут, отдельно. Жарче давай. Надо проварить, жилу заварить, пока не разбежалась.

Эйра переспрашивать не стала. Сдвинула кокон, согнала весь жар в одну точку – куда я показал. Металл там полыхнул ярче, добела почти. Я лёг левой ладонью поверх клещей, потянул из Нижнего Котла и погнал Огненную Ци в кромку. Чтоб зерно металла поплыло, сошлось краями и затянуло намечавшийся надрыв. Внутренний Горн отозвался низким гулом, в висках застучало.

[Проварка. Жила затягивается. Структура в зоне – 71%… 78%… 84%.]

Пошло. Трещинка-намёк растаяла, металл сросся.

– Теперь флюса. Самую малость. – Я отнял руку, переводя дух, а Эйра уже совала мне нож с порошком, команды не дожидаясь. Умница.

Бросил, зашипело. И опять – Ульфу кивок, кувалда вниз.

За стенами так грохнуло, что с навеса труха посыпалась. Земля под наковальней вздрогнула. Пых на стропилах тревожно пискнул, рассыпав сноп искр. Ульф задрал голову.

– Бей, Ульф. – Я от заготовки не оторвался. – Не слушай. Гора сама по себе, мы сами по себе.

Великан выдохнул и саданул ровно туда, куда я хотел.

Мы так ушли в работу, что весь свет отвалился куда-то за край. Грохот, рога, чужой флот – всё осталось за стенами двора, а тут лишь горн, наковальня, оранжевый ком железа да три пары рук, что ходили как одна. Эйра гнала жар воздухом. Я держал форму и Ци. Ульф бил. Удар, поворот, ещё удар. Эйра подхватывала остывающий край раньше, чем я успевал понять, что он остывает. Я тянул из Котла, заваривал шов, и снова под молот.

Конус под пояском дался не сразу – дважды пришлось угол править, Система говорила, что скос крут и кромка стянет всю тяжесть в одну точку. Я сбавлял угол и гнал Магму под основание. На третий раз сетка наконец мигнула:

[Геометрия упора – в допуске. Сердцевина уплотнена. Расчётная стойкость пояска – удовлетворительно.]

Я разогнулся. Пот заливал лицо, рубаха на лопатках присохла. Ульф отдувался, навалившись на кувалду. Эйра отвела со лба прилипшую прядь, размазав по коже чёрную полосу, и не сводила глаз с болванки на наковальне.

Перед нами лежала первая форма. Болтом её ещё не назовёшь – заготовка корявая, тёмно-вишнёвая, ещё дышащая жаром. Но уже с телом, с клином-наконечником и пузатым скошенным пояском под ним.

– Есть, – выдохнул я. – Начальная форма готова.

Глава 15

Лаз сужался, и Брок полз на локтях, волоча за собой обмякшее тело пепельного, которое цеплялось плечами за выступы и оттого шло тяжелее любого мешка с рудой, какие он таскал в молодости на спор.

Торн опять отключился. Голова его моталась по камню, а из горла лез тихий хрип. Брок напевал песню, чтоб не терять боевого духа, так он делал всегда, когда было совсем туго.

– … Где ляжет зверь, там встанет вьюга, и сгинет тропка за предел… Тьфу ты, – выдохнул Брок, упираясь сапогом в породу и подтягивая ноющее тело напарника ещё немного на себя. – Я и сам уже на хреновом пределе, пепельный. Лежишь тут, понимаешь, без памяти, а я тяни.

Он замер, привалившись щекой к тёплому камню.

Обрубок Торновой руки он перетянул ремнём ещё у выхода из каверны, и кровь спеклась под коркой тёмной Ци, которой плеснуло в парня при взрыве. Эта же Ци, видать, и держала пепельного на свете, потому что обычный человек с такой раной давно бы остыл.

