Текст книги "Контракт на любовь (СИ)"

Автор книги: Яра Славцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Глава 9 Агата

Иногда счастье ломается не громко.

Не так, как в кино, где кто-то обязательно кричит, хлопает дверью, уезжает в дождь и оставляет за собой красиво страдающего партнёра в полутьме гостиной. В жизни всё обычно прозаичнее и потому больнее. Достаточно одной резкой интонации. Одного взгляда. Одного момента, когда ты вдруг слышишь в любимом мужчине чужую тень – и твое тело уже не интересуется, что он имел в виду на самом деле. Оно просто вспоминает. Сжимается. Закрывается. Делает шаг назад, даже если сердце в это время делает шаг вперёд.

Мы переехали к Виктору через неделю после той ночи.

Не торжественно. Не романтично. Без музыки, объятий на пороге и ощущения, что теперь начинается новая жизнь. Новая жизнь, если честно, начиналась у меня уже столько раз, что я перестала верить в красивый старт. Обычно всё начиналось с коробок, списков, детских истерик, потерянных зарядок и вопроса: «Мам, а Кеша поедет на переднем сиденье или как обычный гражданин?»

– Как гражданин, – сказала я тогда Степану.

– Это дискриминация динозавров, – немедленно сообщил Захар.

– Это безопасность движения, – ответила я.

– Это скука, – подытожил младший и всё равно усадил Кешу так, будто тот лично контролирует маршрут.

Переезд прошёл удивительно мирно. Слишком мирно. Настолько, что я всё время ждала подвоха. Когда живёшь в режиме вечной обороны, спокойствие начинает казаться подозрительным. Как тишина в детской, когда младшему всего четыре. Сразу ясно: либо спит, либо рисует на стене фломастером слово “динозавр” с ошибками.

Но дом Виктора вдруг начал подстраиваться под нас так, будто всегда умел быть домом, просто долго этого стеснялся. На кухне появились детские чашки. В ванной – маленькая синяя ступенька для Степана. В прихожей – хаос из ботинок, рюкзака, моей сумки, Захаровых кроссовок и однажды даже Кеши, забытым лицом вниз на ковре, как павшего бойца после особенно трудного дня.

Самое страшное заключалось в том, что мне стало там хорошо.

Не “удобно”.

Не “терпимо”.

Не “ну хотя бы не съёмная клетка на окраине”.

Хорошо.

Степан, кажется, влюбился в Виктора на второй день после переезда, когда тот сварил ему кашу и заявил с абсолютно серьёзным лицом:

– Чтобы быть сильным, как тираннозавр, нужно есть.

– А если я хочу быть птеродактилем? – спросил Степан, подозрительно щурясь.

– Тогда тем более. Птеродактилям нужна аэродинамика.

– Аэроди… что?

– Каша, – вмешалась я.

– Понял, – кивнул сын. – Опять обманули наукой.

Я стояла у дверного косяка, смотрела, как Виктор сидит за столом в домашней футболке, без своей деловой бронзы в голосе, и кормит моего младшего сына, уговаривая его есть овсянку ради будущей динозавровой славы, и чувствовала, как внутри растекается что-то страшное.

Тепло.

Господи, как же я от него устала и как же по нему соскучилась.

С Захаром было труднее. Намного. Он не конфликтовал открыто. Не хамил без необходимости. Просто держал дистанцию с тем мрачным достоинством, которое бывает только у подростков и британских аристократов из сериалов. Но я видела, как он исподтишка следит за Виктором. Как замечает, кто и как говорит. Как оценивает не слова даже – интонации. Паузы. Реакции.

Это было почти невыносимо, потому что я понимала: он не просто ревнует меня. Он проверяет, безопасно ли нам здесь.

И, возможно, впервые в жизни я не могла злиться на ребёнка за такое недоверие.

На третий уик-энд после переезда Виктор повёз Захара на олимпиаду по физике.

Сама фраза уже звучала сюрреалистично. Ещё пару месяцев назад я тащила сына на эти интеллектуальные пытки сама, вечно опаздывая, с растрёпанным хвостом, стаканом кофе в руке и молитвой всем известным силам, чтобы младший в этот момент не решил, что лучший способ провести утро – спрятать мои ключи в корм для аквариумных рыбок.

