Текст книги "Контракт на любовь (СИ)"

Автор книги: Яра Славцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Глава 5 Агата

На следующее утро я проснулась с ощущением, будто меня всю ночь били подушкой, набитой тревогой.

За окном было серо, в голове – тоже. Я лежала несколько секунд, глядя в потолок, и пыталась вспомнить, какой именно момент моей жизни привёл меня к тому, что сегодня я еду с двумя детьми и динозавром-инвалидом смотреть дом мужчины, предложившего мне фиктивный брак. Ответ, как обычно, был длинный, неприятный и начинался где-то в районе моего знакомства с Борисом.

На кухне было холодно. Я включила чайник, достала кашу, молоко и тот уровень материнского героизма, который позволяет в восемь утра звучать почти доброжелательно.

– Подъём, – сказала я, заходя в комнату. – Всем живым существам, включая тех, кто считает себя динозавром.

Степан сел мгновенно, как маленький солдатик, и первым делом схватил Кешу.

– Он готов, – сообщил он.

– К чему именно?

– К переезду.

Я замерла с детской футболкой в руках.

– Кто сказал, что мы переезжаем?

Он посмотрел на меня с той страшной уверенностью, которая есть только у детей и людей, верящих в астрологию.

– Ты.

– Когда?

– Вчера у тебя было лицо “мы куда-то поедем”.

Гениально. Мой младший сын, видимо, окончил секретный курс по чтению микромимики и теперь использовал знания во зло.

Захар проснулся хуже. Точнее, не проснулся – поднялся, сохранив на лице выражение человека, которого вытащили из сна в мир, не заслуживающий его присутствия.

– Доброе утро, – сказала я осторожно.

– Сомнительно, – буркнул он.

– Это всё-таки “доброе утро”, а не философский диспут.

– Тогда я воздержусь от комментариев.

Он сел за стол и с видом мученика уставился в тарелку с кашей.

– Я не голоден.

– Ты будешь голоден через час и зол через двадцать минут.

– Я уже зол.

– Вижу. Поешь.

Степан, напротив, лопал кашу так, будто собирался на Олимпиаду по выживанию. В перерывах он кормил с ложки Кешу, и мне не хватило ни сил, ни душевного ресурса выяснять, зачем пластмассовому динозавру овсянка.

Захар молчал ровно до того момента, пока я не сказала:

– После завтрака мы едем смотреть один дом.

Ложка в его руке звякнула о тарелку.

– Какой дом?

– Дом того человека.

– Того самого? – спросил он резко.

– Да.

– Ты издеваешься?

– Нет.

– Мам, ты вообще себя слышишь?

Я поставила кружку на стол и посмотрела на него так спокойно, как только могла. То есть примерно как человек, который очень хочет лечь лицом в муку и не вставать до весны.

– Да, слышу. И тебя тоже. Но если я хочу принять решение, мне нужно видеть, что он предлагает. Не на бумаге. Вживую.

– А мне нужно видеть психиатра, но я же не еду.

– Захар.

– Что “Захар”? Это ненормально.

– Я знаю.

– Тогда почему мы едем?

– Потому что ненормально ещё и то, что нас могут оставить без жилья, – сказала я уже жёстче. – Потому что суд – это не школьная драка, где можно победить одним видом. Потому что я обязана рассмотреть все варианты, даже если они мне не нравятся.

Он отвёл взгляд. Не потому что согласился – просто потому что услышал знакомую взрослую интонацию: дальше спорить можно, но бесполезно.

Степан поднял голову.

– А там будет еда?

Мы с Захаром одновременно посмотрели на него.

– У тебя в жизни очень верные приоритеты, – мрачно сказал старший.

– Конечно, – согласился Степан. – Если там нет еды, зачем вообще ехать?

Я рассмеялась – коротко, почти против воли. Захар тоже дрогнул лицом, хотя тут же сделал вид, что это был спазм презрения к миру.

Сборы прошли в стиле “мелкая семейная катастрофа, но уже привычно”. Степан не хотел надевать синий свитер, потому что “он делает его грустным”. Захар, наоборот, хотел надеть чёрное всё, как маленький рок-менеджер, ушедший в подполье. Я трижды проверила, взяла ли документы, влажные салфетки, воду, запасную футболку для младшего, зарядку, печенье, таблетку от головы и остатки разума. Кеша, разумеется, ехал с нами. Как независимый инспектор.

