Текст книги "Укротитель Драконов 4 (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

– Костяник, – прохрипел я. Горло пересохло. – Молчуна… из Ямы выпустили?

Лекарь возился с бинтами. Сперва промолчал, потом все-таки отозвался:

– Выпустили, ага. Поняли, видать, что ты за него встрянешь, если что. Нормально всё. У меня в лекарьской лежит, за ним я тоже приглядываю.

Я перевел дух. Хоть что-то.

– А Тила? – спросил я.

Ответа не было. Костяник перестал перевязывать ногу.

– Что с ней? – я попытался сглотнуть. – Можно её сюда привести?

Снова тишина. Я с трудом напряг шею, приподнял голову и посмотрел на лекаря. Мужчина стоял бледный, напряженный, как натянутая струна. Ему явно было тяжело подбирать слова.

– Костяник. Ответь, – я не узнал свой голос, он звучал как скрип. – Что там? Всё нормально?

Лекарь тяжело вздохнул. Отер кровавые руки о передник и заговорил мягко, стараясь не делать резких пауз.

– Девка эта, парень… под раздачу попала. Когда тебя в Утробу повели, Грохот бешеный был. Видно, злость свою куда-то деть надо было. Он её к себе забрал. И что там случилось… никто толком не знает. Видел только, что вынесли её потом. Да ко Мгле потащили.

До меня не сразу дошел смысл.

– Ко Мгле? – тупо переспросил я. – Зачем?

– Задобрить, – Костяник отвел взгляд. – Тварей этих мглистых, что с Приливом поднимаются. Так заведено у нас. Вот её туда и понесли.

Я смотрел на него, и всё внутри стягивало холодным узлом.

– Жива она была? Нет? – прорычал я, пытаясь приподняться. – Живую потащили⁈

Костяник ничего не ответил. Снова взялся за бинт на моей ноге, но я видел, как у него дрожат руки. Короткие, пухлые пальцы лекаря потрясывало.

– Парень, девка эта клану принадлежит, – забормотал он быстро и глухо. – Грохоту. Тут сделать ничего нельзя было. Если тебя закон имперский охраняет и отец твой, то тут всё ясно. А с ней… Грохот как решил, так и поступил. Никто бы не влез.

– Жива она была⁈ – заорал я так, что сорвал голос.

– Да вряд ли жива была, когда тащили, – сдался Костяник, опуская плечи. – Не шевелилась она. Я от лекарьской видал только, да потом по разговорам Псарей… Все сейчас до одури боятся, как ты на это реагировать станешь.

Я откинулся на подушку.

Закрыл глаза.

Внутри будто вырезали всё подчистую. И в эту образовавшуюся пустоту хлынула ярость. Первобытная, холодная, сжигающая всё на своем пути.

Все то, что я принес из той короткой жизни в огромном существе. Вся та древняя мудрость Аш-Рааха. Всепоглощающая любовь к миру, смирение, сострадание ко всем этим слепым, изломанным людям… Всё это ушло. Испарилось, как капля воды на раскаленном железе.

Отрезало разом.

Уважаемые читатели, эта глава была за пропущенный понедельник.

Далее у меня объявление. Мы с семьей уехали в отпуск. На следующей неделе глав не будет ни на Драконах, ни на Кузнеце. Очень устал, наконец то пора отдохнуть. Спасибо за понимание!

Глава 16

Затошнило так, что комната тронулась с места. Стены повело вбок, факельное пламя вытянулось в жёлтые нити, и я понял – всё, не удержусь.

– Грохот, – выговорил через силу. Горло драло, на языке отдаваясь железом. – Грохот…

Костяник навис ближе, его круглое лицо качалось где-то надо мной.

– Тихо, парень. Ну, чего?

– Тила. – Я вцепился ему в рукав. Пальцы ехали по ткани, не находя хватки из-за слабости. – Пошлите за ней. Во Мглу. Вдруг ещё живая. Вытащите.

– Парень…

– Тень. Пускай Тень идёт. Он туда ходит, ему по силам.

И слова иссякли. Живот скрутило, меня переломило на лежанке, и изнутри хлынуло всё подряд. Желчь пополам с кровью. Я кашлял, захлёбывался, и каждый спазм простреливал бедро огнём. Чьи-то ладони перехватили мне затылок, тёплая тряпка прошлась по подбородку, сняла липкое. Надо мной переговаривались – голосов много, и все будто из-под воды. Я не разбирал ни одного.