Брок и сам обгорел. Левый бок куртки спёкся в твёрдую коросту, прилипшую к коже, и каждое движение тянуло за собой эту коросту, отчего по рёбрам шла мелкая резь. После того, как Брок саданул по якорной руне и амальгама разлетелась, его подбросило и протащило через всю каверну, а потом обвалило половину сводов, и проходы, которые он помнил, завалило один за другим. Он сунулся в один – глухо. В другой – камень. В третий полез наугад, и вот ползёт по нему уже невесть сколько, и не понимает теперь, ведёт этот лаз наверх или в утробу горы.

Серой било отовсюду – из трещин в полу, из щелей в своде, жёлтой взвесью, оседавшей на губах горьким привкусом.

Дыхание не восстанавливалось. Грудь ходила, а толку с того было мало, и в голову уже полезла поганая мысль – что в этой кишке он и подохнет, седой дурак, который полез в гору за чужой бедой.

Брок усмехнулся в усы.

Подохнуть. Сразу после того, как взял девятую.

– Да хрена с два, – прорычал он и налёг с новой силой, и тело Торна сдвинулось, скрипнув по камню.

Серы становилось гуще, и Брок, не останавливая хода, выпустил Ци под кожу, окутал себя огненным коконом. Жёлтая взвесь вокруг лица зашипела, отступая от жара. Сделалось легче дышать. Он прислушался к тому, как сила идёт по жилам – полнее, ровнее, чем неделю назад, гудит в Нижнем Котле даже сейчас, на сухом остатке.

– А силушки-то прибавилось, – пробормотал он. – Гляди-ка.

Говорил он, понятное дело, не Торну, а тому, с кем до сих пор разговаривал, пока никто не видит и не слышит.

– Ну что, Йорн, – выдохнул Брок, переваливая напарника через горбатый выступ. – Не ждал ведь, признайся. Думал, усатый твой пьянчуга так и сдохнет на седьмой, у бочки, под лавкой. А он вон – девятую взял, старый чёрт. Ты-то, поди, на том свете крякнул от удивления.

Камень держал его, и Брок держал камень, и так он тянул себя вверх.

– Я ведь теперь, Одноглазый, может, и сам бы ту Мать завалил, кабы тогда силёнок таких имел. Скакал бы по тварям к ядру, как ты скакал, и помер бы красиво, чтоб бабы выли да песни складывали. – Он перевёл дух, упёршись лбом в породу. – А мне вон чего судьбина выкатила. Ублюдка этого пепельного тащить по норе. Геройство, мать его.

Лаз пошёл круче, и Брок остановился совсем.

Сил не было. Ци не было – кокон погас сам собой, и серная вонь снова налезла на лицо. Котёл пустой. Руки тряслись, и он смотрел на разбитые костяшки, и не узнавал.

– Ну ничего, – сказал он тихо. – Ничего. Повоюем ещё. Есть еще кого на этом свете прибить, чтоб и про меня сложили, как про тебя, одноглазая твоя рожа…

Он осёкся.

– Прости. Прости, Йорн. Это я так, по-братски.

Брок кое-как извернулся в тесноте и поглядел вперёд, туда, куда тянул всё это время. Свод там опускался, стены сходились, и проход скукоживался в щель, в которую и кошка прошла бы с трудом.

Ползти было некуда.

– Конец, похоже, – выговорил Брок совсем уже тихо. – Конец.

Он опустил голову.

– Свидимся, выходит. Коли сила наша опосля куда-то нас уводит, к предкам там или куда она всех нас тащит.

Брок лёг щекой на камень, рукой поверх неподвижного Торна. Сера садилась на ресницы.

Что-то шевельнулось под ладонью.

Брок вскинул голову. Торн смотрел на него – глаза открыты, серебристо-серые, мутные, но живые.

– Пепельный, – хрипнул Брок. – Ты опять очухался, что ли? Крепкий же ты, паршивец, я гляжу. Тебя убивать – и то намаешься.

Торн смотрел, и на лице у него лица не было. Брок знал, отчего. Парень уже дважды просил бросить его в завалах, сипел еле слышно, чтоб седой не возился, шёл налегке, спасался сам. И понятно было, из-за чего просит. Руки нет. А с одной рукой у наковальни не встанешь, и весь смысл, какой у пепельного был, видать, вытек вместе с кровью в спёкшийся ремень на обрубке.

