Текст книги "Контракт на любовь (СИ)"

Автор книги: Яра Славцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Глава 3 Агата

Я продержалась ровно до вечера.

На самом деле – до девяти сорока двух. Я запомнила время, потому что в такие моменты человек вообще начинает запоминать странные вещи: сколько раз закипал чайник, как скрипнула дверь ванной, во сколько младший сын объявил, что Кеша «после операции теперь очень храбрый», и сколько секунд я смотрела на визитку Виктора Соболева, прежде чем признать очевидное – гордость не оплачивает аренду, не выигрывает суды и не защищает детей от женщин вроде Веры Павловны.

После нотариальной конторы я ехала домой как человек, которому только что предложили или билет в новую жизнь, или бесплатную экскурсию в персональный ад. И, что особенно раздражало, оба варианта были одинаково похожи.

Погода к вечеру окончательно испортилась. Мелкий дождь превратился в серую водяную пакость, от которой волосы пушатся, обувь промокает, а настроение приобретает стойкий оттенок «отстаньте от меня все, особенно счастливые». В маршрутке пахло мокрыми куртками, чужими духами и жареной курицей из пакета у женщины напротив. Я сидела, прижав к себе сумку, и думала о том, что если Вселенная и правда любит символизм, то сейчас она определённо развлекается за мой счёт.

Дома было шумно. Слава богу.

Тишина в последнее время меня пугала больше шума. Шум означал, что дети живы, что квартира стоит на месте, что мир пока ещё не решил окончательно устроить мне контрольную по выживанию.

Степан встретил меня в коридоре с видом человека, лично пережившего войну и теперь имеющего моральное право на сладкое.

– Мама! – крикнул он. – Кеша выздоровел, но хвост пока грустный!

– Это потому, что после операции нужен отдых, – сказала я, снимая мокрый плащ.

– А можно ему мультик?

– Кеше?

– Ну да. Ему скучно.

– Если ты сейчас серьёзно, я даже спорить не буду.

Он важно кивнул и унесся обратно в комнату, прижимая к груди динозавра с перекошенным хвостом. Вид у Кеши был такой, словно он не столько выздоравливал, сколько пережил глубокое личное разочарование.

Захар сидел за столом в кухне и делал уроки с тем выражением лица, с каким взрослые обычно платят налоги. Наушники лежали рядом. Уже достижение.

– Привет, – сказала я.

– Угу.

– Как день?

– Нормально.

Это «нормально» могло означать что угодно: от «меня чуть не убили циркулем на технологии» до «я в целом смирился с бессмысленностью бытия». Захар экономил слова, будто они стоили денег. Возможно, он был прав.

Я достала продукты, поставила чайник и попыталась включиться в обычный вечерний ритуал – еда, уроки, ванна, сказка, проверка почты, работа после полуночи, тревога по расписанию. Но тело двигалось автоматически, а мысли всё равно возвращались к Виктору.

К его спокойному голосу.

К его нелепой, невозможной фразе: «Мне нужна жена».

К тому, как он назвал меня своей женой перед Верой Павловной, даже не моргнув.

К тому, как улыбнулся, когда Степан в трубку орал про динозавровую попу.

И к тому, что я, кажется, уже несколько часов думала о совершенно неподходящем мужчине, вместо того чтобы думать о более полезных вещах. Например, как не сойти с ума.

– Ты солёная, – сообщил Степан, когда я наклонилась поправить ему воротник перед ужином.

– Это дождь.

– Нет, – сказал он с экспертным видом. – Это нервы.

Захар закашлялся так подозрительно, что я сразу поняла: смеётся. Мой старший сын вообще смеялся редко, но метко, и чаще всего в те моменты, когда кто-то внезапно попадал в правду, даже не целясь.

– Спасибо, доктор, – сказала я Степану. – Какие ещё диагнозы?

– Ты злая и грустная, – сообщил он. – И хочешь кусатники.

