Текст книги "Контракт на любовь (СИ)"

Автор книги: Яра Славцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

Глава 7 Агата

Если бы мне кто-нибудь год назад сказал, что я буду сидеть в дорогой машине, рядом с мужчиной, который пять минут назад заявил моей бывшей свекрови: «Она моя жена. Её дети – мои дети», и при этом не знать, хочется мне его поцеловать, ударить или просто тихо умереть от перегрева нервной системы, я бы вежливо попросила этого человека поменьше пить на ночь.

Но вот она – жизнь. Никогда не спрашивает, готовы ли вы к повороту сюжета. Просто вручает сцену, даёт тебе новые реплики и смотрит, как ты выкручиваешься без дублёра.

После скандала в ресторане всё произошло слишком быстро. Вера Павловна сначала побелела так, что я на секунду испугалась, не придётся ли мне оказывать ей первую помощь исключительно из гуманистических соображений. Потом, наоборот, залилась пятнами, сверкнула глазами и сказала мне то, что, кажется, мечтала сказать уже давно:

– Ты чудовище.

И, странное дело, в этот раз меня это почти не задело.

Не потому, что я вдруг стала сильнее. Просто рядом стоял человек, который не дал мне остаться одной против её злости. Иногда этого достаточно, чтобы старые яды перестали работать с прежней силой.

Андрей Викторович, к моему искреннему изумлению, наблюдал за сценой не как отец семейства, а как человек, которому внезапно достался бесплатный театр с очень хорошими актёрами. Захар сидел напряжённый, как струна перед разрывом. Степан, почувствовав градус происходящего, прижался ко мне и шепнул:

– Мам, а можно мы домой?

И именно в этот момент я поняла, что всё. На сегодня лимит унижений, напряжения, странных знакомств и аристократических разборок исчерпан.

– Мы уходим, – сказала я.

Виктор даже не спорил. Только коротко кивнул. И вот это, как ни странно, окончательно меня добило. Потому что весь вечер он делал одну и ту же невозможную вещь: не мешал мне быть собой. Не спасал показательно, не перебивал, не решал за меня. Просто был рядом и вмешивался только там, где было уже действительно нужно.

Очень неприятное качество в мужчине. Опасное. Особенно для женщины, которая давно разучилась опираться на кого-то, кроме собственной злости и недельного запаса чая.

Дети притихли сразу, как только мы вышли из ресторана. Степан шёл, вцепившись в мою руку, и молчал. Захар – чуть позади, с тем особенным выражением лица, которое появляется у подростков, когда они видели слишком много взрослой грязи за один вечер и теперь будут перерабатывать это в сарказм ближайшие трое суток.

На парковке Виктор открыл перед нами машину, усадил детей, потом обошёл и сел рядом со мной сзади, потому что за рулём был водитель. Я почему-то слишком остро заметила эту деталь. Он не захотел оставлять меня одну. Или детей. Или себя. Не знаю. Но заметила.

Первые несколько минут в машине стояла тяжёлая тишина. Степан смотрел в окно и крутил в руках салфетку, которую зачем-то утащил из ресторана. Захар сидел, скрестив руки на груди, и глядел перед собой так, будто мысленно составлял список причин никогда не взрослеть. Я же просто дышала. Медленно. Осторожно. Как человек после слишком резкого подъёма, который боится, что сейчас организм вспомнит про истерику.

– Мама, – тихо спросил Степан. – А мы теперь правда его дети?

Я закрыла глаза.

Вот оно. Прилетело.

Я собиралась ответить что-то аккуратное, взрослое, объясняющее. Что-нибудь вроде “это было сказано в контексте ситуации” или “не буквально, солнце”. Но не успела.

– Пока да, – спокойно сказал Виктор.

Я повернула голову к нему так резко, что шея хрустнула.

Он смотрел не на меня – на Степана.

– Это как? – спросил тот.

– Это значит, что пока я рядом, никто не имеет права вас обижать, – сказал Виктор. – Ни в ресторане, ни в суде, ни где-то ещё.

Господи.

Захар тоже посмотрел на него. Внимательно. Без обычной подростковой брони. Просто внимательно, как будто сверял сказанное с какими-то внутренними, очень строгими стандартами.