Брок снова ухватил его покрепче.

– Ничего, ничего, – забормотал он, перехватывая поудобнее. – Сейчас выберемся, слышь? Сейчас.

– Нет там… – Торн дышал со свистом. – Выхода нет. Чую. Порода глухая.

Брок замер.

На секунду стало тревожно по-настоящему, до холода в животе. Кротовье чутьё у пепельного крепкое, это он знал по рассказам Кая.

Он тут же стряхнул с себя это.

– Все ошибаются, – буркнул он, отпуская Торна и разворачиваясь. – Даже такие кроты, как ты, парень. Бывает.

Назад ходу не было. Брок повёл ладонью по стене, по своду, надавливая, простукивая костяшками. Рудокопом он сроду не был, кайло в руках держал разве что по молодости, на каторге, два года, которые лучше не вспоминать. Но рука кое-что помнила.

– Тут рыхлая, – сказал он сам себе, нащупав участок, где порода поддавалась под нажимом, крошилась песком. – Ага. Тут.

Он собрал в кулак последнее, что нашлось в пустом Котле, плеснул на костяшки огнём и ударил.

Камень охнул, посыпался.

– Давай, сволочь.

Второй удар. Кожа на кулаке лопнула, и Брок этого не заметил.

– Можешь не… – засипел Торн за спиной. – Не выйдет. Нет там ничего…

Он закашлялся, не договорив, и кашель его был сухой.

Брок ударил третий раз и остановился. Лежал в тесноте, опустив разбитую руку, и слушал собственное дыхание, которое не желало выравниваться. За рыхлым слоем шла глухая, мёртвая твердь. Он это уже чуял. Пальцами чуял и тем местом под ложечкой, которое у старого охотника редко врёт.

Всё.

Не выбраться им отсюда.

Брок медленно сполз на бок и лёг.

Молчали оба. Сера сыпалась с потолка тихо, как снег в Пределе зимой.

– Слышь, пацан, – сказал Брок в темноту.

Торн не ответил. Брок его и не видел отсюда, только чувствовал.

– Думал ты когда, что вот так помрёшь? – спросил Брок. – В норе, под горой, серой надышавшись? Скажи по совести.

Торн молчал.

– А я вот не думал, – сказал Брок, и говорил он теперь медленно совсем. – Я думал, меня в лесу где-нибудь приберут. Тварь какая-нить, по старости, когда нога подведёт. Ну или, край, на море. Раз уж к рыбьей этой гильдии прибился, к охотникам, что всё больше по воде промышляют. Вот думал – захлебнусь когда-нибудь в солёной, и ладно. А оно вон как, видишь? До самого конца, выходит, не угадаешь. Не перестаёшь дивиться.

Он повернул голову. Торн лежал с открытыми глазами и смотрел в одну точку на своде, не моргая.

– Чего молчишь-то? – Брок пихнул его ногой легонько. – Давай хоть потолкуем напоследок. Вдвоём помирать веселее.

Торн молчал.

Брок ждал.

И тогда пепельный шевельнул губами, силясь что-то сказать, и видно было, что слова даются ему тяжело.

– Ну? – подтолкнул Брок. – Чего там у тебя?

– Я… – Торн остановился. Сглотнул со свистом. – Я думал… что мне всё скучно. Что не нужно мне ничего. Думал, понятно мне всё в этом мире… А теперь…

Он стиснул губы, зубы у него скрипнули, и видно было, как трудно ему это всё выговаривать.

Брок не отвечал.

Он понимал его до самого донышка, оттого что сам через это прошёл не раз и видел не раз, как у людей перед самым краем глаза вдруг распахиваются и они начинают глядеть на прожитое иначе, будто впервые.

Потому что пожить хочется.

Так оно и бывает.

Лежали так – Брок не считал, долго ли. Гора над ними не унималась. Толчки шли один за другим, глухие, и с каждым с потолка ссыпалась струйка серной пыли, и где-то в глубине, за мёртвой твердью, ухало что-то большое, ворочалось во сне или уже не во сне.