– Все хотят кусатники, – мрачно отозвался Захар, не отрываясь от тетради.

– Конфеты, – автоматически поправила я.

– Нет, мама, – возразил Степан. – Если они кусаются зубами, значит кусатники.

Логика была безупречной. Я даже спорить не стала.

За ужином всё держалось на волоске. Степан размазывал пюре так, будто создавал современное искусство. Захар мрачно ковырял котлету. Я пыталась жевать и не смотреть каждые три минуты на телефон, лежащий экраном вниз рядом с кружкой.

Потому что рядом с кружкой лежала визитка.

Белая. Плотная. Спокойная. Раздражающе уверенная в себе, как и её владелец.

Я несколько раз мысленно сказала себе, что это бред. Что я не позвоню. Что даже думать об этом унизительно. Что у меня есть достоинство, остатки разума и вполне заслуженная неприязнь к мужчинам, которые предлагают фиктивный брак как будто это ипотечная программа.

Но потом Степан случайно уронил ложку, Захар вздохнул так, будто жизнь уже кончена, а я вдруг слишком отчётливо представила, как Вера Павловна вытаскивает нас в суде наизнанку. Как задаёт вопросы о доходах. О жилье. О стабильности. О том, сколько заказов у меня в месяц. О том, где спят дети. О том, могу ли я гарантировать им нормальные условия.

И тут стало по-настоящему страшно.

Потому что ответов у меня не было.

Потому что любовь к детям – это прекрасно, но суд любит бумажки, квадратные метры и банковские выписки.

Потому что я могла сколько угодно быть гордой, но гордость, к сожалению, не считалась юридическим аргументом.

Захар отложил вилку.

– Что случилось? – спросил он.

– Ничего.

Он посмотрел на меня тем особенным взглядом, от которого мне всегда хотелось одновременно обнять его и выдать ему премию за невыносимую наблюдательность.

– У тебя лицо, как перед грозой.

– Спасибо. Очень женственно.

– Я не это имел в виду.

– Я знаю.

Степан посмотрел на нас обоих и тоже насторожился. Маленькие дети не понимают формулировок, но прекрасно считывают температуру воздуха в доме.

– Мам, – спросил он тихо, – нас опять будут ругать?

У меня внутри что-то болезненно скрутилось.

– Нет, солнце. Никто вас не будет ругать.

– А баба Вера?

Даже имя её у него звучало так, будто он говорит о неприятной погоде или зубном враче.

– Баба Вера не имеет права вас трогать, – сказала я твёрдо, хотя сама уже не была ни в чём уверена.

Захар медленно выпрямился.

– Она хочет нас забрать?

– Нет, – ответила я слишком быстро.

Он сузил глаза.

– Мам.

Вот ведь господи. Одиннадцать лет, а интонация как у следователя по особо важным делам.

– Она хочет проблем, – сказала я осторожно. – Но я не дам ей вас трогать.

– Как? – спросил Захар.

Хороший вопрос.

Очень.

Я открыла рот и поняла, что врать больше не могу. Не им. Не сегодня. Не после всех этих месяцев, когда каждый новый день и так был маленьким экзаменом на доверие.

– Мне предложили помощь, – сказала я.

В кухне стало тихо.

Степан перестал есть. Захар не моргал.

– Какая помощь? – спросил он.

Я посмотрела на свои руки. Потом на стол. Потом на визитку.

– Один человек… предложил решить вопрос с жильём и судом.

– Просто так? – спросил Захар сразу.

Умный мальчик. Слишком умный.

– Не просто так.

– А как?

Я молчала, и он всё понял раньше, чем я успела подобрать слова.

– Тебе придётся что-то сделать, – сказал он. Не вопрос. Опять констатация.

– Да.

– Что?

И вот тогда я совершила, наверное, единственно возможную глупость в той ситуации – сказала правду.

– Он предложил фиктивный брак.

Степан моргнул.

