Текст книги "Контракт на любовь (СИ)"

Автор книги: Яра Славцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Глава 1 Агата

Если бы мне кто-нибудь месяц назад сказал, что я буду всерьёз обдумывать предложение фиктивного брака от мужчины с лицом дорогого греха и манерами человека, который привык подписывать чужие судьбы чёрной ручкой Montblanc, я бы посоветовала этому человеку меньше смотреть сериалы и больше бывать на свежем воздухе.

Но вот я сидела в приёмной нотариуса, сжимала телефон так, словно он мог превратиться в аварийный выход, и смотрела на Виктора Соболева. Он сидел напротив слишком спокойно для человека, только что предложившего незнакомой женщине стать его временной женой. На его запястье поблескивали часы – строгие, без вычурности, очень дорогие и такие точные на вид, будто они действительно никогда не врут. И это почему-то бесило особенно сильно. Потому что моя собственная жизнь в последнее время только и делала, что врала: «справимся», «это временно», «хуже не будет».

Хуже, как выяснилось, всегда может быть. У судьбы вообще богатая фантазия и дурное чувство юмора.

– Нет, – сказала я наконец.

Виктор даже не моргнул.

– Я ещё не договорил.

– А я уже отказалась.

– Вы отказались на эмоциях.

– На опыте, – поправила я. – Это надёжнее.

Секретарь за стойкой делала вид, что не прислушивается. Делала плохо. Я видела, как она печатает в компьютере с лицом человека, который внутренне уже завёл телеграм-канал «Шокирующие сделки в нотариальной конторе». Где-то в глубине коридора скрипнула дверь. Я почти физически ощущала, как день собирается стать ещё хуже, и это было даже обидно: вроде бы лимит плохих сюрпризов на неделю я уже исчерпала, но жизнь, как опытный кассир, пробивала новые.

– Послушайте, – сказала я тише, чтобы не сорваться. – У меня двое детей, судебная проблема, бывшая свекровь, которая в аду, вероятно, проходит стажировку на руководящую должность, и сорванная психика. Если вам нужна актриса, найдите актрису. Если нужна содержанка, найдите содержанку. Если нужна женщина, которая будет с вами изображать счастливый брак, – ищите ту, у которой хотя бы осталось время на макияж и иллюзии. У меня нет ни того, ни другого.

– Мне не нужна актриса, – спокойно сказал он. – И содержанка мне тоже не нужна. Мне нужна женщина, которой есть что терять и которая понимает цену договорённостям.

Я рассмеялась без радости.

– Прелесть какая. Вы умеете делать предложения так, что хочется одновременно дать вам пощёчину и записать цитату.

– Второе практичнее.

– Не сомневаюсь. Вы вообще производите впечатление человека, у которого всё практичнее.

Он слегка откинулся на спинку стула. В этой позе было что-то опасно расслабленное – как у большого хищника, который не суетится, потому что знает: если понадобится, он всё равно догонит.

– Хорошо, – сказал он. – Давайте без красивых формулировок. Вашей свекрови нужен не только контроль над квартирой. Ей нужен контроль над вами. Я могу закрыть этот вопрос. Полностью. Юристы, жильё, безопасность, все расходы на детей, отдельный счёт на ваше имя, контракт с прописанными условиями. Никакой физической близости без вашего прямого согласия. Никаких претензий на детей. Никакого вмешательства в вашу работу. Через год – развод, финансовая компенсация и недвижимость, оформленная на вас.

Я молчала.

Он говорил ровно, без давления, и от этого становилось только хуже. Давление проще распознать. А вот когда мужчина говорит спокойно, будто предлагает не перелом всей твоей жизни, а хороший банковский продукт, тут уже сложно не начать думать.

Проклятое мышление. Иногда я искренне завидовала людям, которые умеют жить импульсом. Мне же всегда приходилось жить калькулятором, списками и внутренним аудитом ужаса.

– Почему я? – спросила я снова, хотя ответ уже слышала.

– Потому что вы мне подходите.