Когда мы вышли из дома, дождя не было, но воздух был таким сырым, будто город всю ночь плакал в подушку. Дорога заняла почти час. Я вела машину и чувствовала, как напряжение сидит у меня между лопаток, как слишком туго завязанный узел.

Степан сначала болтал без остановки – о том, что Кеша в новом доме будет спать на отдельной подушке, что динозавры не любят брокколи и что, если у дяди Виктора есть бассейн, туда нельзя пускать игрушки с наклейками, “потому что они размокают и потом врут”. Что именно начинают врать размокшие наклейки, он не уточнил. Возможно, у динозавров свои секреты.

Захар молчал почти всю дорогу. Сидел в наушниках, глядя в окно, и только иногда косился на меня так, будто пытался понять, когда именно его мать окончательно вступила на территорию сомнительных решений.

Адрес привёл нас в закрытый посёлок за городом. Охрана на въезде посмотрела в список, связалась с домом и вежливо пропустила. Я ехала по тихой улице между аккуратными домами, соснами и идеально чистыми заборами и чувствовала себя человеком, случайно заехавшим не в тот уровень игры. Всё вокруг было слишком ровным, дорогим и уверенным в своей стабильности.

– Здесь живут богачи? – спросил Степан с заднего сиденья.

– Да, – сказал Захар сухо. – И, возможно, их декоративные собаки.

– А Виктор тоже декоративный?

Я чуть не подавилась воздухом.

– Нет, – сказал Захар после паузы. – Он, кажется, хищный.

Вот тут я уже не выдержала и фыркнула.

Дом Виктора оказался большим, но не кричащим. Не дворец, не стеклянный монстр, не золотой ужас с колоннами. Просто очень хороший, дорогой, спокойный дом – из тех, что не пытаются впечатлить каждого встречного, потому что прекрасно знают себе цену.

Это почему-то подействовало на меня сильнее, чем если бы он был вызывающе роскошным.

У крыльца нас уже ждал сам хозяин.

И я, к собственному раздражению, заметила его сразу целиком.

Тёмное пальто. Светлая рубашка без галстука. Часы на запястье. Чуть растрёпанные волосы, будто он только что провёл по ним рукой. И тот самый взгляд – серый, внимательный, опасно спокойный, как у человека, который привык контролировать всё вокруг, но сегодня почему-то слегка выбит из привычного ритма.

Он смотрел не только на меня. Сразу на детей тоже. И это я отметила отдельно.

– Доброе утро, – сказал Виктор, когда мы подошли.

– Очень смелое заявление, – ответила я.

Уголок его рта дрогнул.

– Будем считать это попыткой оптимизма.

Степан спрятался у меня за ногой, но только на секунду. Потом выглянул, поднял Кешу повыше и серьёзно сказал:

– Это он.

Виктор перевёл взгляд на динозавра.

– Я так и понял. Здравствуйте, Кеша.

– Он пока не разговаривает с незнакомыми, – пояснил Степан. – Но он смотрит.

– Это разумно, – сказал Виктор.

Захар стоял чуть в стороне, с наушниками на шее, и молчал с лицом охранника музея, который уже заранее не одобряет посетителей. Виктор посмотрел на него и кивнул без всякой снисходительности.

– Захар.

– Вы знаете, как меня зовут, – сказал тот без вопросительной интонации.

– Да.

– Логично. Вы же читаете чужие дела.

Я внутренне закрыла глаза. Вот и началось.

Но Виктор даже не дрогнул.

– Только скучные части, – сказал он. – Про школу, наверное, придётся узнавать у тебя лично.

Захар чуть сощурился. Видимо, не ожидал, что мужчина в дорогом пальто способен отвечать не как картонный злодей.

– Посмотрим, – буркнул он.

Уже не провал. Даже почти дипломатия.

Внутри дом оказался… живым. Не слишком уютным – по крайней мере пока. Но тёплым, настоящим, очень продуманным. Светлое дерево, большие окна, много воздуха, никакой позолоченной пошлости и показного “смотрите, как я богат”. Всё было сдержанно, качественно и, что особенно удивительно, без ощущения, что здесь живёт человек, влюблённый только в самого себя.

Хотя, возможно, это было преждевременное заключение.

– Можете снять куртки, – сказал Виктор. – Марина Сергеевна приготовила чай и что-то для детей.

– Что-то – это что? – тут же уточнил Степан.