Захар уставился на меня так, будто я сообщила, что завтра мы всей семьёй переезжаем жить в космос.

– Что? – переспросил он.

– Формально. На год. Чтобы помочь нам и…

– И ты рассматриваешь это? – перебил Захар.

В его голосе было столько всего сразу – ужас, обида, злость, недоверие, – что мне стало трудно дышать.

– Я не сказала, что согласилась.

– Но думаешь об этом.

– Да.

Он резко встал. Стул скрипнул по полу так неприятно, будто сама квартира возмутилась вместе с ним.

– Это ненормально.

– Я в курсе.

– Ты даже не знаешь его!

– Знаю достаточно.

– Что именно? Что у него дорогие часы и странные идеи?

Я вскинула голову.

– Захар.

– Нет, правда. Это звучит как начало криминальной хроники. «Отчаявшаяся мать двоих детей доверилась богатому психу». Отличный план.

Если бы это сказал кто-то взрослый, я бы, возможно, даже оценила точность формулировки.

Но это говорил мой сын.

Мой испуганный, злой, раненый сын, который уже слишком много видел.

– Я не собираюсь доверяться, – сказала я жёстче, чем хотела. – Я собираюсь думать.

– О чём тут думать? – Он почти сорвался. – Ты хочешь привести в нашу жизнь какого-то мужика ради денег?

И вот тут меня ударило.

Не пощечиной. Хуже. Узнаванием.

Точно такими словами, почти тем же тоном однажды орал Борис – в другой ситуации, на другую тему, но с той же мужской яростью, от которой у меня тогда руки становились ледяными. Захар не был Борисом. Он был ребёнком. Он был напуган. Но память не спрашивает разрешения – она просто врезает тебя в прошлое, когда хочет.

Наверное, он что-то увидел в моём лице, потому что на секунду растерялся.

Но было уже поздно.

– Как всегда, да? – сказал он с отчаянием. – Опять ради нас? Всё время ради нас!

У меня в ушах будто что-то хлопнуло.

– Иди к себе, – сказала я.

– Мам…

– Я сказала – иди к себе.

Он побледнел, сжал губы и пошёл в комнату. Не хлопнув дверью. Даже это было хуже хлопка.

Степан смотрел на меня огромными глазами.

– Я тоже плохой? – спросил он шёпотом.

И вот тогда я едва не распалась окончательно.

– Нет, малыш, – сказала я, опускаясь перед ним на корточки. – Ты не плохой. И Захар не плохой. Просто… всем страшно.

– А тебе?

Я улыбнулась так, как умеют улыбаться только матери – когда внутри всё трещит, а снаружи надо быть тёплой.

– И мне.

Он подумал. Потом прижал ко мне Кешу.

– Тогда возьми динозавра. Он храбрый.

Если бы кто-нибудь в этот момент заглянул ко мне на кухню, он бы увидел взрослую женщину на полу, маленького мальчика в пижаме и пластмассового динозавра с плохо приклеенным хвостом. И, вероятно, решил бы, что это странная инсталляция о материнстве.

Возможно, был бы прав.

Потом был обычный вечер. Настолько обычный, насколько вообще можно назвать обычным вечер после разговора о фиктивном браке. Я уложила Степана, поцеловала его в макушку и выслушала серьёзную просьбу не забыть завтра покормить Кешу кашей, «чтобы хвост быстрее выздоровел». Потом постояла у двери комнаты Захара. Он лежал лицом к стене и делал вид, что спит.

Я не вошла.

Потому что иногда материнство – это не только уметь говорить. Иногда это понимать, когда нужно молчать.

На кухне было тихо. Чай давно остыл. За окном дождь лупил по подоконнику с настойчивостью коллектора. Я села за стол, вытащила визитку и долго смотрела на неё.

Потом взяла телефон.

Отложила.

Снова взяла.

Снова отложила.

Потому что пока ты не набрал номер, всё ещё можно считать это теорией. Катастрофа существует только в воображении. Возможность не вступила в силу. Жизнь ещё не повернула.