Перед глазами копилась серая муть. Я цеплялся за последние крохи света. Выпущу – уволочёт туда, откуда порой не возвращаются; это я знал наверняка. Нога стучала в лад с сердцем, и каждый удар подтаскивал темноту ближе. Лежу переломанный, пригвождённый к этой постели собственным телом, а она в лиловой мути, совсем одна, и сделать я не могу ровно ничего. Эта мысль жгла злее болта.

Потом темнота сошлась.

Только тьма эта дышала. Я выскакивал из неё рывками – проблеск света, скольжение тени – и опять вниз. Голоса давили на череп, сбивались в гул, словно возле уха в железной бочке ворочают камни. Раз сквозь этот гул протёк шёпот – с долгими гласными, с мягкими, будто проглоченными концами слов. Я узнал его сразу.

– Тила. Ты живая?

Она шептала мне на ухо, а я тянулся за каждым словом и ни одного не мог удержать.

Дальше пошли картины. Вольеры из прежней жизни – длинные шеренги клеток, сетка, бетон. Волк глядел на меня человечьими глазами. В соседней к прутьям вжался старый дрейк. Люди и драконы вперемешку молчали и смотрели.

Картина сменилась. Загоны лагеря, клетки из камня, цепи на крюках – и пусто всё. Ветер таскал по полу солому. Лишь в самом дальнем углу сидела Тила. Голая, истончённая до просвета, рёбра проступают сквозь кожу. Свернулась на полу, обхватив колени руками, и была такой маленькой, что у меня перехватило дыхание. Я пошёл к ней. Ног я не чувствовал, плыл над землёй, и каждое движение давалось с трудом.

– Тила, – прошептал я. Громче не выходило. С каждым звуком изо рта рвалось бульканье, на губах выступала тёплая кровь.

Она подняла голову. Глядела сквозь меня, потом её взгляд потеплел. На губах появилась тихая улыбка. Она была рада меня видеть.

– Аррен. Я узнала. Я узнала всё.

– Что? – Я подался вперёд, будто цепляясь за прутья несуществующей клетки. – Скажи. Что ты узнала?

Знать это стало мне важнее, чем дышать. Она не ответила. Улыбалась и тихонько раскачивалась. За спиной у неё поднялось крыло, за ним второе – тёмные и перепончатые. Она расправила их, и они заполнили клетку и всю пустоту вокруг.

– Я выпущу тебя, – пробормотал я, давясь кровью. – Сейчас.

Я плыл к клетке, тянулся к ней. Сколько ни старался, клетка не приближалась. Я плыл, а она оставалась всё так же далеко, и крылья медленно колыхались в темноте.

* * *

Открыл глаза.

По стенам плясал огонь. Низкий закопчённый потолок, та комната, где Костяник вынимал болт. В углах темно, и в одном из них стояла Тила. Тёмное простое платье, лицо в тени – смутный овал и блеск глаз. Я понимал, что это бред. Горячка, обман воспалённого мозга. Знал остатком рассудка и всё равно не дышал.

– Это ты?

Она молчала, неподвижная.

Дверь открылась. Я повернул голову медленно, шея едва слушалась. В комнату вошёл Рэн – без спешки, руки за спиной. Остановился на пороге и посмотрел на меня тем же холодным расчётливым взглядом, что и за Вратами.

Я снова глянул в угол. Тилы там не было. Голый камень, плотная темнота. Я всматривался до рези в глазах, пока огонь не лизнул стену и не выхватил угол целиком. Пусто.

Повернул голову обратно. В голове стояла глухая тишина – там, где обычно складывалось и считалось, теперь не двигалось ничего.

– Сколько я спал? – Голос сипел. И тут же под рёбрами стянуло страхом: если я проспал долго и Тень не пошёл за ней – поздно.

– Тебя не было два дня.

Слова эхом прокатились в голове.

– Девушка. Тила. Прислужница, здесь, в клане. Её забили. Унесли во Мглу. Я просил, чтобы Тень пошёл за ней. Ты знаешь что-нибудь?

Рэн помолчал. Стоял на пороге, руки за спиной, лицо закрытое.

– Я слышал об этом. Глава клана уже высказал сожаление. Знает, что ты был с ней близок. Это была ошибка.