Торн молчал. Брок лежал на боку, смотрел в полутьму перед собой, в ту щель, куда не пройти, и сам не заметил, как губы зашевелились.

– И куёт кузнец, и поёт металл, и встаёт заря над горой…

Замолчал. Кашлянул.

– Тьфу. Гляди-ка, чего в башку лезет.

Торн не отозвался, и Брок повернул к нему голову, хотя в темноте видел разве что блеск открытых глаз.

– Это я про пацана нашего, – пояснил Брок, будто кто спрашивал. – Про Кая. Сам не знаю, чего вдруг про него запелось. Думаю себе – как он там, чёрт лохматый. Сковал своё железо или нет ещё. Дотянул до срока или гора его раньше нас всех приберёт. Интересно вдруг стало. – Он помолчал, сглатывая горечь с губ. – Песенку-то я сам про него сложил давно ещё. Только ему не пел – ни к чему. Засмущается, да и зазнается, чего доброго.

Он снова замурлыкал, тихо и нескладно:

– Бьёт молот в лад, поёт металл, что в горне жило – не остыло.

А кто железо презирал – тех то железо схоронило…

Закашлялся, не дотянув, грудь свело, и пришлось переждать, пока отпустит.

– Вот так примерно, – выдохнул он. – Дальше не сложилось.

Сера сыпалась. Толчок прошёл по скале, и под спиной что-то крякнуло.

– Тебе небось обидно, – сказал Брок, отдышавшись. – Я тут про чужого пою, а ты рядом подыхаешь. Давай и про тебя сложу, а? Только расскажи о себе чего. Я ведь про тебя, пепельный, ни шиша толком не знаю. Кувалда да молчанка.

Торн долго не отвечал, потом сипнул:

– Нечего про меня петь.

Брок вздохнул тяжёло, с присвистом из спалённой груди. Совсем парень руки опустил. Оно и понятно – кисти нет, гора заперла, серой травит. С таким раскладом и у крепкого внутри всё гаснет.

– А я всё одно спою, – сказал Брок упрямо. – Каждый человек песни стоит, хоть какой. А ты, пацан, не промах, я погляжу. Одержимый был, тварь чужую в себе таскал, а всё ж за каждый камень цепляешься. Я ведь за тобой сюда полез, дурак седой. Стало быть, и сдохнем тут на пару. А раз так – споём.

Он откашлялся, набрал серного воздуха в обожжённую грудь и затянул, перевирая мотив старой охотничьей:

– Шёл во тьме пепельный, не просил огня,

Был он духом крепче, чем старикашка я.

Руку гора вырвала – да не вырвала корень,

Будет его молот ещё с небом спорить…

Брок перевёл дух.

– И куда его Ци поведёт – кто бы знал,

Только чтоб наш крот Кая перековал.

Сыщет он долю, сыщет он дом,

А помирать нам рано – сдюжим вдвоём…

Он засмеялся, хрипло, и смех перешёл в кашель.

– Вот тебе и песня. Складно вышло, а?

Торн молчал, а потом окликнул:

– Брок?

Седой повернулся. В темноте глаза у пепельного светились серебром, как угольки под золой.

– Прав ты, – выговорил Торн со свистом. – Кроты тоже… ошибаются. Я ошибся. Назад. – Он сглотнул, силясь набрать воздуха. – Сзади есть рыхлая порода. Проползти назад… метров пятьдесят, может, шестьдесят. И там справа, понизу. Под выступом. Глухой камень тонкий идёт, а за ним пустота. Чую.

Брок нахмурился, приподнялся на локте.

– Не врёшь, пацан? Так прямо и чуешь сквозь камень? И на таком-то расстоянии⁈

Торн дышал тяжело, и в этом дыхании впервые за долгое время будто шевельнулось что-то живое.

– А то. Я ведь из Глубоких Руд. Нас мальцами в темень спускают на три месяца. Кто породу не услышит – тот наверх не вернётся. Я слышу.