Теперь же у ворот школы стояла машина Виктора, а сам он, безупречно спокойный, ждал Захара с такой сдержанной собранностью, будто лично вёз маленького Эйнштейна на вручение Нобелевской премии.

– Ты не обязан с ним ехать, – сказала я тогда Захару.

Он посмотрел на меня с лицом человека, который уже всё решил, но хочет сохранить видимость внутреннего протеста.

– Я не обязан, – согласился он. – Но он хотя бы не опаздывает и не говорит, что “главное – участие”.

– Я и не говорю.

– Мысленно говоришь.

И ушёл, накинув рюкзак на плечо так, будто собирался не на олимпиаду, а на переговоры о капитуляции цивилизации.

Когда они вернулись, Захар молчал весь вечер. Я уже решила, что поездка провалилась, а потом заметила у него на столе новую книгу по робототехнике. Дорогую. Хорошую. И не просто купленную “на отстань”, а выбранную с пониманием.

– Это что? – спросила я осторожно.

– Книга, – буркнул Захар.

– Спасибо, капитан очевидность. Я вижу, что не кастрюля.

Он вздохнул.

– Он подарил.

– И?

– И ничего.

– Захар.

Он отложил ручку и всё-таки посмотрел на меня.

– И он знал, какая именно мне нужна. Не просто “про роботов”, а нормальная. С микроконтроллерами. И он не сказал ничего идиотского типа “вот, может, тебе понравится”. Просто дал и всё.

В его голосе было столько тихого потрясения, что у меня защипало глаза.

Иногда детям нужно не много. Просто чтобы взрослый не был дураком.

В тот вечер, когда Виктор пришёл пожелать Захару спокойной ночи, тот не поблагодарил вслух. Но и не отвернулся. А для моего старшего сына это уже тянуло на государственную награду.

Мы с Виктором тоже менялись.

Точнее, я менялась, а он это замечал. И это бесило особенно.

Меня тянуло к нему всё сильнее. Не только ночью, хотя ночью тоже. У нас случались вечера, когда Степан засыпал, Захар наконец уходил в наушники и конструкторы, а мы оставались на кухне вдвоём. Просто пили чай, спорили о фильмах, о воспитании, о том, почему хорошие врачи часто хуже всего умеют говорить с испуганными людьми.

– Ты говоришь “ты” только когда злишься или забываешься, – заметил он как-то.

– Значит, я очень часто забываюсь.

– Я заметил.

– Это жалоба?

– Это наблюдение.

– Ты ужасно любишь наблюдать.

– Это профессиональное.

– Ты врач только по бизнесу.

– А ты язва по призванию.

– Спасибо. Давно мечтала о признании.

Он улыбался так редко и так по-настоящему, что каждый раз у меня что-то срывалось внутри. И это было уже не смешно.

Самое страшное случилось в ту ночь, когда мне приснился Борис.

Я давно не видела его во сне. Точнее, видела иногда, но смутно: силуэт, спину, голос, руки, вечно занятую, вечно усталую походку. А тут – будто кто-то открыл старую дверь.

Во сне он сидел на кухне. На нашей старой кухне. В той квартире, где стены впитали всё – любовь, скандалы, запах табака, детский смех, мои слёзы в ванной, редкие тихие вечера, когда он был почти собой. Борис сидел, крутил в пальцах кружку и смотрел на меня так, как смотрел в трезвые, хорошие дни – чуть виновато, почти нежно.

– Ты счастлива? – спросил он.

А я не смогла ответить.

Потому что знала: если скажу “да”, предам память о нём. Если скажу “нет”, предам себя.

Я проснулась с криком.

Не громким, но рваным – таким, который вылетает сам, когда тело ещё не поняло, что уже не спит.

Дверь в спальню распахнулась почти сразу.

– Агата?

Виктор подлетел ко мне быстрее, чем я успела взять себя в руки. Я сидела в постели, мокрая от пота, с дрожащими руками и ощущением, будто меня только что вытолкнули из прошлого лицом в настоящее.

– Всё нормально, – сказала я автоматически.

– Ты плачешь.