– Какая романтика.

– Я и не обещал романтики.

– Слава богу. Мне только этого не хватало в комплекте к выселению.

Он чуть склонил голову, изучая меня. И в этот момент я особенно остро почувствовала, что передо мной человек, который замечает слишком многое. Не только слова. Паузы. Жесты. Сбитое дыхание. Те вещи, которые умные люди обычно прячут.

Ненавижу, когда меня читают.

– Если честно, – сказала я, – всё это звучит как очень дорогая версия похищения.

– Тогда я рад, что хотя бы дорогая.

– Вы вообще всегда такой?

– Какой именно?

– Невыносимый.

Он посмотрел на меня с едва заметной усмешкой.

– Только по будням. По выходным я ещё хуже.

И снова, вопреки здравому смыслу, мне захотелось улыбнуться. Я сдержалась. С трудом. Вдова с двумя детьми и судебным иском не должна внутренне реагировать на чужое остроумие. Особенно если это остроумие упаковано в серые глаза и дорогие часы.

– Мне нужно идти, – сказала я, поднимаясь.

Он не остановил меня. Только тоже встал – высокий, раздражающе собранный, пахнущий чем-то дорогим, чистым и очень мужским, но без навязчивости. Не парфюм – скорее ощущение свежей рубашки, холода и ещё чего-то тёплого, почти домашнего. Я неожиданно вспомнила, как он улыбнулся на словах про Кешину попу, и мысленно велела себе прекратить это немедленно.

– Возьмите, – сказал он и протянул мне карточку.

Я не взяла.

– Зачем?

– Чтобы позвонить, когда поймёте, что я прав.

– А если не пойму?

– Тогда не позвоните.

– Удобная логика.

– Я стараюсь.

Я всё-таки взяла карточку. Просто чтобы закончить этот разговор. Белый плотный картон, тиснение, имя без лишнего пафоса: Виктор Соболев. Ниже – номер. И всё. Никаких должностей, регалий, лозунгов. Уверенные люди редко злоупотребляют подписями.

– Вы слишком уверены в себе, – сказала я.

– Нет, Агата. Я слишком хорошо понимаю отчаяние.

Эта фраза ударила точнее, чем мне хотелось бы. Я подняла на него взгляд, но он уже сделал шаг назад, будто и без того сказал больше, чем планировал.

Именно в этот момент двери лифта открылись, и в приёмную вошла Вера Павловна.

Если бы злость можно было заворачивать в кашемир, она выглядела бы именно так. Светлое пальто, идеальная укладка, дорогая сумка, губы, поджатые с достоинством женщины, которая считает себя последней крепостью морали в вырождающемся мире. Моей бывшей свекрови было около шестидесяти, но двигалась она с такой энергией, будто каждое утро завтракала чужими нервами.

Увидев меня, она сузила глаза. Увидев Виктора – быстро оценила его взглядом, как оценивают вещь в витрине: стоимость, происхождение, полезность.

– Агата, – произнесла она тем тоном, которым приличные женщины называют «грязью» на светском рауте. – Надеюсь, ты хотя бы не опоздала.

– И вам доброе утро, Вера Павловна.

– Доброе? Для кого как.

Я сжала зубы. Виктор молчал. И, что удивительно, не вмешивался. Просто стоял рядом, будто наблюдал за шахматной партией, в которой заранее просчитал несколько ходов.

– Где адвокат? – спросила я секретаря.

– К сожалению, задерживается, – пропищала она.

– Разумеется, – сказала Вера Павловна. – На тебя даже юристы не спешат тратить время.

– Удивительно, – отозвалась я. – А я думала, люди просто не любят утро, высокомерие и запах чужого превосходства.

Её лицо дрогнуло. Микроскопически, но я заметила. Вера Павловна не любила, когда ей отвечали. Особенно я.

– Всё шутишь, – сказала она. – Это пройдёт, когда ты наконец поймёшь, что игра окончена.

– Какая игра?

– Та, в которой ты изображаешь жертву.