– Назад-то доползёшь? – Брок уже подбирался к нему, цеплялся за обмякшее плечо. – С одной клешнёй, по этой кишке. Сможешь? Мне ведь тут назад не провернуться и тебя тянуть не выйдет.

Торн молчал, набирая силы. Потом сказал совсем тихо:

– Смогу. Чтоб ещё пожить – смогу.

Брок ожил. Хлопнул бы пепельного по спине, кабы смог дотянуться.

– Ну так ползи, кротовья твоя душа! – рыкнул он, и в голос вернулась прежняя напористость. – Ползи, а я ту стену обрушу, хоть лбом её прошибу! Поживёшь ещё, слышь? Поживёшь!

Торн кивнул. Еле заметно и упираясь здоровой рукой и обрубком, поволок себя назад, в темноту, по которой только что ползли сюда.

Глава 16

Ветер шёл с северо-запада, ровный, плотный, и Лейв ощущал его на лице, чувствуя кожей каждое изменение в потоке. Палуба под ногами ходила, лёгкий шлюп, посаженный в воду едва ли по ватерлинию, подбрасывало на встречной волне, и от этого подбрасывания человек послабее давно бы согнулся у борта. Лейв стоял прямо, опустив руки вдоль тела, волосы, стянутые шнурком, не трепало – воздух вокруг него лежал смирно, послушный и придавленный волей практика.

Шлюп назывался «Стриж». Команда подобрала имя сама, ещё до того, как Гильдия сняла с корабля всё лишнее, оставив голый корпус с одной мачтой да косым парусом, и теперь корабль оправдывал прозвище, скользя по проливу впереди всего флота налегке, без брони и баллист.

Позади, далеко за кормой, гремело.

Лейв слышал это через толщу ветра, который сам же и держал чистым около себя. Там у пролива стояла заслонка – два десятка вымпелов Иль-Ферро, сцепившихся с куда большим числом альдорийских кораблей, и командор Дзанетти, чей флагман держался в середине этой свалки, делал единственное, ради чего флот вообще вышел в воду этой ночью – не пускал чужие корабли дальше, к месту, где поднимался зверь.

– Идёт, – сказал слухач.

Старик сидел на корточках у мачты, прижав ладонь к палубе. Пьетро слушал воду ладонью.

– Знаю, – отозвался Лейв тихо.

Он чуял Левиафана сам. Плотность под водой росла, давила снизу на киль, и это давление он ощущал тем же чутьём, каким различал струю ветра – огромная и медленная масса Ци поднималась из глубины, и от неё расходилась по проливу низкая дрожь.

Впереди мчал второй корабль. Этот шёл ещё легче «Стрижа», совсем уж скорлупка, и на корме его двое алхимиков Гильдии раз за разом вышвыривали за борт глиняные шары, которые лопались в воде, выбрасывая облако той самой смеси, над которой колдовали в Цитадели последние сутки. Облако расходилось в толще воды плотным пятном нарочито громкой Ци, и зверь, поднимавшийся снизу растерянным и не понимающим, отчего вокруг него рвётся привычный покой, шёл на это пятно как на соперника, забредшего в его воды.

Приманка делала свою работу. Корабль-наживка плясал на волнах над зверем, в самом гиблом месте, которое только можно выбрать, и команда его знала, на что подписалась, выходя.

– Меж ними должен встать, – пробормотал слухач, не открывая глаз. – Промеж двух, аккурат посерёдке.

Лейв кивнул, понимая.

Замысел держался на простом расчёте: зверь вынырнет в коридоре между наживкой и «Стрижом», ослеплённый, ткнувшийся мордой в фальшивого врага, и в этот короткий миг, пока он будет соображать, его обнажённый бок окажется на расстоянии броска. Дальше работа Лейва.

Вода впереди начала расходиться.

Сперва это была долгая горба на поверхности, отчего волны разбежались по сторонам гребнями и «Стриж» резко повело, подкинуло носом так, что у мачты крякнуло, и слухач упёрся обеими руками в палубу, чтоб не покатиться к борту.

– Сейчас, – выдохнул Пьетро. – Господин Лейв, сейчас он…

– Тихо, – сказал Лейв, и старик смолк.