Как же я ненавидела очевидные, неоспоримые факты.

Он сел рядом, и я вдруг поняла, что больше не хочу врать. Не ему. Не сейчас.

– Мне приснился Борис, – сказала я.

Виктор молчал.

Я обняла себя за плечи, как будто это могло собрать меня обратно.

– Я… – слова застревали, цеплялись, не хотели складываться в приличную речь. – Я не знаю, как о нём говорить правильно. Все хотят, чтобы мёртвых любили красиво. Или ненавидели окончательно. А у меня не получается ни то ни другое.

Он не перебивал. Только смотрел. Очень внимательно. Так, как человек смотрит на место, где недавно была открытая рана.

– Я любила его, – сказала я тихо. – Правда любила. Он умел быть… настоящим. Весёлым. Тёплым. Он смешил Захара до икоты. Покупал мне булочки с корицей, потому что говорил, что я сразу становлюсь добрее. Он мог быть таким хорошим, что мне казалось – всё, теперь будет иначе. А потом снова пил. Злился. Орал. Ломал то, что мы только начали склеивать. И я всё время жила между этими двумя Борисами. Между тем, кого любила, и тем, кого боялась.

Голос у меня дрожал. Я ненавидела это. Ненавидела свою жалкость, свою правду, свою усталость.

– Когда он умер, я плакала, – продолжила я. – И мне было больно. Но ещё… ещё дома стало тихо. И мне стало легче. И я до сих пор не могу простить себе это облегчение.

Вот оно. Сказано.

Самая страшная правда всегда звучит удивительно просто.

Виктор поднял руку и очень осторожно убрал мне волосы с лица.

– Тебе не за что себя прощать, – сказал он.

Я засмеялась сквозь слёзы.

– Конечно. Легко сказать. Ты же не я.

– Нет, – ответил он тихо. – Но я вижу, что ты слишком долго несла это одна.

И от этих слов меня снова разорвало.

Я не помню, в какой момент оказалась у него в объятиях. Только помню, как уткнулась лицом ему в шею, как пахло от него теплом и чем-то чуть древесным, как его ладонь легла мне на спину – не требовательно, не собственнически, а просто надёжно. И как вдруг стало можно плакать не в одиночестве.

Это было, пожалуй, самым интимным, что вообще случалось со мной за последние годы. Не секс. Не поцелуи. А то, что рядом с этим мужчиной я вдруг не обязана была быть собранной.

Я подняла голову первой.

Посмотрела на него.

Он был слишком близко.

И в его глазах было то, что уже невозможно было спутать ни с вежливостью, ни с сочувствием, ни с удобной страстью.

Желание. Да.

Но не только.

Что-то глубже. Тише. Страшнее.

– Виктор…

Он не дал мне договорить. Не словами. Взглядом. Почти безнадёжно честным.

Я поцеловала его сама.

Потому что иногда женщине нужен не план, не объяснение и не будущая безопасность, а один-единственный мужчина, который держит её так, будто она не развалится у него в руках.

И в ту ночь я не сказала “одна ночь”.

Потому что уже знала – мы давно врём оба.

А утром всё равно всё испортила жизнь.

Точнее, не жизнь. Его отец.

Виктор ушёл в кабинет раньше всех и вернулся на кухню уже с тем выражением лица, которое я начала узнавать: жёсткое, собранное, слегка ледяное. Будто за пару минут внутри у него снова защёлкнулись все внутренние замки.

– Что случилось? – спросила я, ставя на стол чашки.

– Ничего.

– Врёшь.

Он посмотрел на меня.

– Отец звонил.

– И?

– Ничего.

Вот это “ничего” уже было другим. Коротким. Острым. Неприятным. Тем самым, которое не отвечает, а отталкивает.

Я почувствовала, как внутри сразу всё напряглось.

– Если ты злишься, не обязательно делать вид, что это не так.

– Я не делаю вид.

– Тогда почему говоришь со мной так, будто это я звонила тебе с утра и портила жизнь?

– Агата, не начинай.

– Не начинай что?

Он выдохнул через нос и отвернулся к окну.