Вот теперь внутри у меня действительно что-то оборвалось. Не красиво, не символично – просто лопнуло терпение, натянутое до предела.

– Жертву? – переспросила я. – Это вы сейчас серьёзно?

– Более чем. Мой сын умер, а ты очень быстро приспособилась жить дальше.

Я почувствовала, как кровь бросилась в лицо. В приёмной стало слишком тихо. Даже секретарь перестала стучать по клавиатуре. А Виктор рядом словно ещё сильнее собрался, хотя внешне никак не изменился.

– Вы хотите обсудить это здесь? – спросила я.

– Почему нет? Ты же любишь зрителей.

– Нет, Вера Павловна. Зрителей любите вы. А я люблю, когда меня не обвиняют в чужой смерти.

Она холодно улыбнулась.

– Если бы ты лучше следила за мужем…

– Борис был взрослым человеком, – резко перебила я. – Он сам пил. Сам садился за руль. Сам разрушал всё, до чего дотягивался. И если вы решили, что сможете вечно делать из меня удобную виноватую, то зря.

Её глаза блеснули ледяным восторгом. Вот оно. Вот ради чего она и жила – чтобы довести, спровоцировать, заставить сорваться, а потом смотреть на твои развалины с видом морального победителя.

– Вот твоя благодарность, – сказала она негромко. – Мы дали тебе фамилию, дом, статус…

– А заодно алкоголика с приступами ярости, – сказала я.

Секретарь шумно втянула воздух. Вера Павловна побледнела так, что это почти можно было считать комплиментом.

– Ты…

– Я – та, кто больше не будет молчать, – сказала я. – И если вы ещё раз скажете мне, что я виновата в смерти Бориса, я отвечу так громко, что ваш маникюр растрескается.

На секунду мне показалось, что она сейчас ударит меня сумкой. Или вызовет экзорциста. Но вместо этого она перевела взгляд на Виктора.

– А вы, простите, кто?

Он ответил раньше, чем я успела придумать хоть что-то.

– Тот, кто не советует вам говорить с моей женой в таком тоне.

Мир на секунду замер.

Я повернула голову к нему так резко, что чуть не вывихнула шею. Вера Павловна тоже замерла, и это было, пожалуй, лучшим подарком за весь мой месяц. Она посмотрела на меня. Потом на него. Потом снова на меня.

– Простите? – произнесла она с тем выражением, с каким люди обычно находят таракана в крем-брюле.

– Вы всё правильно услышали, – сказал Виктор спокойно. – Поэтому предлагаю завершить этот разговор в цивилизованных рамках.

Если бы в этот момент с потолка спустился цирковой медведь в галстуке, я бы удивилась не намного сильнее.

– Агата? – Вера Павловна прищурилась. – Что это за дешёвый спектакль?

– Поверьте, – сказала я, ещё не до конца понимая, что делаю, – дешёвые спектакли я не люблю.

Виктор едва заметно повернул ко мне голову. В его глазах мелькнуло что-то вроде одобрения. Или интереса. Или оба варианта сразу, а мне от этого стало ещё опаснее дышать.

Вера Павловна выпрямилась.

– Значит, так, – сказала она. – Очень хорошо. Посмотрим, как этот цирк поможет тебе в суде.

– Обязательно посмотрим, – ответил Виктор.

Она развернулась так резко, что её пальто взметнулось, как знамя личной войны, и ушла к дверям кабинета нотариуса. Только каблуки застучали. Я стояла, чувствуя, как у меня дрожат руки – от ярости, унижения, облегчения и ещё какой-то дикой, неуместной смеси чувств, в которой было, к моему ужасу, облегчение от того, что кто-то наконец встал рядом, а не напротив.

– Вы совсем с ума сошли? – прошипела я, едва дверь за ней закрылась.

– Есть немного.

– Зачем вы это сказали?

– Чтобы она отступила.

– Она не отступит. Она теперь меня сожрёт.

– Нет, – сказал он. – Теперь она будет думать.

– Это хуже.

Он неожиданно усмехнулся.