К нему по палубе, цепляясь за натянутый леер, добрался сигнальщик – молодой ещё парень, которого выворачивало последние полчаса, и теперь он держался за канат и говорил, давясь ветром:

– С кормы передают… Четыре чужих прорвались краем, обошли заслонку с правого крыла. Идут сюда. – Парень сглотнул. – Скорость у них малая, гружёные. Командор отрядил наперехват – должны срезать прежде, чем доберутся.

– Пусть срезают, – ответил Лейв, не оборачиваясь и не сводя глаз с расходящейся воды.

Он прикинул в уме. Вынырнуть, поразить зверя, дождаться, пока тот осядет – это половина дела, и половина лёгкая. Дальше начиналось долгое и грязное: на борту «Стрижа» лежали в ящиках длинные крючья, костяные пилы, цепи с воротом и две дюжины приспособлений, в которых Лейв не разбирался, а команда мясников из Сухого Дока разбиралась хорошо, и им предстояло вскрыть тушу, дойти до сердца, вырезать ядро и поднять его на палубу, не дав ему уйти на дно вместе с оседающим телом. Часы. На это нужны были часы, которых им не давали ни четыре прорвавшихся корабля, ни весь альдорийский флот за горловиной.

– Времени надо много, – проговорил он тихо, для себя. – Чтоб взять и вынуть.

И в этом был весь смысл сегодняшней ночи. Ядро Левиафана в трюме Иль-Ферро меняло всё. С ним в руках Гильдия получала то, ради чего Корона погнала через море сорок вымпелов, и держала это над водой, готовая утопить, расколоть, обратить в прах одним движением. Под такой угрозой даже Дзанетти со своей жидкой заслонкой получал право сесть за стол и говорить с командором чужого флота на равных.

Главное, чтоб сработало железо северянина.

Лейв опустил взгляд на болт, который держал в правой руке.

Тяжёлый, с укороченным телом и трёхгранным остриём. Лейв чувствовал, как по рунному пояску идёт тихое биение – Ци, запертая внутри ледяной коркой, ждала своего часа и не рвалась наружу. Он провёл большим пальцем вдоль кольцевой руны – той, что кузнец добавил последней, под его бросок, и почувствовал, как поток под пальцем стянулся, выровнялся, ложась по оси.

Хитрая работа.

Он не метнул ещё ни одного из этих болтов, и ему не нужно было метать, чтоб понять цену. Северянин, которого пять лет назад заказали ему мёртвым и которого он не сумел тогда сыскать, знал своё ремесло.

Вода впереди вздулась горбом в последний раз, и тогда заорали разом.

– Поднимается! – крикнул кто-то с носа, и почти в тот же миг слухач вскинул свободную руку, не отрывая ладони от палубы, и прохрипел то же самое, только себе под нос.

– Близко! – выдохнул Пьетро, голос его сорвался. – Господин Лейв, слишком близко он, прямо под нами почти…

– Сбавляй ход! – рявкнул капитан с кормы, перекрывая ветер, и матросы кинулись к парусу, отпуская шкот, заваливая косое полотно набок, чтобы выбить из него тягу.

Лейв стоял и понимал, чем это пахнет.

Зверь, поднимавшийся под килем, мог разнести «Стрижа» одним движением спины, и сам Лейв уцелел бы в любом случае – прыгнул бы заранее, лёг бы на ветер и ушёл от падающей воды, выплыв потом, а вот корабль уцелеть был обязан. В трюме «Стрижа» лежало всё то, чем команда Сухого Дока станет вскрывать тушу и доставать ядро и без этого железа вся ночь шла псу под хвост, сколько бы болтов он ни всадил зверю в бок.

«Стриж» дёрнулся, теряя ход.

Вода впереди поднялась холмом, потом холм пошёл вверх, превращаясь в гору, и эта гора росла из моря, расталкивая воду в стороны валами. Шлюп успел сбросить скорость ровно настолько, чтобы его не вздёрнуло на этой поднимающейся туше.