– Она мертва?

– Насколько мне известно, да. И никто сейчас не пойдёт во Мглу. Будь она хоть трижды жива.

– Есть мглоход. – Сказал с присвистом, я едва протолкнул слово сквозь сжатое горло.

– Мглоход не станет рисковать жизнью ради рабыни. – Он сказал это без злости. – Она принадлежала клану. С ней могли делать что угодно. Забудь эту историю, Аррен. Она больше ничего не значит. Это не важно.

Смысл доходил до меня по капле, как талая вода сквозь камень. И вместе со смыслом весь ужас за ним – холодная механика мира, где живой человек идёт за вещь, а сломанную вещь выбрасывают и говорят о ней в прошедшем времени.

– Она была мне важна. – Голос дрогнул. – И я сам решу, что имеет значение, а что нет.

Часть этого говорил Аррен, мальчишка – подростковая обида которого прожигала нутро. Но даже я не мог уложить в голове, что этот мир устроен вот так.

Хотя на дне рассудка, под болью и злостью, шевельнулась трезвая правда. Разве в моём мире было иначе? Те же клетки, та же утилизация всего, что перестало приносить пользу. Просто там это прикрывали красивыми словами, а здесь называли как есть. Страдать сейчас праведной яростью смысла нет. Я бессилен = разбитый, прикованный к лежанке собственным телом, с дырой в бедре. В той же клетке, что снилась минуту назад.

Рэн прошёл в комнату. Я больше не смотрел на него, глядел в одну точку на тёмном камне.

– Твоя мать коренилась в Тэр-Ашт. Жила им. – Он остановился у кровати. – А я его возненавидел. Каждый раз, когда ухожу глубоко, я вижу её. Поле забвения затягивает. Держит за то, чего уже нет, мешает делать дела здесь. То, что ушло, надо отсекать. Как отсекают мёртвую плоть, чтобы не сгнило живое. Эта девушка ушла. Ты здесь. И теперь ты нужен мне.

Я слушал, не глядя.

– Твоя мать наполнилась бы огнём, увидев тебя сейчас. Ты связанный, Аррен. В тебе горит искра Владыки. Я считал тебя пустым. Я ошибся. С такой силой всё мелкое надо отбрасывать. Так сказала бы и она. Только мягче. Она всё говорила мягче.

Под рёбрами поднималось тяжёлое и тёмное чувство. Встать. Доползти. Сесть на Искру и спалить этот клан дотла, вместе с Грохотом, залом и цепями. Часть меня хотела этого по-настоящему.

– Клан ответит, – проговорил Рэн, словно прочитал. – За нарушение Закона о связанных они понесут наказание. Решит Совет. Но тебя это касаться больше не должно.

И всё же слова про мать отозвались в Аррене. Поднялись из глубины: серебристые волосы, тёплый голос, сказка про драконов, которые были половинками людей. «Когда найдёшь своего – станешь целым». Память его, но она ощущалась во мне как своя.

Я поднял глаза на Рэна. Он стоял каменный и непроницаемый.

– Удивительно. Повелитель Империи так снисходителен к тем, кто опорочил его род и преступил закон.

Я услышал свои слова и понял, что они пустые и скользкие. Рэн, кажется, тоже это почувствовал – даже бровью не повёл.

– Что с моими драконами?

Вот это было настоящее. Он чуть наклонил голову, словно этот вопрос пришёлся ему впору, а всё прежнее можно было смахнуть со счетов.

– С ними порядок. Уход им дан как положено. Клан из кожи вон лезет, чтобы загладить вину. Империи нынче кланы нужны позарез, и это все понимают.

– Хорошо.

Подняться сейчас я не сумел бы при всём желании. Тело было разбито, прикручено к лежанке собственной немощью надёжнее любых цепей. Деваться некуда – надо вести эту игру. Я перевёл дух и клал слова по одному, чтобы звучало убедительно.

– Ты прав, отец. То, что открылось теперь. Эти силы, эти возможности. Я только-только начинаю понимать, насколько они огромны. И рядом с ними всё мелкое теряет вес. – Я проглотил горький комок. – Надо благодарить предков. За то, что выжил. За то, что обрёл связь. Не каждому такое выпадает.

Рэн долго молчал. Смотрел всё тем же холодным расчётом. Потом кивнул.