Но потом я подумала о Захаре. О Степане. О суде. О Вере Павловне с её идеальной укладкой и юридическим ядом. И поняла, что упрямство – роскошь, которую я больше не могу себе позволить.

Я набрала номер.

Один гудок.

Второй.

Третий.

На четвёртом он ответил.

– Да.

Господи, ну конечно. Никакого «алло», никакой нормальной человеческой паузы. Просто спокойное, низкое «да», будто он сидел с телефоном в руке и ждал исключительно моего морального падения.

– Это я, – сказала я и сразу возненавидела, как глупо это прозвучало.

– Я понял.

Голос у него был такой же, как днём. Спокойный. Невыносимый. С лёгкой хрипотцой, от которой всё почему-то становилось ещё менее деловым.

– Не радуйтесь, – сказала я быстро. – Я не согласилась.

– Я и не радуюсь.

– Врёте.

– Немного.

Я стиснула переносицу пальцами.

– Мне нужно обсудить условия.

– Хорошо.

– Дети живут со мной.

– Разумеется.

– Никакой физической близости без моего прямого согласия.

– Согласен.

– Мой старший сын не обязан вас любить, уважать, слушаться и тем более называть отцом.

На том конце повисла пауза.

– Это, пожалуй, самый реалистичный пункт из всех, – сказал он наконец.

Я всё-таки фыркнула.

– И ещё.

– Да?

Я выпрямилась.

– Если вы хоть раз поднимете голос на моих детей, не говоря уже о руке, всё закончится немедленно. С компенсацией. Большой.

Теперь голос Виктора стал очень серьёзным.

– Я не поднимаю руку на женщин и детей, Агата.

И я почему-то сразу поняла, что он не врёт.

Это было плохо. Очень плохо. Доверие к мужчине в моей ситуации – вещь почти неприличная.

– Хорошо, – сказала я.

– Завтра сможете приехать ко мне?

Я замерла.

– Куда – «ко мне»?

– В дом. За городом. Если мы обсуждаем условия, вам нужно видеть место, где вы потенциально будете жить.

Логично. Опасно логично.

– Я не приеду одна.

– Я и не рассчитывал. Приезжайте с детьми.

Я провела ладонью по столу. Дерево было прохладным и шершавым. Всё вокруг казалось вдруг слишком настоящим.

– Хорошо, – сказала я. – Но это ещё ничего не значит.

– Конечно, – ответил он. – Это всего лишь осмотр места потенциального преступления.

Я невольно рассмеялась.

– Вот видите. Вы всё понимаете.

– Я стараюсь.

Он назвал адрес. Я записала. Потом повисла короткая пауза – неудобная, странно живая, как будто мы оба внезапно вспомнили, что за сухими условиями стоит что-то гораздо менее контролируемое: два незнакомых человека, одна абсурдная сделка и очень много причин всё это прекратить.

– Агата, – сказал он вдруг.

– Что?

– Спасибо, что позвонили.

Я сжала телефон крепче.

– Не делайте из этого романтический жест. Это не доверие. Это безысходность.

– Я знаю.

И вот эта его спокойная честность опять ударила сильнее, чем если бы он начал обещать невозможное.

Я отключилась первой.

Несколько секунд просто сидела и смотрела в тёмный экран. Потом положила телефон на стол и поняла, что у меня дрожат руки.

Вот и всё.

Жизнь снова повернула.

И, как обычно, не спросила, удобно ли мне.

Глава 4 Виктор

Когда она позвонила, я уже знал, что это будет она.

Это не интуиция. Я вообще не люблю приписывать здравому анализу мистические свойства. Просто вероятность была высокой, а я слишком хорошо понял её ситуацию, чтобы надеяться на красивый отказ до конца. Отчаяние – не слабость. Отчаяние – это точка, в которой человек перестаёт выбирать между хорошим и плохим и начинает выбирать между плохим и катастрофическим.