Это движение было коротким. Но во мне что-то уже сработало по старой памяти. Точно так же Борис иногда стоял спиной – сначала молчание, потом раздражение, потом голос становился жёстче, чем должен.

Я ненавидела свою реакцию. Ненавидела ещё до того, как осознала её.

– Если ты хочешь быть один, можно сказать нормально, – произнесла я холоднее, чем собиралась.

– Я уже сказал.

– Нет, Виктор. Ты не сказал. Ты оттолкнул.

– Господи, да просто оставь это на пять минут!

Он не крикнул.

Ни разу.

Но голос у него стал таким резким, что чашка в моей руке дрогнула.

И всё.

Тело не интересуют оттенки. Тело помнит не слова, а опасность.

Я вздрогнула и отступила на шаг раньше, чем успела себя остановить.

Виктор замер.

В кухне повисла тишина.

И тут я увидела краем глаза, что в дверях стоит Захар.

Он всё слышал.

И, что гораздо хуже, всё видел.

Его лицо изменилось мгновенно. Закрылось. Потемнело. Стало взрослым и страшно похожим на то выражение, с которым он в детстве молча надевал наушники, когда дома начинало пахнуть скандалом.

Он посмотрел на меня. Потом на Виктора.

– Ты сделал маме больно, – сказал он тихо.

Виктор побледнел.

– Захар…

– Ты такой же, как он.

Я закрыла глаза.

Нет.

Только не это.

Только не так.

Но слова уже были сказаны. И в комнате стало так холодно, будто из прошлого открылась дверь.

Глава 10 Виктор

Я не повышал голос.

Формально.

Технически.

Юридически.

Поздравляю, Соболев. Можно выдать себе справку о примерном поведении и медаль за то, что не превратился в идиота полностью – лишь на восемьдесят процентов.

Захар стоял в дверях кухни, худой, прямой, с таким выражением лица, будто ему не одиннадцать, не двенадцать и даже не пятнадцать, а вся вечность подросткового презрения к несовершенным взрослым. Только в этот раз под презрением была не привычная колючесть. Боль.

Настоящая. Острая. Детская.

Самая невыносимая разновидность.

– Ты такой же, как он, – повторил он тише, но от этого стало только хуже.

Агата побледнела. Очень. Я видел, как она пытается сразу сделать две вещи: прийти в себя и защитить меня. Абсурдная, невозможная женщина. Даже сейчас, когда от моего резкого тона у неё сработал старый страх, она уже собиралась смягчить удар, разложить по полочкам, объяснить ребёнку, что всё не так.

И это было последней каплей.

Потому что объяснять должен был я.

– Нет, – сказал я.

Захар не двинулся.

– Не ври.

– Я и не вру.

Я медленно поставил чашку на стол. Так осторожно, будто в руках у меня был не фарфор, а остатки ситуации, которую ещё можно спасти, если не делать резких движений.

– Я сделал глупость, – сказал я. – Сорвался. Это правда. Но я не такой, как он.

– Все так говорят, – бросил Захар.

Господи.

Если бы мне нужно было придумать фразу, способную за одну секунду вытащить наружу всё – мою злость на себя, ненависть к отцу, отвращение к любому виду давления и особенно к мужчинам, которые оставляют в детях такой осадок, – лучше бы не получилось.

– Возможно, – ответил я. – Но я не прошу тебя верить на слово.

Захар смотрел на меня не мигая.

– А что тогда?

Я коротко выдохнул.

– Смотреть. Долго. Сколько нужно. И если я хоть раз снова заставлю твою маму так от меня отступить – ты сможешь повторить это ещё раз. Прямо мне в лицо.

Тишина стала почти звенящей.

Агата подняла на меня глаза. В них было столько всего сразу – боль, удивление, любовь, страх, усталость, – что у меня перехватило дыхание.

Захар молчал секунд пять.

Потом сказал:

– Ладно. Виктор. Ты не такой.

Не “простите”.

Не “я был неправ”.

Не детская капитуляция.

Просто маленький, взрослый жест: я пока не верю окончательно, но даю тебе шанс исправить то, что ты только что сломал.

Это было больше, чем я заслужил.

Он ушёл первым.

Агата осталась стоять посреди кухни, скрестив руки так, будто держала саму себя.