– Верные мысли. Это не речи того мальчишки, что уезжал из племени. Того я помню – погасшего, с опущенной головой. – Он подался ближе. – А теперь передо мной мужчина.

Он отступил на шаг, обвёл взглядом голые стены, тёмный угол с отблеском пламени.

– Может, того предки от тебя и хотели. У нашего рода так повелось: путь начинают с нуля, на голом камне. Скорлупа трижды смолчала, и я уж думал – конец, позор. А выходит, иначе твоя сила и не проснулась бы. Не как у прочих. Может, в этом и был твой путь – пройти сквозь клан мясников и Мглу, сквозь смерть на пороге, и только так растолкать спящее. Хорошо, что ты это понимаешь. Хоть отчасти.

Я приспустил веки. Пусть думает, что понимаю.

– Отдыхай. Набирайся сил. Прочее – после.

Он развернулся и вышел – руки за спину, как и входил. Дверь затворилась со скрежетом железа по камню.

Где-то далеко, за толщей скалы, мерно постукивало: молот в кузне, капель, кровь в висках – я уже не разбирал. Я глядел в потолок, и передо мной встало лицо матери Аррена. Серебристые волосы, тонкие черты, голубые льдистые глаза, в которых всё равно держалось тепло. Память мальчишки, чьё тело я носил, поднялась во мне как собственная. А потом глаза на этом лице сменились – став карими и тёмными на белой коже. Глаза Тилы. Я не разнимал их в мыслях и не мешал им перетекать друг в друга.

Вспомнил ту ночь: каменную комнату, шкуры, рыжий свет догорающего факела. Её прохладную ладонь у меня на груди. «Слушаю драконий зов». Сказание, что рассказывала ей мать, – про то, как люди и драконы были когда-то одним, как мир треснул, как обе половины стали меньше, чем были вместе. Я тогда лежал и думал: красивая сказка травницы из деревни в семнадцать дворов.

А она касалась меня, и в каждом прикосновении было столько тепла, что я и забыл, когда чувствовал такое последний раз. Она видела суть. Глядела – и видела без слов. Как драконы. Эта худенькая девочка с тремя родинками на спине и была драконом больше, чем человеком. А потом так просто сказала, что драконы умнее людей. И что у неё-то самой зова нет.

Боль подкатила к груди. Держать её становилось труднее. Я потерял близкого человека. В этом ледяном мире, где всё меряют риском и пользой, она одна говорила со мной по-настоящему. Ей я назвал своё имя. Может, такого близкого по духу у меня не было ни в той жизни, ни в этой жихни

И плотину прорвало. Рыдания пошли сухие и рваные, и я их не сдерживал. К ним примешались слёзы Аррена по матери, которую он видел падающей со скалы и так и не оплакал за эти годы. Два горя слились в одно, и я не пытался их разделить. Я плакал долго. Тело тряслось, нога отзывалась на каждый всхлип, но я не останавливался и не хотел. Всё, что копилось месяцами наконец нашло выход.

Сквозь эту боль, было ясное и чистое чувство, какого я давно не знал. Кто-то огромный и древний смотрел на меня любяще. Я знал, чей это взгляд – того, кого встретил в пустоте Каменной Утробы. Аш-Раах. Цельное. Оно глядело на меня и говорило самой сутью, прямо в сердце: это очищение, и оно нужно. Таков был смысл.

А Тила просто вернулась домой.

Глава 17

Прошло ещё три дня, и за это время внутри меня происходило что-то такое, чему я не сразу нашёл объяснение, что-то странное, чего раньше я не знал ни в той жизни, ни в этой.

Сначала пришёл покой, и я, привыкший не доверять резким переменам в собственном состоянии, подумал, что это апатия, та самая глухая яма, в которую падает зверь, когда воля его выломана и ему уже всё равно, что с ним сделают.

Но нет, это было другое. В районе груди теперь ровно тлело тепло, и это было тепло уверенности. Оно держалось, несмотря на всё, что навалилось на меня за эти дни.

А ещё я чувствовал, как моё тело само себя чинит, и темпы у этого были такие, что в прошлой жизни я бы решил, что брежу. Я-то знал, как заживают тяжёлые раны, носил на себе следы укусов, я видел, как месяцами затягивается то, что должно затягиваться месяцами, и помнил, сколько времени уходит у живой плоти, чтобы вернуть себе целостность.