Агата была достаточно умной, чтобы это понимать.

И достаточно гордой, чтобы ненавидеть себя за понимание.

Я сидел в кабинете у себя дома. На проигрывателе тихо крутились The Beatles – старый, немного потрескивающий винил, который я ставил в те вечера, когда не хотел слышать новости, отчёты и собственные мысли. Помогало редко, но привычки вообще редко обещают результат. Их задача – создавать иллюзию, будто в мире есть повторяемость.

За окном было темно. По стеклу стекал дождь. На столе лежал открытый ноутбук с проектом договора, и я уже третий раз перечитывал один и тот же пункт, не вникая в смысл, потому что в голове вместо юридических формулировок крутилось её: «Это не доверие. Это безысходность».

Честная фраза.

Хорошая.

И неприятно точная.

После звонка я встал, подошёл к бару, налил себе воды и поймал себя на том, что улыбаюсь. Не широко. Не идиотски. Но достаточно, чтобы разозлиться на себя окончательно. Мне не следовало радоваться даже этому маленькому шагу. Всё происходящее должно было оставаться на уровне сделки. Рациональной конструкции. Юридически оформленного компромисса между двумя взрослыми людьми.

Тогда почему я запомнил её смех?

Это был не кокетливый смех женщины, которая хочет понравиться. Не тот социальный, отрепетированный звук, которым люди украшают пустые разговоры. Агата смеялась так, будто сама удивилась, что ещё умеет. Коротко, устало, по-настоящему. И от этого в ней становилось ещё больше жизни, чем мне хотелось бы замечать.

Я вернулся к столу и вызвал Дениса.

Мой помощник был человеком редкого таланта: он не задавал лишних вопросов, не делал трагедии из странных поручений и никогда не смотрел на меня так, будто оценивает моё психическое состояние. За это я ценил его почти так же высоко, как нормальных хирургов и честных бухгалтеров.

– Денис.

– Да, Виктор Андреевич.

– Завтра ко мне приедут гости. Подготовьте комнаты на втором этаже.

– Для взрослых?

– Для женщины и двух детей.

На том конце воцарилась идеально выдержанная профессиональная пауза. Примерно полторы секунды безмолвного уважения к моему праву на внезапную частную жизнь.

– Понял, – сказал Денис. – Какие пожелания?

– Для младшего нужна детская. Что-нибудь про динозавров, но без вкусового преступления. Для старшего – книги, конструкторы, нормальный письменный стол, лампа. И уберите из библиотеки на втором этаже всё, что касается корпоративных судов и медицинского страхования. Подростки и без того недостаточно счастливы.

– Хорошо.

Я чуть помедлил.

– И… пусть на кухне будет что-то нормальное для детей. Без изысков. Без трюфельного абсурда.

– Принято. Аллергии, ограничения?

Я нахмурился.

Хороший вопрос. Я не знал.

И почему-то это ощущалось как личный просчёт.

– Пока нет информации, – сказал я. – Подготовьте базово.

– Сделаю.

Я отключился и на секунду задержал телефон в руке. Двое детей. Мальчики. Один – одиннадцать. Второй – четыре. Старший, судя по всему, насторожен, зол и не склонен доверять мужчинам в дорогих часах. Абсолютно оправданная позиция. Младший, судя по голосу из трубки, живёт в мире, где сломанный хвост динозавра – событие, способное изменить семейную повестку дня.

Я слабо усмехнулся.

А потом посмотрел на свой дом иначе, как не смотрел уже давно.

Он был удобным. Тихим. Продуманным. И абсолютно не приспособленным к жизни детей.

Слишком много острых углов. Слишком много светлых ковров. Слишком мало хаоса.

Пугающая мысль: возможно, именно поэтому он и был мне так удобен.