– Не всегда.

Я смотрела на него и понимала, что должна уйти. Немедленно. Сейчас. Пока этот день окончательно не превратился в завязку романа, за который меня бы осудили все разумные подруги.

Но я не ушла.

Потому что, как это часто бывает с катастрофами, у катастрофы был очень убедительный голос.

– Почему вы это сделали? – спросила я уже тише.

Виктор на секунду замолчал.

– Потому что не люблю, когда сильных женщин загоняют в угол и называют это порядком.

Это было слишком хорошее предложение для такого человека. Слишком точная фраза. Слишком вовремя. Я сразу насторожилась ещё сильнее.

– Вас учили говорить вещи, после которых женщина должна растеряться?

– Нет. Я обычно говорю хуже.

– Охотно верю.

Из кабинета выглянула секретарь и пригласила Веру Павловну внутрь. Меня попросили подождать ещё десять минут. Прекрасно. Просто прекрасно. День, как видно, решил не останавливаться на достигнутом.

Я села обратно. Виктор остался стоять рядом, и от этого почему-то стало ещё труднее собраться.

– Я не приму решение сейчас, – сказала я.

– Я и не прошу сейчас.

– Но вы уверены, что приму потом.

– Да.

– С чего такая вера в человечество?

– С того, что у вас слишком умные глаза для бессмысленного героизма.

Я хотела ответить язвительно, но не успела: телефон снова завибрировал. На этот раз сообщение от няни.

Степан отказывается обедать, пока Кеше не сделают операцию. Я, кажется, проигрываю динозавру.

Я закрыла лицо ладонью.

– Что случилось? – спросил Виктор.

Я показала ему сообщение прежде, чем успела подумать, что делаю. Он прочитал. И вдруг сказал совершенно серьёзно:

– Если хотите, я пришлю водителя с ремкомплектом.

Я уставилась на него.

– Вы… что?

– Суперклей, пластик, пару игрушечных креплений. У нас в детском отделении есть хороший специалист по катастрофам такого масштаба.

Я фыркнула. А потом всё-таки засмеялась. Снова.

И это было очень, очень плохо.

Потому что в тот момент, когда женщина начинает смеяться рядом с мужчиной, от которого по всем законам самосохранения надо бежать, всё обычно становится только сложнее.

А моя жизнь, откровенно говоря, и без того уже достигла впечатляющих высот в жанре «куда ещё хуже».

Глава 2 Виктор

Я не люблю сюрпризы, пустые разговоры и людей, которые драматизируют без пользы. Но больше всего я не люблю тот редкий вид хаоса, который вдруг проникает в тщательно выстроенную систему и начинает вести себя там как у себя дома. Обычно я такие вещи пресекаю быстро. Холодно. Эффективно. С минимальным количеством шума и максимальным результатом.

Проблема Агаты Громовой заключалась в том, что она не была хаосом в привычном смысле.

Она была угрозой куда неприятнее: живым фактором, который не укладывался в мой план и при этом подозрительно хорошо в него вписывался.

Когда я вышел из нотариальной конторы и сел в машину, первым желанием было попросить водителя ехать медленнее. Не потому, что я куда-то опаздывал. Наоборот. Потому что мне нужно было несколько минут тишины, чтобы понять, какого чёрта я только что сделал.

– В офис, – сказал я коротко.

– Да, Виктор Андреевич, – кивнул Сергей.

Машина тронулась. За окном город был серым, мокрым и раздражённо красивым той особенной столичной красотой, которая всегда как будто говорит тебе: «Да, я дорогой, сложный и временами невыносимый. Можешь восхищаться молча». В другой день я бы уже открыл планшет, просмотрел почту, сделал три звонка и успел мысленно уволить пару человек. Но сегодня вместо отчётов и цифр я видел светло-карие глаза женщины, которая смотрела на меня так, будто я одновременно мерзавец, психиатрическая ошибка и потенциальная налоговая проверка.

Честно говоря, она была не так уж неправа.