Здесь всё было не так.

Здесь побои, от которых в моём прежнем мире человек слёг бы надолго, и сквозная дыра в бедре, через которую вынимали арбалетный болт, стягивались так, что я буквально ощущал процесс – это шло как вибрация в местах травм, как непрерывное стягивание, будто тело моё было настолько живым и жадным до движения, что само торопилось вернуть себе возможность ходить, бить и действовать. И опять же – это тепло. Оно было в основе всего.

Мне приносили еду. Сперва простую: отвары, бульоны, кружку Горечи, от которой по жилам растекался привычный жар. Потом стали давать мясо, нормальное мясо, какое в бараках я не видел никогда.

На грудь и рёбра мне раз за разом ставили тех самых горных пиявок, чтобы снимали отёки и гнали застоявшуюся кровь. Я лежал, глядя в закопчённый потолок, и слушал, как внутри меня идёт работа.

Костяник приходил регулярно, проверял, осматривал, мял пальцами заживающее, хмурился и почти ничего не говорил. Словно боялся сболтнуть лишнее в этих стенах, где у любого слова могли вырасти уши.

Я тоже особо не разговаривал, мне хватало того, чтобы наблюдать – за собственным телом, за тем, как оно меняется, и за самим Костяником, как тот держит плечи, куда отводит взгляд, как замирает на секунду перед тем, как ответить.

Один раз я спросил его, как дела в лагере, и он от неожиданности дёрнулся, будто я ткнул его шилом, потом продолжил накладывать пиявки и сказал тихо, не поднимая головы:

– Не утихает ничего. Шепчутся. Все шепчутся, что клану конец, что Грохот промашку дал, какой ему не простят. Только болтать про это себе дороже. Прознает он, что кто-то его не держит, – того человека забирают. Чтоб молчал потом. Грохот он покуда тут, глава. Только теперь с отцом твоим считаться приходится. Вот и весь сказ.

Дальше мы оба замолчали, и было слышно только, как сглатывает огонь в очаге сухой торф.

Потом я спросил ещё раз про Тилу, не нашли ли её, хотя и сам знал ответ, и спрашивал, наверное, только для того, чтобы услышать чужой голос. Костяник перестал возиться с бинтами, помолчал и сказал, что мне про это лучше не толковать, чревато, мол, и для меня, и для него, и снова взялся за дело. Я кивнул, и на этом всё. Так и прошли эти дни.

К исходу третьего я начал пробовать вставать. Боль в ноге ещё держалась, но я уже мог наступать на неё, осторожно перенося вес.

Я не залёживался – ходил по комнате вдоль стены, делал лёгкие движения, разминал то, что отлежал, прислушивался к каждому суставу, потому что мне нужно было встать на ноги как можно скорее, и я гнал своё тело вперёд ровно настолько, насколько оно позволяло.

Как раз за этим занятием, перенося вес с одной ноги на другую у стены, я и был, когда в дверь постучали.

На пороге показался человек от клана, из тех, что приносили еду, и сказал, переминаясь:

– К тебе тут. Молчун просился. Глава дозволил пустить.

Я кивнул, и человек отступил, а в комнату, пригнувшись под низкой притолокой, как он привык пригибаться везде со своим ростом, вошёл Молчун.

Я прошёл к лежанке и сел, давая отдых ноге, а он остановился у двери, оглядел меня, и в уголках его обычно пустого, невыразительного лица дрогнуло что-то похожее на улыбку, но он тут же придавил это в себе, по старой клановой привычке не показывать лишнего. Я увидел и на нём следы – желтеющие пятна по скуле, ссадину у виска, – но всё это уже сходило, заживало.

– Рад тебя видеть, – сказал я, и это было правдой.

Молчун кивнул.

– Да проходи ты, чего на пороге топчешься, – я повёл рукой в сторону табурета. – Не чужой.

Он прошёл, отыскал у стены табурет, сел, и его длинные руки легли на колени, а взгляд заскользил по стенам, очагу и по миске на каменном выступе.

Какое-то время мы просто молчали, и в этом молчании не было неловкости, но было своё, выстроенное за все то время, что мы провели бок о бок у клеток.

Потом я спросил то, что вертелось у меня в голове:

– Чего ж ты тогда не полетел-то со мной? Хотел ведь. Я же видел, что хотел.