– Держи-и-ись! – заорали сразу несколько голосов.

Палубу повело. «Стрижа» закрутило на расходящейся воде, развернуло боком к валу, накренило так, что мачта пошла к воде. Каждый на борту вцепился во что попало. Слухач опрокинулся на бок и поехал, цепляясь ногтями за доску. Сигнальщика мотнуло к борту, и он повис на канате.

Лейв перехватил кормовой планширь левой рукой, болт сжал в правой намертво, и из этого перекошенного положения смотрел на зверя, прикидывая, где у того что и как короче добраться до нужной точки.

Левиафан вынырнул, зацепив пастью облако наживки, хапнул фальшивого врага вместе с водой и поднялся над поверхностью наполовину, выставив наружу горбатую спину с грядой шипов вдоль хребта. Длинный череп с гребнями над глазницами и часть тёмного бока, уходящего обратно под воду. И этой половины хватало, чтобы понять, что туша эта больше любого корабля в проливе, да и вообще больше всего, что Лейв видел живым за свою жизнь.

«Стрижа» к этому мигу почти положило на воду.

Вал, поднятый зверем, обрушился сверху, окатил палубу и Лейва с головы до ног холодной тяжестью, и сквозь эту воду он видел, что прыгать пока рано, суетиться нельзя и надо дождаться, пока корабль выровняется, а зверь осядет в воде поустойчивее.

Бам! – корабль качнуло обратно, киль ухнул вниз, мачта пошла к небу.

Кого-то на носу сорвало и покатило по палубе к шпигатам. Кто-то удержался, обхватив банку обеими руками. Слухача завалило окончательно, и старик лежал, кашляя водой. Лейв устоял, мокрый насквозь, не выпустив из руки ни планширь, ни болт, и едва «Стриж» поймал равновесие, рыскнув носом и осев ровнее, он крикнул через плечо:

– Сюда! Остальные – сюда, живо!

К нему по залитой палубе, скользя, пробрался один из людей Сухого Дока с длинным чехлом, и вдвоём они в четыре руки приладили Лейву за спину три оставшихся болта, закрепив чехол ремнями накрест, остриями вниз, рукоятями вверх, чтоб выдёргивать через плечо одним движением.

– Ладно, – выдохнул Лейв, повёл плечами, проверяя, как сидит. – Ладно.

Он смотрел на тушу и уже видел дорогу.

Туда – первый прыжок, на покатый горб, где чешуя ложилась плотнее. Оттуда – перебежка вдоль хребта, под шипами. Ещё прыжок – и он у места, где под бронёй проходила жила, ведущая к тому узлу, о котором толковали мастера в Цитадели.

– Готов! – крикнул он.

Корабля-наживки он больше не видел – то ли его накрыло волной, то ли отшвырнуло за гору зверя, это уже не имело значения. Зверь был перед ним и всё прочее перестало быть.

– Удачи, господин Лейв! – крикнул сзади капитан. – Во спасение Иль-Ферро!

Лейв усмехнулся.

До Иль-Ферро ему не было никакого дела. До острова, до Гильдии, до её Великих Горнов и её спящего бога. Был зверь и бросок, который предстояло сделать, а затем была доля и своя гильдия, которую он когда-нибудь поднимет на этом золоте. За этим он сюда и пришёл.

Он забрался на край кормы, встал на планширь, поймал ногами качку, согнул колени, и выпустил из себя ветер.

Прыгнул высоко, вложив всю силу в ноги, потому что до туши было прилично, и в этот миг, когда ноги перестали держать его и он повис между кораблём и зверем, накрытый шумом воздуха, Лейв поймал то самое чувство, ради которого вообще научился летать. Свободный полёт, когда тело сливается с потоком, когда сам гонишь из себя струю, подхватываешь чужую, идущую над водой, и идёшь по ним, как по невидимым ступеням. Ветер ревел в ушах, и этот рёв был самым любимым его звуком.

Десять метров до зверя. Лейв собрался, стиснул болт крепче, чтоб не вышибло из руки при ударе.

И – приземление.