Степан подумал. Потом кивнул.

– Ладно. Тогда можно я завтра возьму Кешу в ваш дом?

Вот тут у меня всё-таки вырвался нервный смешок.

– У него уже есть название? – спросила я.

– Конечно, – сказал Степан. – Это дом Виктора. Пока.

Пока.

Мудрейший человек в машине – и ему четыре.

Виктор чуть повернул ко мне голову. В полумраке салона его лицо казалось ещё резче, чем обычно. Серые глаза – спокойные, но не холодные. Наоборот. Слишком живые для мужчины, который весь вечер так виртуозно держал себя в руках.

– Если ты захочешь, – сказал он Степану.

Я сглотнула.

Слова были обращены ребёнку. Но почему-то ударили по мне.

Потому что это “если ты захочешь” он мог бы сказать и мне. О договоре. О доме. О всей этой безумной конструкции, в которой мы уже давно увязли глубже, чем предполагалось.

Когда мы подъехали к дому, Захар открыл дверь первым.

– Я сам, – буркнул он, хотя никто не собирался носить его на руках.

– Верю, – сказала я.

Степана пришлось буквально выковыривать из сна, потому что по дороге он всё-таки отключился и теперь был тёплый, сонный и совершенно пластилиновый. Виктор взял его на руки раньше, чем я успела возразить.

Это произошло так естественно, что я на секунду даже не осознала.

Высокий, дорогой, безукоризненно собранный мужчина в тёмном пальто держал моего ребёнка с осторожностью человека, который боится не справиться и потому старается вдвое внимательнее. Степан сонно уткнулся ему в плечо, буркнул что-то про Кешу и затих.

И вот тут мне пришлось очень срочно отвернуться, потому что в глазах вдруг стало горячо.

Глупо. Очень глупо.

Я не плачу из-за таких вещей. У меня давно другая специализация: стиснуть зубы, дотащить пакеты, вытереть слёзы ребёнку, а свои – потом как-нибудь, желательно никогда.

Но вечер был слишком длинным. Слишком тяжёлым. И кто-то внутри меня, видимо, решил: всё, хватит, дальше сама.

В квартире Виктор донёс Степана до кровати. Захар молча наблюдал из дверного проёма. Я стояла рядом и чувствовала себя странно лишней в собственной жизни – не потому что меня вытесняли, а потому что кто-то вдруг взял на себя часть веса, который я так привыкла тащить одна, что уже забыла, как это вообще бывает.

Когда младший был уложен, Захар всё-таки заговорил.

– Спасибо, – сказал он, не глядя на Виктора.

Тот повернулся к нему.

– За что именно?

– За то, что вы сказали бабушке.

Простая фраза. Детская. Прямая.

И от неё у меня внутри что-то мягко, болезненно сжалось.

Виктор ответил не сразу.

– Я сказал правду, – произнёс он наконец.

Захар кивнул. Не улыбнулся. Не смягчился полностью. Но кивнул так, будто что-то у себя внутри всё-таки переставил.

Потом ушёл в комнату, а я закрыла за ним дверь и осталась с Виктором в узком коридоре, среди чужих ботинок, детской куртки с динозавром на рукаве и своей уже окончательно развалившейся выдержки.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

– Вам не обязательно было это говорить, – сказала я тихо.

– Знаю.

– Тогда зачем?

Он прислонился плечом к стене. Очень аккуратно. Будто тоже устал.

– Потому что я не люблю, когда при детях устраивают публичную казнь их матери.

Я сглотнула.

– Вы слишком хорошо умеете говорить правильные вещи.

– Обычно мне говорят обратное.

– Обычно у вас, видимо, странные собеседники.

Он коротко усмехнулся. И в этой усмешке было столько усталости, что я вдруг увидела в нём не только холодного владельца клиник, не только мужчину в дорогих часах и с ужасно удобной иронией, а живого человека. Тоже уставшего. Тоже злого. Тоже давно привыкшего держать мир за горло, чтобы тот не полез первым.

И вот это было самым опасным.

Потому что когда мужчина перестаёт быть функцией и становится человеком, всё сразу делается в разы сложнее.

– Хотите чаю? – спросила я неожиданно даже для самой себя.