– Вопрос, достойный уважения, – сказал Виктор. – По-моему, сырники.

Степан ахнул так, будто услышал о существовании личного динозавра в подарок.

– Я хочу посмотреть дом, – сказала я, пока мой младший сын не продал этого мужчину в семейное пользование за творожное изделие.

– Конечно.

Мы прошли в гостиную. Степан тут же залип у огромного окна, за которым тянулся сад. Захар, стараясь делать вид, что ему всё равно, медленно осматривался. Я – тоже. И всё время ловила себя на очень неприятном ощущении: мне здесь нравилось.

Это был почти личный позор.

– Сначала комнаты? – спросил Виктор.

– Да.

Наверху он открыл первую дверь.

– Это для Степана.

Комната была светлая, тёплая, с кроватью, шкафом, небольшим столом, креслом-мешком и – господи боже – постельным бельём с динозаврами. Не кричащим, не ядовито-зелёным, а нормальным, симпатичным. На полке стояли книги с картинками, коробка с фигурками динозавров и мягкий плед.

Степан замер в дверях. Потом повернулся ко мне с таким потрясённым лицом, будто ему только что показали прямой вход в рай.

– Мама, – прошептал он. – Это что?

– Комната, – сказала я, тоже почему-то шёпотом.

– Для меня?

Виктор чуть пожал плечом.

– Если ты захочешь здесь жить.

Степан медленно подошёл к кровати, потрогал покрывало, потом очень аккуратно посадил на подушку Кешу.

– Ему нравится, – сообщил он.

– Прекрасно, – сказал Виктор.

– А мне можно тоже? – спросил Степан.

Я почти рассмеялась. Виктор тоже.

– Это уже зависит от твоей мамы, – ответил он.

Я отвела взгляд, потому что мне внезапно стало слишком тесно в грудной клетке. Из-за комнаты. Из-за сына. Из-за того, как осторожно Виктор сказал эту фразу, не пытаясь купить любовь одним красивым жестом.

Следующая комната была для Захара.

Здесь всё было иначе. Строже. На столе – лампа, аккуратная полка с книгами, у окна – кресло, на другой полке – конструкторы и несколько наборов, в которых я с первого взгляда опознала что-то техническое и явно дорогое.

Захар ничего не сказал. Только подошёл к книгам. Потрогал корешки. Вытащил одну. Потом вторую. Потом быстро поставил обратно, как будто боялся, что мы заметим его интерес.

Разумеется, заметили.

– Это временно собрали, – сказал Виктор спокойно. – Если ты увлекаешься чем-то конкретным, можно будет добавить.

Захар медленно повернулся к нему.

– Зачем вы это сделали?

Вот он. Самый честный вопрос.

Виктор посмотрел на него без улыбки, без давления, просто прямо.

– Потому что если дети переезжают в новый дом, у них должно быть ощущение, что о них подумали.

Мне бы хотелось сказать, что именно в этот момент я и начала по-настоящему опасаться. Не сделки. Не суда. А того, что этот человек, кажется, умел быть внимательным там, где я уже давно не ждала ничего, кроме формальностей.

Это очень опасное качество в мужчине.

Особенно если женщина устала.

Мы спустились вниз обсуждать контракт. Марина Сергеевна – спокойная, доброжелательная женщина лет пятидесяти с видом человека, который пережил всё и теперь оценивает людей не по словам, а по тому, как они ставят чашку на стол, – принесла чай, сырники, ягоды и фрукты.

Степан моментально принял сторону дома.

– Я останусь здесь, – объявил он, уминая второй сырник.

– Нет, – сказала я.

– Почему?

– Потому что сначала взрослые договорятся.

– Но я уже договорился с сырниками.

Виктор опустил глаза в чашку, и я ясно увидела: он сдерживает смех.

– Хорошо, – сказала я сухо. – Когда начнётся судебный процесс между мной и творогом, ты будешь свидетелем.

Захар фыркнул.

Маленькая победа.

Потом мы перешли к делу.

Контракт был отпечатан в толстой папке. Я читала внимательно. Очень внимательно. Местами даже подозрительно щурясь, как будто между строк могло прятаться “и ещё вы обязаны раз в неделю улыбаться совету директоров и родить наследника без лишних разговоров”.

Но нет.