Молчун опустил глаза, пожал плечами, потом снова поднял голову и провёл ребром ладони поперёк горла и качнул головой – убили бы.

Я помолчал, глядя на него.

– Как убили бы, – сказал я тихо. – Улетел бы – не убили бы. Может, нас вообще тогда не поймали бы.

Он посмотрел на меня, и в глазах у него встало что-то затравленное, загнанное, то, что я видел сотни раз у зверей в тесных клетках и у людей, которых ломали слишком долго.

И я понял, что не в словах дело, что он не это хотел мне сказать про горло, что страх перед кланом, въевшийся в него за десять лет, в тот решающий миг просто свёл ему тело судорогой. Он не смог сделать шаг не потому, что не хотел, а потому, что онемел весь, как загнанный в угол зверь, который не дерётся и не бежит, а застывает, потому что и то, и другое для него означает смерть.

Оцепенение. Я знал эту реакцию назубок.

– Можешь не объяснять, – сказал я. – Я всё понимаю. Понимаю, что хотел, и понимаю, что не смог в тот миг. Там решать надо было в один момент, а тело тебя не пустило. Бывает. С кем угодно бывает.

Он смотрел на меня, и затравленность в его глазах уступала место чему-то другому, благодарности, наверное, и он кивнул, на этот раз сильнее и живее, – да, всё так, ты понял правильно.

Мы снова замолчали, и снова только огонь трещал в очаге, а потом я спросил:

– Чего дальше хочешь, Молчун?

Он поднял на меня глаза, и в них была надежда, которую он уже не прятал.

– Со мной хочешь уйти? – спросил я прямо.

Молчун кивнул, и надежда во взгляде разгорелась ярче.

– Хорошо, – сказал я просто. – Я добьюсь, чтоб ты мог отсюда выйти. Как договаривались тогда. Будем вместе делать дело.

Молчун чуть склонил голову, вопросительно, и показал пальцами в воздухе – какое дело?

– Сам пока не знаю, как там всё обернётся, – признался я, и врать ему не стал, потому что он был из тех немногих, кому я врать не хотел. – Что меня впереди ждёт, в столице ли, ещё где, – этого я не знаю. Но одно ясно. Там будет больше возможностей делать то, к чему душа лежит. Больше, чем у этих клеток.

Я видел, что вина всё ещё сидит в нём и сказал:

– И ты выкинь это из головы. Слышишь? То, что не смог тогда. Я знаю, что с тобой тут сделали за эти годы. И со мной бы сделали ровно то же, просто не вышло у них. Меня в тот миг, когда Игла со мной возилась, выкинуло куда-то. Туда, откуда не каждый возвращается собой. Не моя заслуга, что я вернулся. Просто так случилось.

Снова повисло молчание, но теперь оно было другое, и я видел по лицу Молчуна, что ему стало легче от этих слов, что я снял с него хоть часть той тяжести, которую он притащил сюда вместе со своими синяками.

– Так что эту страницу мы просто перевернём, – сказал я. – Понял? Опустим.

Он кивнул.

– По-настоящему опустим, – добавил я. – Как только переступим этот порог.

И вот тут я почувствовал, что лгу. Не ему, а себе.

Я говорил «опустим», а сам как будто уговаривал себя, потому что внутри, под всем этим тёплым покоем, который принёс я из пустоты Аш-Рааха, сидела одна заноза, и она не желала никуда деваться.

Драконов надо выпустить. Всех, кто гниёт тут в цепях, в наморднниках, на короткой цепи, не дающей лечь. Дать им небо.

А Грохота…

Грохота убить. Это поднялось во мне сквозь покой и я почувствовал, как меняется моё лицо, как сердце начинает бить чаще, как будто тепло под рёбрами подвинулось, уступая место чему-то куда более старому и тёмному.

Молчун, видно, заметил, и склонил голову, вопросительно и тревожно – с тобой нормально все?

Я дышал тяжело. Как с этим жить, думал я, как держать в себе это желание, как можно вообще, зная то, что знаю я теперь, оставить всё как есть, оставить этих существ – расколотые половины целого, родню по крови – в железе, под кнутом и голодом, оставить тех, кто их ломает, нетронутыми.

Я поднял голову.

– Нормально всё, – сказал я, и голос у меня вышел хриплым. – Нормально. Просто… дорогого человека потерял. И не отпустилось ещё. До конца не отпустилось.