Он посмотрел на меня так, будто вопрос сбил ему внутренние приборы.

– Сейчас?

– Нет, через три года, когда мы все уже окончательно испортим друг другу психику. Конечно, сейчас.

– Тогда хочу.

На кухне было тесно, жёлто и по-настоящему. Я поставила чайник, достала чашки и только тогда поняла, насколько дико всё выглядит со стороны. Ночь. Почти чужой мужчина у меня дома. После ресторана. После скандала. После фразы “её дети – мои дети”. После того, как я полвечера держалась на честном слове и помаде.

– У вас сахар? – спросил он, осматривая кухню.

– Это что, завуалированная попытка узнать, как я живу?

– Нет. Прямая.

– Тогда да. Но он обычно заканчивается в самый драматичный момент.

– Как и всё хорошее.

Я невольно усмехнулась.

Чайник закипел. Я разливала кипяток по кружкам и понимала, что больше не держусь. Снаружи – да. Внутри – нет. Внутри всё давно уже трещало, а сейчас просто дошло до последней тонкой перегородки.

– Агата, – сказал он негромко.

Я поставила чайник слишком резко.

– Что?

– Вы сейчас расплачетесь.

– Какая наблюдательность. Вам бы ещё диплом ясновидящего.

– Он мне не нужен. У вас руки дрожат.

Вот и всё.

Этого хватило.

Не громко. Не красиво. Не с театральной истерикой. Просто вдруг в какой-то момент я поняла, что больше не могу держать лицо, и села на стул, зажмурившись так сильно, будто это могло удержать всё остальное.

Слёзы пошли сразу. Молча. Горячо. Обидно. По-женски унизительно.

– Чёрт, – выдохнула я. – Я ненавижу это.

– Что именно?

– Всё. Её. Суд. Себя. Этот день. Рестораны. Богатых мужчин. Динозавров. Хотя динозавров чуть меньше.

Он не перебивал.

Я вытерла лицо ладонью и рассмеялась сквозь слёзы – звук получился совершенно жалкий.

– Простите. Это ужасно.

– Нет.

– Очень.

– Агата.

Я подняла на него глаза.

И впервые увидела в его лице не контроль, не иронию, не деловую собранность. Только чистую, сдержанную, почти злую нежность человека, который не любит бессилие и потому особенно тяжело переносит чужую боль.

– Идите сюда, – сказал он.

Всего три слова.

Господи. Как мало иногда нужно, чтобы сломаться окончательно.

Я встала и подошла к нему, сама не понимая, что делаю. Он обнял меня очень осторожно. Не как мужчина, уверенный в своём праве. Как человек, который заранее знает: если сейчас сделает хоть одно неверное движение, ему больше никогда не поверят.

Я уткнулась лбом ему в грудь и вдруг поняла, что пахнет он не роскошью и не властью, как я почему-то ожидала, а чем-то чистым, тёплым, почти домашним. Дерево. Кофе. Немного холода с улицы. И что-то ещё – его собственное.

– Я так устала, – сказала я совсем тихо.

– Я вижу.

– Я не могу больше быть сильной.

– Можете не быть. Хотя бы сейчас.

Вот тут я снова расплакалась.

Потому что это была самая страшная и самая прекрасная фраза, которую я слышала за последний год.

Мы стояли так, кажется, долго. Или секунду. Время в такие моменты вообще ведёт себя как пьяный родственник на свадьбе: то исчезает, то орёт, то лезет обниматься.

Потом я чуть отстранилась. Подняла голову. И увидела, что он смотрит на меня так, как мужчина не должен смотреть на женщину, если между ними якобы контракт, расчёт и здравый смысл.

Очень внимательно.

Очень тихо.

Очень по-настоящему.

Мне следовало отступить.

Сказать спасибо.

Умыться.

Пожелать спокойной ночи.

Закрыть дверь.

Сделать хоть что-нибудь разумное.

Вместо этого я сама поцеловала его.

Первой.

Потому что иногда женщина, слишком долго жившая на сухом пайке из тревоги, одиночества и выдержки, вдруг чувствует тепло – и тянется к нему раньше, чем успевает вспомнить, почему это опасно.