Всё было чётко. Финансовые условия, конфиденциальность, срок, жильё, право на расторжение. И мои пункты тоже были внесены. Про детей. Про отсутствие физической близости без согласия. И особенно тот, от которого у меня на секунду перехватило дыхание:

В случае физической агрессии со стороны Виктора Соболева по отношению к детям договор расторгается немедленно, с выплатой компенсации в размере десяти миллионов рублей.

Я подняла глаза.

– Вы и это включили.

– Вы просили серьёзные гарантии.

– Большинство мужчин на вашем месте оскорбились бы.

– Большинство мужчин на моём месте меня мало интересуют.

– Скромность вам к лицу.

– Это не скромность. Это статистика.

Я снова опустила взгляд в текст. И вдруг поняла, что мне страшно.

Не потому, что условия плохие. Как раз наоборот.

Потому, что когда невозможное начинает выглядеть разумным, очень легко не заметить момент, в который ты уже зашёл слишком далеко.

– Мне нужно подумать, – сказала я.

– Конечно.

– И обсудить это с детьми.

– Разумеется.

Он всё время отвечал вот так. Спокойно. Без давления. И это, как назло, делало его ещё опаснее. Если бы он хоть раз попробовал нажать, поторопить, уязвить – мне было бы проще выставить его вон из собственной головы.

Но он не делал ничего удобного для моей обороны.

Когда мы уже собирались уходить, Степан вдруг спросил:

– А у вас есть собака?

Я застыла.

Виктор – тоже. Совсем чуть-чуть, но я заметила.

– Нет, – сказал он.

– Жаль. Я бы хотел собаку.

– А я бы хотел яхту, – мрачно заметил Захар. – Но жизнь полна разочарований.

– Удивительный у вас семейный оптимизм, – сказал Виктор.

– Это наследственное, – ответила я.

Мы вышли на крыльцо. Воздух был холодным, пахло мокрой землёй и соснами. Я уже собиралась попрощаться, когда Степан вдруг обнял Виктора за ногу. Просто так. Без предупреждения. Как умеют только дети – молниеносно и в самое неудобное для взрослых место души.

Я увидела, как Виктор застыл.

Секунда. Другая.

Потом очень осторожно, будто имеет дело с хрупким прибором, он положил ладонь Степану на макушку.

– Спасибо за инспекцию, – сказал он.

– Кеша сказал, что ты нормальный, – сообщил Степан.

Я закрыла глаза.

Ну всё. Теперь точно конец.

Потому что если в сделку уже вовлечён пластмассовый динозавр как моральный арбитр, назад дороги, видимо, нет.

Глава 6 Виктор

Я понял, что попал, в тот момент, когда мальчик по имени Степан обнял меня за ногу, а я вместо нормальной взрослой неловкости почувствовал что-то совсем другое.

Не умиление даже. Хуже.

Тепло.

Настоящее, быстрое, как удар под дых, тепло, к которому я оказался совершенно не готов. Дети вообще опасны именно этим: они влезают в защитные конструкции без стука, без уважения к архитектуре личности и без малейшего интереса к тому, сколько стоила твоя эмоциональная броня.

Когда они уехали, дом стал казаться пустее, чем обычно.

Это было нелепо. Они пробыли здесь всего пару часов. Несколько чашек чая. Один инспекционный динозавр. Один угрюмый подросток, явно считающий меня социально сомнительным объектом. Одна женщина, от которой пахло холодным воздухом, хлебом и напряжением. И всё. Но после их отъезда в гостиной вдруг стало слишком тихо.

Я прошёлся по дому, сам не понимая зачем. По лестнице. Через гостиную. На кухню. Снова наверх. В комнате Степана на кровати осталась коробка от сока, которую Марина Сергеевна, конечно, уберёт. В комнате Захара одна книга стояла чуть иначе, чем я её ставил. Он всё-таки брал её в руки. Уже результат.

Я остановился посреди коридора и мысленно сообщил себе, что это абсурд. Сделка ещё даже не заключена, а я уже хожу по дому так, будто примеряю чужую жизнь.

Телефон завибрировал.

Екатерина.

– Да, – сказал я.

– Ну? – спросила сестра без приветствия. – Ты звучишь как человек, который либо купил остров, либо получил по голове чувствами.

– Второе маловероятно.

– То есть всё-таки первое?

Я усмехнулся и пошёл в кабинет.

– Она приезжала сегодня.

– О-о-о. И?

– С детьми.

– Ещё лучше. Ну и?