Молчун смотрел на меня, и в его тёмных глазах было неподдельное сочувствие, как у человека, который сам терял и молчал об этом годами.

Потом он встал, подошёл, и осторожно положил мне руку на плечо, и я почувствовал, что он сейчас сопереживает – по-человечески, по-братски.

После того разговора я восстанавливался ещё несколько дней, и за всё это время Рэн ко мне так и не зашёл ни разу, словно у него были дела поважнее, чем сын, ради которого он пригнал к краю света живую осадную машину.

Я старался не думать об этом, а думать о собственном теле, которое к тому времени уже слушалось меня почти как прежде, так что я мог спокойно ходить по комнате, приседать у стены, разминать заживающую ногу, и боль из выматывающей превратилась в глухую, что не мешает двигаться.

И вот тогда же я заметил то, что мне совсем не понравилось: мне дали ясный приказ – комнату не покидать. Это был тревожный звоночек, и я понял его сразу.

По сути меня снова держали в клетке, только теперь клетка была почище и потеплее прежних, и держал меня уже не Грохот, а отец, который, выходит, сам не знал, чего от меня ждать, – то ли я улечу при первой возможности, то ли натворю чего-нибудь такого, что обрушит его тонкую игру с кланом и Советом.

Доверия ко мне у него не было ни на грош. Я был узником. И нужно было это менять, показать ему, что я на его стороне, потому что другого выбора у меня попросту не оставалось.

Поэтому я подошёл к двери. Постучал. А когда снаружи отозвался тот самый человек от клана, что носил мне еду, попросил его позвать сюда Рэна и передать, что сын хочет с ним поговорить.

Человек от этих слов заметно напрягся, я услышал, как он переступил с ноги на ногу, и тогда я добавил, негромко:

– Это в ваших же интересах – просьбу мою исполнить. В твоих, и тех, кто тебя послал.

Он помолчал за дверью, потом буркнул что-то невнятное и ушёл.

Я остался ждать, разминая ногу, перенося вес с пятки на носок и обратно, прислушиваясь к тому, как внутри меня тлеет тепло, которое я притащил из пустоты Каменной Утробы, и которое, как я уже понял, помогало мне держаться, когда прежний Аррен сорвался бы в крик или в слёзы.

Минут через десять дверь отворилась, и на пороге встал Рэн – руки за спиной, плащ припорошён снегом. Лицо закрытое и непроницаемое. Я стоял посреди комнаты, выпрямившись, и кивнул ему приветственно.

– Здравствуй, отец.

И тут я снова почувствовал, как этот покой работает на меня, как он держит мой голос ровным, а чувства мальчишки – обида, страх, тоскливое желание услышать хоть одно доброе слово, – которые ещё недавно лезли наружу и мешали думать, теперь молчат, придавленные чем-то куда более старым и спокойным.

Рэн, кажется, увидел это спокойствие и едва заметно склонил голову.

– Здравствуй, сын. – Он помолчал, оглядел меня с ног до головы. – Как твоё состояние?

– Уже значительно лучше, – ответил я. – Тело чинится быстро, закалка своё дело делает. Кость срослась, нога держит. – Я сделал паузу. – По правде сказать, мне тут, взаперти, сидеть уже незачем. Я бы хотел выйти. Подышать. Проведать своих драконов.

Рэн смотрел на меня молча, долго, потом заговорил, и голос у него был ровный, без тепла, но и без угрозы:

– Я понимаю твоё желание, Аррен. Но я вижу и то, чего ты, может, в себе сам пока не разглядел.

– И что же это? – спросил я.

Он чуть сдвинул брови, подбирая слова, и сказал:

– Под пеплом, если его не трогать, угли могут тлеть долго и казаться остывшими. А подует ветер – и вспыхнет так, что сгорит всё кругом. Сам не заметишь, как поджёг то, что хотел сберечь. У тебя на дне такие угли. Кипят в тебе. И сейчас, выпусти я тебя на волю, ты можешь наломать таких дров, какие потом никто не соберёт. А через два дня мы поднимаемся в небо, и ты должен быть готов только к этому. Ни к чему другому.

– Мне не по нраву чувствовать себя в клетке, – сказал я, и в этом не было игры, это была чистая правда. – Я и так был тут заперт. Всё это время, в этом клане. Серая рубаха, барак, Яма, цепи. А теперь, выходит, то же самое продолжается, только стены почище.