Он ответил сразу. Без жадности. Без торжества. С такой сдержанной, взрослой силой, что у меня подогнулись колени не от страсти даже, а от того, как бережно это было.

Когда мы всё-таки оторвались друг от друга, я дышала так, будто только что бежала. Или падала. Или делала и то и другое одновременно.

– Это… – начала я.

– Я знаю, – сказал он хрипло.

– Это только одна ночь.

Он смотрел мне в глаза долго. Слишком долго.

Потом кивнул.

– Хорошо. Одна.

И вот почему-то именно тогда я поняла, что мы оба врём.

Глава 8 Виктор

Утро после “одной ночи” оказалось именно таким, как я и боялся.

Не неловким. Не хаотичным. Не даже слишком счастливым.

Хуже.

Правильным.

В этом и была проблема.

С ней всё оказалось слишком правильным – не в бытовом смысле, где люди совпадают в привычках и любят одинаковый кофе. А в том, страшном, редком смысле, когда рядом с человеком у тебя не срабатывают привычные системы защиты. Когда хочется остаться не потому, что удобно, а потому что уходить кажется бессмысленным. Когда чужая женщина в твоих объятиях вдруг перестаёт быть “женщиной по договору” и становится чем-то, от чего уже не отмахнуться деловым тоном.

Я проснулся раньше неё.

Свет в спальне был утренний, бледный, ещё неуверенный. Агата лежала рядом, на боку, уткнувшись лицом в подушку, с растрёпанными волосами и тем выражением абсолютной усталости, которое бывает только у людей, наконец-то провалившихся в настоящий сон. Без обороны. Без внутреннего караула. Без привычки просыпаться на каждый детский вздох.

Я смотрел на неё и понимал две вещи сразу.

Первая: мне не следовало этого хотеть. Совсем.

Вторая: уже поздно.

Я осторожно встал, чтобы не разбудить. Подобрал с пола рубашку, надел, вышел в коридор и только там позволил себе медленно выдохнуть. Ночью всё казалось проще. Ночью люди вообще склонны верить в временность того, что уже необратимо. Днём приходит ясность. А ясность – жестокая штука.

На кухне я нашёл кружку, кофе и тишину. Тишина здесь была другой, чем у меня дома. Не пустой. Насыщенной мелочами: рисунок на холодильнике, детская ложка в сушилке, коробка хлопьев, криво закрытый шкафчик, маленький носок под батареей. Следы жизни. Настоящей, не отполированной.

Я наливал кофе, когда зазвонил телефон.

Отец.

Конечно.

Я взял трубку не сразу. Смотрел на экран и чувствовал, как раздражение поднимается во мне слишком быстро. Будто организм уже понял то, что разум ещё пытался оформить: мне сейчас категорически не нужен этот голос.

– Да, – ответил я тихо.

– Вчера ты удивил меня, – сказал он без приветствия.

– Какая удача.

– Не ёрничай. Женщина интересная.

Я облокотился о столешницу и посмотрел в окно. За стеклом был обычный серый московский рассвет – без пафоса, без поэзии, просто новый день, который уже хотел от всех слишком многого.

– И?

– И если ты не идиот, держись за неё.

Я на секунду закрыл глаза.

Вот ведь ирония. Отец умел распознавать силу в людях. Проблема была в том, что после распознавания он обычно пытался подчинить её себе.

– Спасибо за неожиданно человеческий совет.

– Не обольщайся. Я говорю о деле. Такая жена закроет половину вопросов совета директоров.

И вот тут меня накрыло.

Резко. Холодно. Знакомо.

– Она не “такая жена”, – сказал я.

На том конце повисла короткая пауза.

– Значит, уже хуже, чем я думал, – заметил отец.

– Нет. Лучше.

– Виктор.

– Что?

– Не забывай, зачем ты это начал.

Я сжал телефон так, что костяшки побелели.

– А ты не забывай, что не все люди существуют как приложения к твоему наследию.

– Тогда не путай личное с полезным.

– Поздно.

Я сам не понял, что сказал это вслух.

Но когда сказал – уже не смог сделать вид, что имел в виду что-то другое.

Отец замолчал.

Потом произнёс очень ровно:

– Вот теперь ты действительно начал меня беспокоить.