Нога поехала по мокрой чешуе, скользнула вбок, он качнулся, и тут же зацепился, впившись стопой в стык брони.

Нога зацепилась, и Лейв на миг замер, прислушиваясь к тому, как ходит под ступнёй огромное живое тело, понял, что времени у него почти нет, ведь зверь способен уйти под воду в любое мгновение, утянув с собой единственный шанс на бросок. Он подтянул себя выше по покатому боку, упёрся, выпустил из ног струю воздуха и оттолкнулся.

Снова прыжок.

В полёте он подправил себя потоком, поймал восходящую струю над гребнем волны и развернул тело так, чтобы лечь стопами туда, куда метил. Глыба под ним шла быстро, он видел это по воде, расходившейся от туши валами на обе стороны, и приземлился он на ходу, точно в намеченное место. Затем побежал.

Бегом это назвать трудно. Стопы его едва касались чешуи, потоки ветра несли тело над хребтом, и Лейв собрал себя вокруг одного, к чему шёл – дойти до точки и ударить. Всё вокруг расплывалось в смазанную полосу, гребень шипов мелькал справа, тёмная вода неслась слева, и в этом хаосе он держал направление чутьём, каким обычно различал ветер. Всю тушу он прошёл за несколько ударов сердца.

Узел сидел ниже. Чтобы достать до него, надо было спуститься на бок, над водой. Потому что бить в упор неудобно, наискось, против руки. К тому же, снаряд не наберет достаточную скорость, чтобы войти.

Лейв сделал рывок вбок.

Он угадал поток раньше, чем тот пришёл, дождался его и резко прыгнул, повиснув над водой, паря на струе, увидел сбоку зверя то самое место, где бронированная жила подходила ближе всего к груди. Он ударил собственной Ци ветра в противоход естественной струе, идущей от туши, и застыл в воздухе, выровнявшись.

Вот она.

Болт лежал на изготовке, и думать было некогда, рука работала на чутье и на даре. Лейв метнул, вложив в бросок весь поток. Ветер обхватил снаряд, поволок, и руны на пояске вспыхнули разом – этот кузнец сделал всё верно, потому что без рун болт разорвало бы прямо в полёте, а он шёл по дуге, как и было задумано.

Держаться в воздухе дольше Лейв не мог. Он оттолкнулся от струи, разворачивая себя обратно к спине зверя, и ветер понёс его, а болт в это время дошёл до точки и вошёл.

Лейв видел это.

Снаряд не встретил сопротивления, погрузился в чешую мягко, ушёл целиком, и над тем местом сомкнулась тёмная броня, словно он канул в воду. Лейв опускался на хребет, успел вдохнуть, выдохнуть, прислушался к тому, что сделает железо.

Сперва тишина.

Потом ударило гулко и глубоко. Лейва подбросило с хребта вверх, и он поймал поток, чтобы вернуться. Левиафан издал пронзительный рёв, от которого все струи в воздухе сорвало с привычных мест и понесло вкривь, Лейв ощутил эту перемену кожей.

Ждать он не стал.

Уверенности в том, что болт лёг точно в узел, у него не было – снаряд мог войти рядом, мог зацепить край. Он прыгнул снова, ветер подхватил его, и тут струи от дыхания зверя, бешеные и неподвластные ничьей воле, поволокли тело дальше, чем он рассчитывал, собственная Ци не справилась.

– Чёрт, – выдохнул Лейв.

Он выбросил мощный толчок воздуха, удержался на месте, и рука уже тянулась через плечо за новым болтом. В боку зверя, там, где вошёл первый, набухало огромное красное пятно, пульсирующее и живое. Море под ними кипело, и Лейв увидел впереди корабль-наживку у самой пасти. Левиафан в ярости смял эту скорлупку, обратив её в щепу одним движением челюстей.

Лейв занёс второй болт.

Он метил в ту же точку, чуть левее, потому что теперь сквозь красное свечение различал прозрачные нити, тонкие русла Ци, сходящиеся к одному месту, видел узел, и понимал, что в первый раз промахнулся, хотя промахом этим разворотил зверю всё нутро.