Я поднялся на второй этаж и прошёл по коридору. Полы – тёплое дерево, стены – светлые, нейтральные, в духе людей, которые однажды решили, что вкус должен быть незаметным. Гостевая комната. Ещё одна. Кабинет. Маленькая библиотека. Пространства было достаточно. Но пространство без людей – это не дом. Это архитектурное заявление.

Я остановился в дверях одной из будущих детских комнат и вдруг представил: маленький мальчик с пластмассовым динозавром стоит посреди этой идеальной, тихой комнаты и решает, достойно ли здесь жить Кеше. Картина была настолько абсурдной, что я невольно покачал головой.

– Докатился, – сказал я вслух.

Пугающе быстро.

Телефон снова завибрировал.

Отец.

Разумеется.

Я ответил сразу – не потому, что хотел. Просто если не ответить, он позвонит снова. И снова. И, возможно, пришлёт кого-нибудь с вопросом, не умер ли я от недостатка семейных ценностей.

– Да.

– Завтра в восемь ужин у меня, – сказал он. Не спросил. Сообщил.

– Нет.

– Виктор.

– Андрей Викторович.

– Не изображай остроумие. Это не идёт твоему характеру.

– А твоему – диктатура, но ты же не стесняешься.

Он шумно выдохнул в трубку. Я представил, как сжалась его челюсть. Хорошо. Иногда полезно напоминать отцу, что я не филиал его воли.

– Мне нужно видеть тебя, – сказал он. – И твою… ситуацию.

Интересно. Уже чувствует. Или догадывается. У него всегда было отличное чутьё на слабые места в чужих оборонительных линиях.

– Ситуация не экспонат.

– Посмотрим.

Я помолчал.

И вдруг понял, что не хочу приводить Агату к нему слишком рано. Не потому, что сомневался в ней. Скорее наоборот. Я слишком хорошо представлял, как этот ужин может выглядеть: отец задаёт точные, жестокие вопросы. Агата отвечает. И между ними мгновенно вспыхивает тот редкий вид взаимного раздражения, который почему-то легко превращается в уважение. А мне потом придётся сидеть между двумя людьми, каждый из которых умеет говорить правду как оружием.

Слишком рано.

– Не завтра, – сказал я. – Когда сочту нужным.

– Ты забываешься.

– Нет. Это ты забываешь, что компания ещё не твоя в полном смысле слова.

Повисла короткая, ледяная пауза.

– Осторожнее, Виктор, – сказал отец. – Иногда ты слишком уверен, что незаменим.

– А ты слишком уверен, что все вокруг обязаны хотеть тебе нравиться.

Я отключился первым.

Некоторое время стоял неподвижно, глядя в темноту за окном, пока внутри медленно, ровно кипела знакомая злость. Странно, но теперь в этой злости было что-то ещё. Не только старое раздражение на отца. Что-то более острое. Как будто сама мысль о том, что он будет оценивать Агату, уже казалась мне невыносимой.

Это было лишнее.

Очень.

Я не имел права так реагировать. Пока нет.

Я вернулся в кабинет, выключил музыку и сел за договор. На экране белел текст – сухой, юридически чистый, бездушный в лучшем смысле этого слова. Я начал вносить правки.

Пункт 4.1. Дети Агаты Громовой проживают совместно с ней в доме Виктора Соболева на протяжении всего срока действия договора.

Пункт 4.2. Любые решения, касающиеся воспитания, образования, медицинского сопровождения и повседневного режима детей, принимаются Агатой Громовой самостоятельно либо по согласованию сторон.

Пункт 7.3. В случае проявления любой физической агрессии или угрозы в адрес детей договор подлежит немедленному расторжению с выплатой компенсации…

Я остановился.

Слово «агрессия» вдруг резануло неприятно остро.

Обычно я спокойно отношусь к формулировкам. Работа научила. Но сейчас перед глазами почему-то встало лицо Агаты в тот момент, когда она произнесла это условие в трубку. Не истерика. Не театральность. Низкий, очень собранный голос человека, который уже знает цену таким пунктам.