Я отключился.

Просто потому, что если бы слушал ещё минуту, сказал бы что-то, о чём не принято говорить отцам даже в очень плохих семьях.

Кофе в кружке вдруг стал горьким.

Я стоял посреди чужой кухни, в чужой рубашке, с чужой жизнью, уже опасно близко придвинувшейся к моей, и понимал: всё изменилось ночью. Не из-за секса. Чёрт с ним, с сексом. Его можно списать на близость, усталость, сорванную оборону и всё остальное, что взрослые люди используют как оправдательный словарь.

Нет.

Всё изменилось из-за того, как она заснула после. Спокойно. Впервые, кажется, за очень долгое время. И как я лежал рядом, не желая ни уходить, ни думать, ни анализировать. Просто быть.

Это было совсем не в моих правилах.

За спиной послышались шаги.

Я обернулся.

Агата стояла в дверях кухни в моей рубашке – босая, сонная, с распущенными волосами и таким лицом, будто проснулась и сразу вспомнила про реальность. Это выражение я уже начинал узнавать: смесь стыда, настороженности и готовности в любую секунду натянуть броню обратно.

– Доброе утро, – сказала она осторожно.

– Пока неясно, – ответил я.

И, к моему облегчению, она всё-таки слабо улыбнулась.

– Хорошо. Значит, мир ещё не рухнул.

– Не уверен. Просто он пока в коридоре, снимает пальто.

Я подвинул ей кружку.

– Кофе.

– Спасибо.

Она села напротив. Мы молчали секунд десять. Достаточно долго, чтобы оба успели вспомнить ночь. Недостаточно, чтобы притвориться, будто ничего не было.

– Виктор…

– Не надо, – сказал я сразу.

Она подняла глаза.

– Что именно не надо?

– Говорить, что это ошибка, случайность, больше не повторится, и вообще давайте вернёмся к конструктивному формату.

– А если я как раз хотела сказать, что вы прекрасно варите кофе?

– Тогда я начну слишком хорошо думать о себе.

Она выдохнула, опуская взгляд в кружку.

– Я не жалею, – сказала тихо.

И вот эти три слова ударили сильнее, чем любой утренний скандал.

Я тоже не жалел.

И в этом была проблема.

– Я тоже, – ответил я.

Она кивнула. Потом посмотрела на меня уже иначе – внимательнее, тревожнее.

– Но я не знаю, что теперь с этим делать.

– Ничего, – сказал я. – Пока ничего. Не будем делать вид, что обязаны срочно определить всё на свете до завтрака.

– Звучит разумно.

– Иногда я умею.

– Редкий талант.

Вот так мы и сидели, делая вид, что держим ситуацию под контролем. Два взрослых человека, которые, кажется, уже понимали: контроль закончился где-то между её первым поцелуем и моим слишком честным “я знаю”.

Тишину разрезал детский крик из комнаты:

– Мама-а-а! Захар сказал, что Кеша не может спать на подушке, потому что он динозавр, а не аристократ!

Агата закрыла глаза.

– Всё. Сказка закончилась.

– Ненадолго, – сказал я.

Она посмотрела на меня.

И в её взгляде на секунду мелькнуло что-то такое, от чего у меня снова сбилось внутреннее равновесие.

Через пять минут кухня перестала быть местом для сложных взрослых пауз и снова стала нормальной кухней. Захар вошёл первым, увидел меня, увидел Агату в моей рубашке, увидел две кружки кофе и застыл так выразительно, что я почти услышал, как у него в голове рушится несколько подростковых представлений о мире сразу.

– А, – сказал он.

Очень содержательно.

Степан вбежал следом, с Кешей наперевес, и мгновенно оценил обстановку совсем с другой стороны.

– О! – радостно заявил он. – Вы уже поженились?

Агата поперхнулась кофе. Я тоже закашлялся, что, подозреваю, для моего имиджа было вреднее любого пресс-релиза.

– Нет, – сказала она слишком быстро.

– Пока нет, – зачем-то добавил я.

Мы оба посмотрели друг на друга.

Захар медленно сел на стул.

– Прекрасно, – сказал он. – Просто прекрасно. Я даже не буду спрашивать, что тут происходит, потому что боюсь получить честный ответ.