– Именно поэтому ты в этой комнате, – отозвался Рэн, не повышая голоса. – Потому что ты слишком хочешь воли. Ты в ярости не на одних мясников. Ты в обиде на племя, что отослало тебя сюда, к тем, кого само же презирает. Это видно на тебе, как след когтя на свежем снегу. И человек с такой обидой и такой яростью, выпущенный без узды, опасен прежде всего сам для себя.

Я замолчал. Он попал в самое яблочко, и я это знал, и он знал, что попал, – старый всадник, полжизни проживший среди тех, кто читает суть.

Но на помощь мне снова пришёл тот покой, и сквозь него я вдруг ясно увидел, что́ именно делает Рэн, как он давит, куда метит, и понял, что это можно обратить в свою пользу. Его собственное оружие – умение видеть – можно повернуть, если перестать сопротивляться и начать вторить.

Откашлялся, шагнул чуть ближе, и стал зеркалить его – заложил руки за спину, как он, выровнял плечи, сбросил из голоса всё лишнее и заговорил так же ровно и веско, как говорил он:

– В чём-то ты прав, отец. Безусловно прав. Мне было тяжело принять то, как племя со мной обошлось, – отправить к тем, кого старейшины за людей-то не считают. Мне было тяжело встать на той арене лицом к лицу с диким зверем ради того, чтобы просто надеть серую рубаху и не сдохнуть. Всё это так.

Я выдержал паузу, глядя ему в глаза.

– Но мы это уже выяснили, ты и я. И я понял тебя так, как никогда раньше не понимал. Мёртвую плоть надо отсекать, чтобы не сгнило живое, – ты сам сказал это у этой стены. Обиду нужно отрезать. И сосредоточиться на одном – стать Владыкой. Достойным всадником Империи. А первый мой союзник в этом, первый ментор, тот, кто прилетел за мной через полмира и вытащил из плена, – это ты, отец. И всё, чего я хочу сейчас, – не сидеть узником в четырёх стенах, как наказанный щенок, а быть тебе достойным сыном. Выйти на волю и с честью переждать эти два дня до отлёта – туда, куда ты скажешь.

После этого повисла тишина и я почувствовал, что Рэн впервые за всё это время посмотрел на меня – как на кого-то, кого стоит слушать. Он сканировал меня тем тяжёлым взглядом, каким, наверное, сканировал противников перед боем, выискивая ложь, ища трещину в том, что я говорил.

Я держался спокойно и уверенно, не отводя глаз, опираясь на тепло под рёбрами, как на надёжную стену за спиной.

– И ты не наделаешь глупостей, – медленно проговорил он, и это был уже не вопрос, а проверка. – Не пойдёшь во Мглу, где сейчас ходит мглистое отродье, поднявшееся с Приливом, искать тело той рабыни. Не станешь мстить главе мясников. Не станешь…

Здесь он замолчал, и я увидел, что он хотел сказать что-то ещё. На языке у него вертелось что-то, и у меня вдруг возникло ощущение, будто он считывает не только то, что лежит на поверхности, будто он уловил во мне и потаённое желание выпустить драконов, разбить замки, снять намордники, дать им небо.

Но откуда, как?

Ведь для Аррена, чьё тело я носил, это не имело никакого смысла, не было его болью, его жизнью; это была моя боль, боль Сергея, того, кто двадцать лет просидел у клеток, ожидая, пока зверь сделает первый шаг.

Именно меня это грызло, а не сына горного племени. Но я промолчал. Просто смотрел на Рэна, не пуская смысл его недосказанных слов себе под кожу, и через мгновение заговорил сам:

– Я сказал тебе всё, что у меня на сердце, отец. Нет смысла искать мёртвое тело во Мгле, где живой не выживет, а мёртвому уже не помочь. Нет смысла пытаться убить главу – человека, которого сам Повелитель Империи признал главой и дал ему возможность искупить вину. Да и кто я такой, чтобы вершить чужую судьбу прежде, чем её решит Совет? – Я чуть качнул головой. – Больше того скажу. Сунься я на Грохота – он убьёт меня первым. Он сильнее. Сильнее даже моих драконов. Тут разве что ты мог бы решить его судьбу быстро, и даже Владыку своего не поднимая.