Я подошёл не сразу.

– Прости, – сказал я тихо.

Она закрыла глаза. Потом открыла. Посмотрела прямо на меня.

– Я знаю, что ты не хотел.

– Но всё равно сделал.

– Да.

Вот за это я и любил в ней всё больше. За то, что она не экономила на правде.

– Это был мой отец, – сказал я. – Он умеет выводить меня из себя так, будто мне снова пятнадцать, а я всё ещё доказываю ему, что имею право на собственную жизнь. Это не оправдание. Просто факт.

– Я понимаю, – сказала она.

– Нет, не понимаешь. И слава богу.

Я провёл ладонью по лицу. Внутри всё ещё было неприятно пусто и жёстко, как после удара, который нанёс не тебе, а ты.

– Когда ты отступила, – продолжил я, – я вдруг понял, что для тебя это движение давно уже не просто движение.

Она ничего не ответила.

Но этого и не требовалось.

Иногда тишина между двумя людьми честнее любого разговора.

Я подошёл ещё ближе. Очень медленно. Остановился на расстоянии, которое всё ещё оставляло ей выбор.

– Я не буду таким человеком, – сказал я. – Ни для тебя. Ни для детей. Ни разу.

– Ты не можешь обещать “ни разу”, – тихо ответила она. – Все люди иногда срываются.

– Тогда так: я не буду человеком, рядом с которым тебе снова придётся жить, как на минном поле.

Её губы дрогнули.

– Это уже лучше.

Я коснулся её пальцев.

Она не отдёрнула руку.

И, господи, как же иногда мало нужно, чтобы мужчина почувствовал себя и спасённым, и виноватым одновременно.

Глава 11

Потом пришёл суд.

Если честно, слово “пришёл” тут не совсем верное. Суд не приходит. Он нарастает. Как гроза. Как температура. Как бессонница перед днём, от которого слишком многое зависит.

Вера Павловна решила не мелочиться и пошла до конца. К иску о выселении добавились формулировки о “нестабильных условиях воспитания”, “сомнительном окружении” и прочая юридическая гадость, которую обычно пишут люди, не способные отличить любовь к детям от правильного банковского счёта.

Я подключил юристов сразу. Лучших из тех, кто у меня был. Не потому что собирался кого-то покупать. Просто потому, что не видел смысла отправлять Агату на бой с ножом, когда у меня в распоряжении есть целая батарея точных, дорогих и очень мотивированных специалистов.

– Я не хочу, чтобы ты делал что-то незаконное, – сказала она мне вечером перед первым заседанием.

– Подкуп судьи?

– Например.

– Агата.

– Что?

– Я владелец клиник, а не персонаж дешёвого сериала.

– Иногда трудно отличить.

– Это оскорбительно.

– Зато честно.

Я усмехнулся, но внутри всё равно было натянуто до предела.

Судебное утро пахло кофе, документами и нервами. Захар был молчаливее обычного. Степан серьёзен до невозможности и потому особенно трогателен. Он надел “счастливый” свитер с динозавром, потому что, как объяснил, “если Кеша пережил операцию хвоста, то и мы переживём суд”.

Неоспоримая логика.

В зале было душно. Агата сидела рядом со мной прямая, собранная, в тёмном платье, с тем самым лицом, которое я уже начал узнавать как её боевое. Лицо женщины, которая может дрожать внутри, но снаружи будет держаться так, будто сама придумала правовую систему.

Когда вошла Вера Павловна, я понял: она действительно верит в свою правоту. Не притворяется. Не играет. Верит. И, пожалуй, именно это делало её особенно опасной. Ничто так не разрушает чужие жизни, как убеждённость в собственной моральной исключительности.

Слушания тянулись мучительно долго. Её сторона пыталась давить на доходы Агаты, на перемену места жительства, на “неустойчивую эмоциональную среду”, на то, что дети якобы нуждаются в “более стабильном воспитании”. Я сидел и чувствовал, как медленно, ровно закипает во мне злость. Не ярость. Не желание вмешаться. Просто холодная, хирургическая ненависть к тому, как легко некоторые люди называют заботой попытку отобрать у матери детей.