Агата покраснела. Я не знал, что сказать, и потому, как любой по-настоящему взрослый мужчина в момент эмоционального кризиса, решил уйти в бытовую деятельность.

– Кто будет омлет?

– Я! – закричал Степан.

– Я не голоден, – мрачно сообщил Захар.

– Значит, тебе достанется больше всех, – сказал я.

Он посмотрел на меня с подозрением.

– Вы это сейчас серьёзно?

– Нет. Но я умею готовить омлет, а это уже делает меня полезным членом общества.

Степан немедленно влюбился в идею.

– А динозаврам можно?

– Только тем, кто прошёл реабилитацию после травмы хвоста.

– Кеша прошёл!

И вот так, среди яиц, сковородки, детских воплей, запаха кофе и явного подросткового шока, утро окончательно перестало быть сценой после любовной ночи и стало чем-то гораздо более опасным.

Почти семейным.

Именно это меня и пугало сильнее всего.

Потому что на работе всё просто. Там проблема либо решается, либо увольняется. В личной жизни, как выяснилось, механизм гораздо менее удобный.

После завтрака я уехал в офис. Не потому, что хотел сбежать. Потому что должен был. И, честно говоря, потому что мне нужно было на несколько часов оказаться в мире, где таблицы, бюджеты и совещания не смотрят на тебя глазами женщины в твоей рубашке.

Не помогло.

К полудню я уже сорвался на директора одного из филиалов из-за дурацкой задержки поставки оборудования. Не потому, что проблема была серьёзной – серьёзной она как раз не была. Просто внутри всё было уже слишком натянуто. А когда внутри слишком натянуто, люди начинают злиться не на то, что болит, а на то, что ближе.

Марина вошла в кабинет после совещания с папкой документов и посмотрела на меня тем самым осторожным взглядом, которым хорошие помощники смотрят на начальника, если подозревают: ещё одна мелочь – и он кого-нибудь морально расчленит.

– Через пятнадцать минут созвон с юристами, – сообщила она.

– Перенесите.

– Уже.

Я поднял глаза.

– Почему?

– Потому что, судя по вашему лицу, это был бы не созвон, а публичная казнь.

Я коротко выдохнул. Почти засмеялся.

– Ценю вашу деликатность.

– Я стараюсь в интересах компании.

Когда она вышла, я остался один и впервые за день позволил себе признать то, от чего пытался отмахнуться с самого утра.

Я хотел большего.

Не “ещё одну ночь”.

Не “посмотрим, как пойдёт”.

Не “оставим это в пределах контракта”.

Большего.

Её смеха на моей кухне.

Её босых ног на полу.

Её детей, спорящих из-за динозавра.

Шума.

Тепла.

Настоящей жизни, а не её юридически одобренной имитации.

И это было настолько не в моих правилах, что впору было вызывать специалиста. Желательно с хорошими препаратами и крепкой моральной подготовкой.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Агаты.

Мы дома. Захар сказал, что вы не самый худший вариант взрослого мужчины. Для него это почти признание в любви.

Я смотрел на экран секунд пять, как полный идиот. Потом ответил:

Высокая честь. Передайте, что я тоже считаю его не самым простым подростком.

Ответ пришёл быстро:

Это он и так знает. У него лицо специально для сложных судебных процессов.

Я усмехнулся.

И тут же, почти без паузы, пришло второе сообщение:

Виктор… спасибо за утро. И за то, что не сделали его неловким.

Вот тут я уже не стал отвечать сразу.

Потому что хотелось написать что-то опасное. Честное. Что-то вроде: оно не было неловким, потому что с тобой всё слишком настоящее.

Вместо этого я написал:

Не за что. Хотя, если честно, я всё ещё не уверен, что омлет спас ситуацию.

Она ответила почти мгновенно:

Омлет был хорош. Ситуация – пока нет.

Я откинулся в кресле и посмотрел в окно.

Вот именно.

Ситуация пока нет.

И самое неприятное, что мне уже не хотелось её “спасать” в прежнем смысле слова – загнать обратно в формальности, рамки, правила, удобную схему. Мне хотелось её прожить.

А это, если вдуматься, уже почти диагноз.