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Запах хлеба и корицы.

Вот что меня раздражало больше всего.

Не её упрямство. Не язвительность. Не тот факт, что она не растаяла от перспективы решить все свои проблемы за один контракт. Нет. Меня раздражало, что я вообще запомнил, как она пахнет. Не духами – от них в приёмной было бы только легче. Нет, от неё пахло чем-то человеческим, тёплым и домашним. Будто она утром обнимала ребёнка, варила кашу, торопливо собиралась, бежала под дождём и всё равно принесла с собой в этот стерильный бумажный мир живую реальность. Хлеб. Корица. Тепло. Дом.

Я не любил дом как идею.

Дом – это место, где рано или поздно кто-то начинает требовать от тебя то, чего ты не обещал. Любви. Мягкости. Участия. Правильных слов. Терпения. У меня отлично получались деньги, решения, ответственность и контроль. С остальным мы давно расстались по взаимному согласию.

Телефон завибрировал. На экране высветилось: Отец.

Разумеется.

Я ответил не сразу. Дал ему пять гудков – маленькая, бесполезная форма внутреннего сопротивления. Андрей Викторович наверняка знал, что я смотрю на экран. Возможно, именно поэтому звонил так рано.

– Да, – сказал я.

– Ты был у нотариуса?

Вместо приветствия. Как всегда.

– Был.

– И?

– Работаю над вопросом.

– У тебя три месяца до тридцати семи, Виктор.

– Спасибо, я умею считать.

– Иногда не похоже.

Я открыл глаза и посмотрел на своё отражение в затемнённом стекле. Выражение лица было знакомым: спокойное раздражение человека, который слишком давно ведёт один и тот же разговор.

– Если ты позвонил, чтобы напомнить мне условия завещания, можешь не утруждаться.

– Я позвонил, чтобы понять, насколько серьёзно ты относишься к семейному бизнесу.

Я коротко усмехнулся.

Семейный бизнес. Какая уютная формулировка. Если бы кто-то написал историю нашей семьи для рекламного буклета, там наверняка были бы слова «традиции», «доверие», «наследие» и, возможно, «честность». В реальности под этими словами чаще всего скрывались контроль, холод, соревнование и привычка не говорить о важном напрямую, если можно превратить это в систему условий и взаимных обязательств.

Соболев Медикал был построен не на любви. Он был построен на воле, страхе проиграть и почти болезненной вере моего отца в то, что всё стоящее должно доставаться через давление. Видимо, поэтому даже завещание у него получилось с характером шантажа.

– Более чем серьёзно, – сказал я.

– Тогда женись.

– Гениально. А я-то думал, всё сложнее.

Он проигнорировал сарказм. Тоже как всегда.

– Ты сам довёл ситуацию до абсурда. Тридцать шесть лет. Ни брака, ни детей, ни намёка на нормальную семейную конструкцию. Как будто ты собираешься жить в стерильной лаборатории.

– Иногда это звучит привлекательнее, чем семейные обеды с тобой.

– Юмор – плохая замена наследнику.

Я почувствовал, как внутри медленно поднимается старая, привычная злость. Не яркая. Не горячая. Холодная, вычищенная до блеска, как хирургический инструмент.

– Тебе нужен не наследник, – сказал я. – Тебе нужна иллюстрация собственной правоты.

– Мне нужна стабильность. Империи не держатся на одиночках.

– Зато отлично держатся на тиранах, да?

Он помолчал. Я тоже. За окном мелькали мокрые фасады, редкие прохожие, кофейни, аптеки, город, которому было глубоко плевать на завещания, власть и семейные неврозы.

– Ты нашёл кандидатку? – спросил он наконец.

Я слишком поздно понял, что пауза выдала меня.

– Возможно.

– Что значит «возможно»?

– То и значит.

– Кто она?

– Женщина.

– Спасибо, сын. Уточнение бесценное.

– Всегда рад помочь.

Он шумно выдохнул. Я представил, как он стоит у окна в своём кабинете, держит телефон так, будто разговаривает не со мной, а с временной неэффективностью вселенной.

