Текст книги "Деревенская история (СИ)"

Автор книги: Яра Славцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Глава 14. Егор

Если мужчина после тридцати пяти чувствует себя глупо счастливым из-за того, что женщина согласилась пойти с ним к речке, – это, наверное, признак серьёзного поражения.

Или, наоборот, выздоровления.

Я пока не решил.

Вера шла рядом с Лизой, держала в руках ромашки и иногда поправляла дочери косичку так естественно, будто делала это всю жизнь. Не нарочно, не играя в заботу. Просто у неё руки такие – живут раньше головы. Видят, где у ребёнка сбился воротник, где царапина, где грустный взгляд. И сразу тянутся помочь.

Лиза к ней тянулась быстро, легко. С детьми вообще не подделаешь. Они либо чувствуют фальшь, либо льнут всей душой. Моей хватило двух дней, чтобы начать спрашивать:

– А тётя Вера сегодня придёт?

И это было… много для меня.

Не тяжело.

Скорее ответственно.

Потому что когда ты один растишь ребёнка, ты уже не имеешь права на «просто попробовать». Любой человек, которого подпускаешь близко, касается не только тебя.

И всё-таки я подпускал.

С удивительной для самого себя скоростью.

На берегу Лиза сразу побежала к воде искать следы своего вчерашнего флота.

Мы с Верой остались чуть позади.

– Вы сегодня какая-то особенно красивая, – сказал я.

Она покосилась на меня.

– Это потому что мне цветы подарили. Я на ромашках расцветаю.

– Приму к сведению.

– Осторожно. Излишняя внимательность к женщине вызывает привыкание.

– Я уже заметил.

Она на секунду сбилась с шага, потом тихо хмыкнула.

– Вы сегодня смелый.

– Нет. Я сегодня честный.

Это было правдой. После того поцелуя мне стало как-то проще не изображать равнодушие. Всё равно не получается. Да и зачем? Вера не из тех женщин, на которых действует напускная холодность. Она, наоборот, от такой тактики, кажется, только сильнее закрылась бы.

А я не хотел, чтобы она закрывалась.

Лиза нашла в воде какую-то палку и объявила её «капитаном спасательной службы». Потом палка уплыла, и спасать пришлось уже капитана. Мы с Верой смеялись, стоя на берегу, а потом одновременно потянулись поймать дочь за руку, чтобы не ушла глубже.

Пальцы наши соприкоснулись.

Мелочь.

Но после неё Вера посмотрела на меня так, что у меня внутри стало тихо и горячо одновременно.

– Я всё думаю, – сказала она позже, когда Лиза копалась в песке, – как у вас так получается?

– Что именно?

– Быть сразу и строгим, и тёплым. Дети обычно либо боятся взрослых мужчин, либо садятся им на шею.

– Лиза садится, – признал я.

– Это другое. Это любовь по праву собственности.

Она села на плед, поджав под себя ноги.

Я сел рядом.

– А вы? – спросил я. – Вы всегда хотели детей?

Она не ответила сразу. Смотрела на воду.

– Да, – сказала потом. – Всегда. Только жизнь как-то всё время делала вид, что сейчас не до того. То работа, то не тот человек, то ещё что-нибудь. А потом однажды понимаешь, что уже не девочка, а в доме по-прежнему тихо.

Я слушал её и чувствовал, как внутри поднимается что-то очень бережное, почти болезненное.

– Вам было бы хорошо с детьми, – сказал я.

Она улыбнулась уголком губ.

– Спасибо. Это, наверное, один из лучших комплиментов в моей жизни.

– Это не комплимент.

– А что?

– Факт.

Она посмотрела на меня.

Долго.

С теплом, от которого хотелось придвинуться ближе и не выпускать.

Но впереди копалась Лиза, а я не имел привычки торопить хорошее.

Иногда правильно не взять, а дождаться.

Глава 15. Вера

Деревня, как выяснилось, не терпит недосказанности.

Если в городе можно месяцами жить бок о бок с соседями и знать о них только то, что они любят сверлить в воскресенье, то в Берёзовке достаточно один раз сходить с мужчиной к речке, и к вечеру половина улицы уже мысленно подбирает имена вашим совместным детям.

Под раздачу я попала у магазина.

Зашла за хлебом, сметаной и солью, а вышла с ощущением, что прошла ускоренный курс общественного обсуждения личной жизни.

– Верочка, – пропела тётя Нина, будто мы не просто знакомы, а уже пережили вместе три развода и один пожар, – а Егор-то у нас ожил.

– В каком смысле? – насторожилась я.

– В человеческом, – ответила она. – Раньше всё работа да работа, дом да Лизка. А сейчас глядишь – и глаза другие.

Я взяла хлеб и решила сделать вид, что не понимаю, к чему это.

– Хорошо же.

– Хорошо, – охотно согласилась баба Дуся, появляясь рядом как будто из воздуха. – Только ты смотри ему голову не кружи.

Я медленно обернулась.

– А с чего вы решили, что это я кружу?

– Потому что он сам не умеет, – фыркнула баба Дуся. – Он если уж влюбится, то основательно. Как дом строит.

Я чуть не уронила соль.

Влюбится.

Надо же, как легко у них это слово ходит по воздуху. Будто не о сердце речь, а о том, кто у кого одолжил тачку.

– А может, никто и не влюбился, – сказала я как можно спокойнее.

Обе женщины переглянулись с таким выражением, будто перед ними стоит ребёнок, уверяющий, что варенье исчезло само.

– Ну-ну, – сказала тётя Нина.

Вот это «ну-ну» я ненавижу с детства.

Потому что после него невозможно чувствовать себя взрослой и убедительной. После него хочется либо топнуть ногой, либо сбежать. Я выбрала второе.