Я сел в кресло и посмотрел на стол, где лежал контракт. Толстая папка. Юридически безупречная конструкция. Самая безопасная форма потенциальной катастрофы.

– Младший сын считает меня “нормальным”, потому что так решил динозавр, – сказал я.

На том конце повисла пауза. Потом Катя расхохоталась.

– Господи, Витя. Я уже люблю эту семью.

– Рано.

– Для тебя всегда всё рано. Это не аргумент. А она?

Вот тут я замолчал.

Потому что сказать “она красивая” было бы неправильно. Слишком примитивно. Слишком мало. Агата не была женщиной-картинкой. Она была женщиной-присутствием. Вошла – и пространство перестроилось. В комнате с ней становилось больше жизни, больше воздуха, больше риска сказать что-то не то и получить в ответ точную, едкую фразу, после которой хочется одновременно спорить и улыбаться.

– Она осторожная, – сказал я наконец. – И очень уставшая.

Катя сразу перестала смеяться.

– Это опасное сочетание.

– Я знаю.

– Для кого?

Я посмотрел в окно.

– Для всех.

Сестра помолчала.

– Ты её уже жалеешь? – спросила она неожиданно мягко.

– Нет, – ответил я слишком быстро. – Я уважаю её.

– Это, между прочим, ещё хуже.

Я не стал спорить.

Потому что она, как обычно, была слишком близка к правде.

Вечером отец всё-таки добился своего и перезвонил ещё раз. На этот раз не с приказом, а с предложением, которое в его исполнении всегда звучало почти как угроза.

– Завтра ужин в ресторане, – сказал он. – Ты придёшь.

– Нет.

– Придёшь. И приводи свою… ситуацию.

Я закрыл глаза.

– Не называй её так.

Пауза.

Хорошо. Значит, попал ещё глубже, чем думал.

– Значит, не просто “ситуация”, – сухо заметил отец. – Интересно.

– Тебе вредно интересоваться моей жизнью. У тебя на неё аллергия.

– У меня аллергия на слабость. А жизнь твою я, к сожалению, обязан учитывать, раз ты связал её с компанией.

Я встал и подошёл к окну. За стеклом темнели сосны. Чёрные, ровные, равнодушные.

– Ужин где?

Он назвал ресторан. Один из тех, где всё слишком дорого, официанты двигаются как дипломаты, а воздух пропитан чужими сделками и дорогими винами.

– Во сколько?

– Восемь.

– Хорошо.

– И ещё, Виктор.

– Что?

– Если ты решил привезти женщину ради спектакля, не трать моё время.

Я усмехнулся без всякого веселья.

– Ты, как всегда, очарователен.

– А ты, как всегда, надеешься обойти систему. Посмотрим.

Он отключился.

Я стоял, глядя в темноту, и думал о том, что завтрашний ужин – плохая идея. Но полезная. Если Агата согласится, ей рано или поздно всё равно придётся встретиться с отцом. Лучше раньше, пока у неё ещё есть возможность оценить масштаб семейного безумия и передумать до подписания.

Оставался один нюанс.

Убедить саму Агату.

Я позвонил ей только через час. Не сразу. Дал себе время придумать нейтральную формулировку и не звучать как человек, который зачем-то уже начал учитывать её присутствие в собственном расписании.

Она ответила после второго гудка.

– Да?

Усталый голос. Фоном – что-то детское, кажется мультик, и далёкое “мама, он съел колесо!” Я даже не стал спрашивать, кто именно и какое колесо. С некоторыми семьями лучше не уточнять детали, если хочешь сохранить психику.

– Это Виктор.

– Я догадалась. Вы вообще удивительно редко звучите как продавец пылесосов.

– Спасибо. Постараюсь соответствовать.

Она хмыкнула. Уже хорошо.

– Что случилось?

– Завтра ужин с моим отцом. Он хочет познакомиться.

На том конце воцарилось молчание.

Потом Агата сказала тоном человека, которому только что предложили нырнуть в прорубь с ноутбуком:

– Нет.

– Я понимаю.

– Нет, вы не понимаете. Я не поеду на семейный ужин к вашему отцу. Я ещё даже не согласилась. И вообще, нормальные люди не знакомят потенциальную фиктивную жену с родственниками на второй день.

– Мой отец редко даёт шанс быть нормальными людьми.

– Очень успокаивает.

Я опёрся плечом о подоконник.