– Смотри не ошибись, – сказал он. – Мне не нужна авантюристка.

Перед глазами вдруг встало лицо Агаты в тот момент, когда она сказала Вере Павловне: «А заодно алкоголика с приступами ярости». Ни тени кокетства. Ни тени страха. Только усталость, гордость и ярость женщины, которую слишком долго пытались согнуть.

– Нет, – сказал я. – Она не авантюристка.

– Тогда кто?

Я помедлил. И ответил честно – возможно, честнее, чем собирался.

– Проблема.

Отец коротко усмехнулся.

– Иногда это лучше, чем пустышка. Действуй.

Он сбросил вызов первым. Тоже как всегда.

Я убрал телефон и несколько секунд смотрел на свои руки. Спокойные. Чистые. Уверенные. Руки человека, который умеет оперировать цифрами, контрактами, активами, кризисами. Не людьми. С людьми всё всегда грязнее.

В офисе меня ждали три совещания, один конфликт с региональным директором, проблемы с новым филиалом и пачка документов на подпись. Нормальный день взрослого мужчины, который давно выбрал работу как самый понятный способ не разбираться в себе. Обычно этого хватало. Сегодня – нет.

Потому что где-то между мокрым городом, звонком отца и раздражающим ощущением чужого запаха я уже понимал неприятную вещь: Агата не была просто удобным решением.

Удобные решения не вызывают желания вернуться к разговору в голове. Не заставляют вспоминать интонации. Не производят впечатление женщины, которой хочется помочь не только потому, что это выгодно.

А мне, судя по всему, захотелось.

И это мне категорически не нравилось.

В кабинете было прохладно. Я любил, когда воздух немного холоднее, чем комфортно. Это дисциплинировало. Как и всё остальное вокруг: тёмное дерево, стекло, серые стены, ровные линии, порядок без лишней роскоши. Мой кабинет производил на людей нужное впечатление – здесь не кричали, не истерили и не пытались играть со мной в эмоциональные игры. Во всяком случае, если были умны.

Я снял пиджак, бросил его на спинку кресла и подошёл к окну. Москва шевелилась внизу, как дорогой механизм. Машины, люди, маршруты, сделки, опоздания, встречи. Я всегда любил системы. Если достаточно долго смотреть на хаос, в нём тоже можно увидеть закономерность. Главное – не путать живое с управляемым.

Телефон снова вспыхнул. На этот раз сестра.

Я ответил сразу.

– Что случилось, Катя?

– А почему сразу «что случилось»? – возмутилась Екатерина. – Может, я соскучилась.

– Ты соскучилась только в двух случаях: если тебе что-то надо или если ты хочешь обсудить семейный цирк.

– Хорошо, – сказала она. – Сегодня оба варианта.

Я невольно улыбнулся. Катя была единственным человеком в нашей семье, с которым я мог позволить себе не держать броню на максимуме. Возможно, потому что она и так знала, где у меня слабые места, и давно перестала использовать это как оружие.

– Говори.

– Во-первых, в субботу ужин у отца.

– Нет.

– Виктор.

– Катя.

– Он просил, чтобы ты был.

– Тогда тем более нет.

Она фыркнула.

– Ты же понимаешь, что этим только подтверждаешь его теорию про эмоционально недоразвитых мужчин у власти?

– У него много теорий. В основном бесполезных.

– Эта, к сожалению, частично рабочая.

Я сел в кресло и провёл ладонью по лицу.

– Что во-вторых?

Она на секунду замолчала. А потом голос у неё стал мягче.

– У тебя кто-то появился?

Я медленно поднял взгляд. На столе лежали бумаги, планшет, чёрная ручка, график по одному из филиалов. Всё привычное. Понятное. Логичное. И на этом идеально упорядоченном фоне вопрос Кати прозвучал почти как насмешка.

– С чего ты взяла?

– С того, что ты говоришь как человек, который одновременно зол и занят мыслями не про работу. Обычно это или женщина, или уголовное дело. Надеюсь, всё-таки женщина.