Я медленно откинулся в кресле.

Кто тебя так научил, Агата?

Покойный муж? Жизнь? Оба?

Мне не следовало об этом думать.

Не следовало представлять её прошлое слишком живо. Не следовало чувствовать даже тень ярости на человека, которого уже нет в живых. Но я чувствовал. Спокойную, холодную, неприятную ярость, потому что женщины не выдвигают таких условий на пустом месте.

В дверь тихо постучали.

Домработница, Марина Сергеевна, заглянула внутрь.

– Виктор Андреевич, я оставила ужин на кухне.

– Спасибо.

Она уже собиралась уйти, но вдруг остановилась.

– Простите, что спрашиваю… детей какого возраста ждать завтра?

Я поднял глаза.

– Одиннадцать и четыре.

Марина Сергеевна кивнула с тем видом, с каким опытные женщины принимают любую новость – от семейного скандала до внезапного приезда племянников.

– Тогда я уберу стеклянные вазы из гостиной, – сказала она просто.

Я моргнул.

– Разумно.

– И ковёр из холла.

– Настолько всё плохо?

На этот раз она чуть улыбнулась.

– Виктор Андреевич, четырёхлетний мальчик и светлый ковёр – это не сочетание. Это эксперимент на выживание.

Вот за это я её и держал.

– Уберите, – согласился я.

Когда она ушла, я поймал себя на том, что смотрю на дом уже не как хозяин, а как человек, которому завтра придётся впервые за долгое время делить пространство с чем-то настоящим.

Не с женщиной на одну ночь.

Не с деловыми гостями.

Не с родственниками, которых нужно терпеть.

С жизнью.

Шумной, тревожной, детской, непредсказуемой жизнью.

И почему-то вместо раздражения я чувствовал… любопытство.

Это было совсем нехорошо.

К полуночи я закончил правки и отправил проект юристам для финальной вычитки. Потом долго стоял в тёмной кухне с чашкой чая и смотрел на сад. Дождь стих. Ветви деревьев казались чёрными чертежами на мокром стекле. Дом был тихим до звона. Обычно мне это нравилось.

Сегодня – не совсем.

Сегодня в этой тишине было что-то слишком пустое. Как будто пространство уже знало, что скоро в нём появятся чужие голоса, и заранее перестроило акустику.

Я поставил чашку в раковину и взял телефон.

Несколько секунд смотрел на экран.

Потом всё-таки написал:

Завтра можете не волноваться насчёт формальностей. Это просто встреча. Посмотрите дом, обсудим условия. Если решите отказаться – на этом и закончим.

Я отправил сообщение и почти сразу понял, что это правда.

Если она откажется, я не буду давить.

Найду другой вариант. Хуже. Рисковее. Менее удобный. Но найду.

И всё же, пока телефон лежал в моей ладони, я слишком ясно понимал одну неприятную вещь:

мне бы не хотелось, чтобы она отказалась.

Через пару минут пришёл ответ.

Я не волнуюсь. Я насторожена. Это разные виды женской интуиции.

Я усмехнулся.

И написал, прежде чем успел передумать:

Это обнадёживает. Настороженные люди живут дольше.

Ответ пришёл почти сразу:

Особенно если не садятся в машину к незнакомым мужчинам с маниакальной вежливостью.

Я смотрел на экран чуть дольше, чем следовало.

Потом набрал:

Тогда приезжайте на своей. И захватите динозавра. На случай экспертной оценки условий проживания.

На этот раз пауза была длиннее.

А потом:

Кеша едет только как независимый инспектор.

Я убрал телефон на стол и впервые за весь день рассмеялся по-настоящему. Тихо, без свидетелей, в собственной тёмной кухне.

Выглядело это, вероятно, подозрительно.

Но остановиться я уже не мог.

Потому что в этот момент всё стало совсем опасным.

Сделка начала напоминать что-то живое.