– Агата, вам всё равно нужно увидеть, с чем мы имеем дело. Это часть конструкции. Он не просто отец. Он человек, который будет проверять. Давить. Смотреть, насколько всё убедительно.

– Какое счастье. Я мечтала провести вечер в компании пожилого деспота.

– Не пожилого. Просто деспота.

Она засмеялась – коротко, зло и устало.

– Вы сейчас пытаетесь продать мне ужин с вашим отцом как полезное развлечение?

– Нет. Как необходимое зло.

– У меня и своих зол хватает.

Я дал паузе повисеть.

– Вы можете отказаться. Но если соглашаетесь на договор, лучше пройти через это сразу.

Молчание стало длиннее.

Потом она спросила уже совсем другим голосом – собранным, деловым:

– Что он знает?

– Что я нашёл женщину, с которой рассматриваю брак.

– И всё?

– Для начала – да.

– А дети?

– Он увидит детей.

– Это обязательно?

– Желательно.

– Господи, – тихо сказала она. – Вы правда живёте в мире, где такие слова произносятся всерьёз.

– Обычно да. Но не всегда с удовольствием.

В трубке опять что-то грохнуло, и Степан где-то очень близко закричал:

– Мама! Кеша напал на машинку!

– Он защищался! – донёсся возмущённый голос Захара.

Я прикрыл глаза.

И, к собственному раздражению, улыбнулся.

– Простите, – сказала Агата. – У меня дома, как видите, полноценная судебная система.

– Я уже начинаю подозревать, что у вас дома интереснее, чем у меня на совете директоров.

– Это потому, что у нас хотя бы есть динозавр.

– Аргумент.

Она выдохнула в трубку. Я почти видел, как она проводит ладонью по лицу.

– Хорошо, – сказала наконец. – Мы приедем.

– Спасибо.

– Не благодарите раньше времени. Если ваш отец скажет мне что-нибудь особенно мерзкое, я могу уронить в его суп моральное превосходство.

– Это даже улучшит ужин.

Она фыркнула.

– Во сколько?

Я назвал время.

– И, Агата…

– Что?

– Не волнуйтесь.

Она помолчала секунду.

– Я не волнуюсь. Я мысленно выбираю, каким предметом интерьера можно убить особенно неприятного человека.

– Тогда всё в порядке. Вы готовы.

После разговора я долго смотрел на погасший экран телефона и думал о том, что в нормальной жизни подобные фразы должны были бы меня настораживать. Но почему-то не настораживали.

На следующий вечер ресторан сиял так, как умеют сиять места, где дорого даже дышать. Приглушённый свет, полированный мрамор, официанты с выражением лиц “мы видели все типы богатых людей и всё ещё не впечатлены”. Я пришёл заранее. По привычке. И потому, что хотел встретить их до отца.

Он, конечно, уже был там.

Сидел за столом в отдельном зале, с бокалом воды и лицом человека, который считает ожидание личным оскорблением. Высокий, седой, тяжёлый в своей харизме, как старый дуб, который мог бы быть благородным, если бы не был так уверен, что все вокруг – молодая поросль, обязанная расти в нужную сторону.

– Ты один, – сказал он вместо приветствия.

– Пока да.

– Уже плохо.

– Для кого?

Он не ответил. И это, в общем, тоже было ответом.

Я сел напротив и заказал воду. Разговор не клеился. Точнее, он и не должен был клеиться. Отец никогда не любил прелюдий. Он любил сразу вгрызаться в суть, как будто жизнь – это яблоко, а люди обязаны быть либо полезными, либо съедобными.

– Она знает условия? – спросил он.

– Да.

– И всё равно идёт?

– Да.

Его бровь чуть дрогнула.

– Значит, не дура.

– Я тоже на это надеюсь.

– Тогда почему у тебя лицо, будто ты идёшь не на ужин, а на минное поле?

Я посмотрел на него.

– Потому что в каком-то смысле так и есть.

Он коротко усмехнулся.

И именно в этот момент я увидел, как к залу подходят Агата и дети.

Она вошла первой. В тёмно-синем платье и светлом пальто. Волосы убраны, лицо почти без макияжа, но глаза – внимательные, собранные, слишком живые для всей этой идеально дорогой обстановки. Рядом шёл Захар в чёрной рубашке с таким выражением лица, будто его везут не в ресторан, а в логово врага. Степан, напротив, озирался с искренним восторгом человека, готового подружиться с любым интерьером, если в нём принесут десерт.