– Сильная аналитика.

– Спасибо. Так что?

Я откинулся на спинку кресла.

– Есть одна кандидатура.

– Господи, ты даже про женщин говоришь как HR-директор.

– Меня устраивает.

– А её?

Я коротко усмехнулся.

– Пока нет.

Катя рассмеялась.

– О, это уже интересно. Кто она?

– Тебе бы понравилась формулировка: умная, язвительная, не впечатляется деньгами и, кажется, готова меня пристрелить.

– То есть идеальная.

– То есть проблема.

– Виктор, – сказала Катя слишком ласково, а это всегда означало, что сейчас будет что-то неприятно точное, – тебе именно такая и нужна.

Я промолчал.

– Только не вздумай вести себя как обычно, – продолжила она.

– Это как?

– Как человек, который сначала всё превращает в сделку, а потом удивляется, почему никто не хочет добровольно жить у него в эмоциональной тундре.

– Очень поддерживающе.

– Всегда пожалуйста. Так вы придёте в субботу?

Я посмотрел в окно и почему-то представил Агату за длинным столом напротив моего отца. Её прямую спину. Тот взгляд, которым она умеет резать без ножа. И как отец, к своему собственному раздражению, почти наверняка начал бы её уважать после первой же ответной реплики.

Опасная мысль.

Слишком живая.

– Возможно, – сказал я.

– Ого. Я это записала мысленно. Ещё что-нибудь невероятное случится сегодня?

– Да. Я подумаю, прежде чем бросить трубку первым.

– Врёшь.

– Конечно.

Она засмеялась, пожелала мне не облажаться и отключилась.

Я остался в тишине. Потом нажал кнопку селектора, вызвал помощника, провёл два совещания, подписал документы, жёстко поставил на место директора филиала, который решил, что экономия на персонале – это инновационная стратегия, и даже успел почти вернуть себе привычное внутреннее равновесие. Почти.

Но ближе к вечеру, когда офис опустел и в окнах города зажглись огни, я всё равно достал с полки одну из пластинок. Старый винил всегда работал лучше любого психоанализа. На этот раз – The Beatles. Игла мягко коснулась дорожки, и кабинет наполнился музыкой, которая у нормальных людей ассоциируется с молодостью, свободой и чем-то светлым. У меня – с редкими вечерами, когда мать была ещё жива и умела смеяться так, что отец на несколько минут переставал быть центром любой комнаты.

Я налил себе немного виски, сел у окна и понял, что думаю не о матери, не об отце и не о завтрашнем совещании по инвестициям.

Я думал о женщине, которая сначала отказала мне так, будто это честь, а потом смеялась в приёмной нотариуса, прижимая к груди телефон с голосом ребёнка, кричавшего про сломанный хвост динозавра.

Нелепо.

Слишком живо.

Слишком не по плану.

Я сделал глоток и поморщился. Виски сегодня казался резче обычного. Или это просто у меня внутри что-то сдвинулось на полмиллиметра – достаточно, чтобы вся система начала раздражающе поскрипывать.

Мне нужна была не женщина. Мне нужна была договорённость.

Мне нужен был не дом. Мне нужна была структура.

Мне нужен был не риск. Мне нужна была предсказуемость.

И всё же, вместо того чтобы думать о выгоде, я ловил себя на мысли, что хочу узнать, согласится ли она. Не потому, что это решит мою проблему. А потому, что мне вдруг стало не всё равно.

Это был очень плохой признак.

Я посмотрел на телефон.

Он лежал на столе чёрный, спокойный, как оружие, которое ещё не вынули из кобуры. Я знал: если Агата позвонит, я отвечу после первого гудка. Знал это слишком точно. И потому окончательно разозлился на себя.

Пластинка тихо шуршала. За окном город мерцал миллионами чужих жизней. А я сидел в своём правильном кабинете, среди ровных линий, тишины и дорогих привычек, и понимал простую неприятную вещь: я уже начал ждать.