А потом Вера Павловна не выдержала и подошла к Агате в коридоре.

Я был в нескольких шагах, говорил с юристом, но услышал всё.

– Ты опозорила память моего сына, – сказала она тихо, с той безупречной интонацией, которая у приличных женщин заменяет яд. – Вышла за этого… человека. Притащила детей в чужой дом. Продалась, как я и говорила.

Агата стояла ко мне спиной. Я видел только, как напряглись её плечи.

– Вы закончили? – спросила она.

– Нет. Я только начала.

И вот тут Агата развернулась.

Пощёчина прозвучала не громко. Но очень красиво.

Чётко.

Ясно.

С тем редким достоинством, которое бывает у женщин, слишком долго молчавших.

В коридоре повисла мёртвая тишина. Даже мой юрист, человек, способный обсуждать имущественные споры во время обеда, на секунду замер с лицом человека, получившего эстетическое удовольствие от совершенно непроцессуального действия.

Вера Павловна схватилась за щёку.

– Да как ты…

– Это, – сказала Агата таким ледяным голосом, что я почти влюбился в неё заново прямо на месте, – за всё. И если вы ещё раз скажете при мне слово “продалась”, я добавлю вторую сторону симметрии ради красоты.

Я подошёл к ней и встал рядом. Не позади. Не впереди. Рядом.

– Продолжим в зале, – сказал я.

Глава 12

Суд мы выиграли.

Не потому что у меня было больше денег. И не потому что мир внезапно стал справедливым. А потому что факты оказались сильнее яда. У Агаты был официальный доход. Были характеристики. Были данные о детях, школе, занятиях, врачах, стабильном уходе. Были свидетельства. Были мои документы, подтверждающие жильё, условия и отсутствие претензий к детям с моей стороны. Были, в конце концов, дыры в позиции Веры Павловны, которые моя команда вскрыла так аккуратно и последовательно, что мне даже почти не пришлось вмешиваться.

Когда судья огласил решение, я не сразу осознал, что сижу, почти не дыша.

Потом почувствовал, как Агата рядом дрогнула.

И просто взял её за руку.

Она сжала мою ладонь так сильно, будто не верила, что всё закончилось. Если честно, я тоже не сразу поверил.

В коридоре, уже после, Захар стоял, прислонившись к стене, и смотрел на нас странно – не как ребёнок, не как подросток. Как человек, у которого прямо сейчас переписывается что-то очень важное внутри.

Потом он снял наушники.

Сам.

И посмотрел на меня.

– Виктор, – сказал он.

Всего одно слово.

Но я уже понял: сейчас будет что-то, после чего обратной дороги точно не останется.

– Да?

Он сжал губы. Потом всё-таки спросил:

– Ты теперь с нами? Навсегда?

Я посмотрел на Агату.

На её уставшее, прекрасное лицо.

На Степана, обнимающего Кешу, как боевой трофей.

На Захара, который вообще-то не задаёт таких вопросов, если ответ не важен до боли.

И понял, что никакой контракт меня уже давно не интересует.

– Навсегда, – сказал я.

Это не было красивой сценой из кино. Никто не плакал на публике. Не играл оркестр. Даже солнце, как назло, не вылезло эффектно из-за туч.

Зато всё было правдой.

А правда, как оказалось, мне шла больше, чем все отцовские схемы вместе взятые.

Через неделю я получил акции.

Контрольный пакет. Документы. Поздравления. Сухие рукопожатия. Отец позвонил лично и сказал:

– Ты справился.

Так, будто выдавал грамоту за победу в олимпиаде по выживанию в семейной системе.

– Да, – ответил я.

– Теперь главное – не испортить.

– Поздно, – сказал я.

– Что ты имеешь в виду?

Я посмотрел в окно кабинета. За стеклом был вечерний город. А у меня в голове – не графики, не цифры, не стратегические планы, а Агата, которая в это время дома спорит со Степаном, можно ли кормить динозавра гречкой.

– То, что это уже давно не про акции, – сказал я.

Отец молчал пару секунд.

Потом хмыкнул.

– Я всегда говорил, что женщины тебе вредны.

– Нет, – ответил я. – Просто ты никогда не видел правильных.