И я вдруг слишком ясно понял, что они здесь не смотрятся чужими.

Наоборот.

Они выглядели так, будто внесли в этот вылизанный, дорогой зал что-то настоящее.

Отец тоже их увидел. И я заметил тот самый редкий взгляд, который у него появлялся, когда что-то действительно выбивалось из заранее составленного им сценария.

Я поднялся.

– Добрый вечер, – сказал Агате.

– Пока неясно, – ответила она тихо.

И, несмотря на ситуацию, мне захотелось рассмеяться.

Степан, увидев меня, тут же потянул руки:

– Виктор! Тут люстры как во дворце!

– Это ещё не дворец, – сказал я.

– А если бы был дворец, ты бы был король?

– Нет, – мрачно вставил Захар. – Максимум генеральный директор королевства.

Отец, к моему изумлению, хмыкнул.

Мы подошли к столу.

– Андрей Викторович, – сказал я. – Это Агата.

Отец встал. Посмотрел на неё внимательно, без улыбки.

– Наконец-то, – произнёс он. – А то я уже решил, что мой сын выбрал себе воображаемую невесту.

Прекрасное начало. Просто образцовое.

Агата даже не моргнула.

– Если бы я была воображаемой, – сказала она спокойно, – на такой ужин точно не пришла бы.

Вот тут я понял, что, возможно, вечер будет не только тяжёлым, но и местами восхитительным.

Отец тоже это понял.

И, к своему собственному раздражению, явно оценил.

Мы сели. Степан немедленно занялся хлебной корзиной как человек, у которого серьёзные переговоры с булочками. Захар сел рядом с матерью и оглядел зал так, будто фиксировал пути эвакуации. Разумный мальчик.

Первые несколько минут держались на вежливости и поданных блюдах. Потом отец сделал то, что умел лучше всего: врезал в центр разговора вопрос, от которого приличные люди морщатся, а он – нет.

– И сколько мой сын вам платит? – спросил он Агату.

Я отложил вилку.

– Отец.

Но Агата подняла руку, даже не глядя на меня. Жестом человека, который умеет разбираться с проблемами сам.

Потом она посмотрела на Андрея Викторовича и ответила таким ровным голосом, что даже у меня по спине пробежало уважение:

– Достаточно, чтобы терпеть таких, как вы.

Повисла тишина.

Степан, к счастью, был занят хлебом. Захар замер, не дыша. Я уже приготовился к взрыву.

Но отец вдруг… рассмеялся.

Громко. Искренне. С тем редким удовольствием, которое испытывает человек, встретивший достойного противника.

– Виктор, – сказал он, отсмеявшись, – она мне нравится.

– Это не взаимно, – отозвалась Агата.

Я закрыл глаза на секунду.

Господи, ну конечно.

И именно в этот момент официант осторожно открыл дверь в зал, а за ним в помещение вплыла Вера Павловна.

Я не сразу понял, что она делает здесь.

Потом вспомнил: ресторан принадлежал знакомому её покойного мужа. Разумеется. Мир слишком тесен для нормальной личной жизни.

Она увидела нас.

Замерла.

Потом её лицо изменилось – сначала недоумение, потом холодный ужас, потом ярость.

– Агата, – произнесла она так, будто само имя было оскорблением. – Что это?

Степан прижался ко мне боком. Совсем чуть-чуть. Машинально.

Я почувствовал это движение слишком остро.

Агата медленно поднялась.

– Добрый вечер, Вера Павловна.

– Не смей мне “добрый вечер”! – отрезала та. – Ты опозорила память моего сына, выйдя… за это?

Последнее слово она почти выплюнула, глядя на меня.

Я встал тоже.

– Следите за тоном, – сказал я спокойно.

Она перевела взгляд на меня и прищурилась.

– А вы кто такой, чтобы…

– Я муж Агаты, – сказал я. – И если вы ещё раз позволите себе говорить с ней или с детьми в таком тоне, этот вечер закончится для вас очень неприятно.

В зале стало так тихо, что было слышно, как Степан мнёт салфетку.

Вера Павловна побледнела.

– Эти дети не ваши.

Я посмотрел ей прямо в глаза.

– Ошибаетесь. Теперь – мои. Поэтому оставьте их в покое.

Я не планировал произносить это именно так.

Но когда сказал, понял, что не жалею.

Совсем.