На обратном пути несла пакет и кипела.

Не от сплетен даже. К сплетням у меня иммунитет ещё со времён общежития. А оттого, что где-то глубоко внутри эти слова попали в ту точку, которую я сама старательно обходила.

А если правда?

А если это не просто симпатия, не просто отпускное наваждение, не просто «мужчина рядом оказался хороший»?

Я же не девочка.

Я знаю, как выглядит увлечение.

И знаю, как выглядит то, что растёт глубже.

Калитка Егора была открыта. Лиза во дворе поливала клумбу с таким старанием, будто хотела вырастить сразу тропический лес.

– Привет, – сказала я.

– Привет! – обрадовалась она. – Папа в сарае. А у меня цветы пьют.

– Вижу. Главное, чтобы не утонули.

Егор вышел из-за угла дома, вытирая руки о тряпку. На лице – усталость, на лбу – полоска пыли, в глазах – всё то же спокойное тепло, от которого мне уже было никуда не деться.

– Ты чего такая? – спросил он сразу.

Не «здравствуй».

Не «как дела».

А сразу в точку.

Я подошла ближе, поставила пакет на лавку.

– Меня у магазина почти выдали за вас замуж.

Он моргнул.

Потом, к моему ужасу, усмехнулся.

– Всего лишь почти?

– Егор!

– Что? – он уже явно сдерживал смех. – Это Берёзовка. Тут, если женщина два раза подряд идёт с мужчиной в одну сторону, вас уже мысленно делят кому кур, кому сервиз.

Я хотела возмутиться, но тоже засмеялась.

Потому что это было правда.

Глупо, смешно и почему-то не так уж неприятно.

– А тебя это пугает? – спросил он уже серьёзнее.

Я посмотрела на Лизу. Она очень вовремя увлеклась лейкой и ничего не слышала.

– Да, – ответила честно. – Немного.

– Почему?

– Потому что мне не двадцать. Потому что я не умею легко. Потому что если уж впускаю кого-то, то всерьёз. И потому что у тебя ребёнок, Егор. Тут нельзя просто ошибиться и разойтись красиво.

Он подошёл ближе.

– Я знаю.

– Правда знаешь?

– Правда.

Сказал тихо.

Без защиты.

И именно поэтому я ему поверила.

Он взял у меня пакет.

– Пойдём, – сказал. – Я чай поставлю. А потом, если хочешь, можем бояться вместе.

И вот это было так по-мужски и по-человечески одновременно, что я снова почувствовала – всё, пропала.

Глава 16. Егор

Вера боялась не меня.

Это я понял ещё у магазина, когда она пришла взвинченная, с пакетом хлеба и глазами женщины, которую с утра успели достать всем колхозом.

Она боялась будущего.

Того, что можно ошибиться.

Что можно привязаться сильнее, чем безопасно.

Что Лиза уже тянется к ней, а значит, путь назад будет болезненнее.

И именно это делало моё чувство к ней не легче, а серьёзнее.

Потому что когда женщина боится тебя впустить, это ещё можно пройти настойчивостью, временем, честностью. А вот если она боится сделать больно ребёнку – тут уже не продавишь, не уговоришь, не сыграешь на эмоциях. Тут нужно только быть человеком, которому можно доверить важное.

Чай мы пили у меня на веранде.

Лиза рядом строила «больницу для жуков» из коробки и листьев.

Вера постепенно оттаяла, но я всё равно видел: думает.

– Ты правда считаешь, что можно бояться вместе? – спросила она, глядя в кружку.

– Конечно.

– Это как?

– Например, ты говоришь мне, что тебя пугает. А я не делаю вид, что это ерунда.

Она подняла глаза.

– Хорошая схема.

– Рабочая.

– А если меня пугает, что мне с вами хорошо?

Я чуть не улыбнулся.

Не потому что это было смешно.

Потому что от этих слов стало светло.

– Меня тоже, – сказал я.

Она покачала головой.

– Вот почему ты такой спокойный, а? Я тут внутри уже полдеревни мысленно перевернула, а ты сидишь как будто всё под контролем.

– Ничего не под контролем, Вера. Просто я давно понял: если рядом человек, с которым хорошо мне и моей дочери, это не та история, от которой нужно убегать.

Она замерла на слове «моей дочери».

Да.

Я специально так сказал.

Потому что это уже было правдой. Лиза её приняла. А я не собирался делать вид, что этого не вижу.

Чуть позже Лиза утащила Веру смотреть жуков.

Я остался на веранде один и впервые за долгое время позволил себе простую мысль без оговорок:

Я хочу, чтобы она была с нами.

Не в смысле пришла на чай.

И не в смысле поцеловала ещё раз у речки.

А в смысле – в жизни.

С её смехом.

С её мягкой силой.

С её привычкой тревожиться за всех живых существ от ребёнка до гуся.

С её юбками, в которых она почему-то выглядит женственнее, чем некоторые в вечерних платьях.

С её честностью, от которой иногда неуютно, но всегда спокойно.

Это было уже больше, чем желание.

Почти решение.

Оставалось только не спугнуть.

Глава 17. Вера

Через пару дней я поняла, что влипла ещё глубже, чем думала.

Потому что стала знать их расписание.

Когда Лиза встаёт.

Во сколько Егор обычно возвращается с участка.

Когда у них ужин.

Когда можно заглянуть с пирогом, а когда лучше не мешать, потому что у дочери купание, сказка и режим, с которым лучше не спорить.

Такие знания не появляются у случайных людей.

И всё же самым страшным было не это.

Самым страшным было, как естественно они во мне поселились.

Утром я пекла оладьи и автоматически думала: «Лизе бы понравилось с вареньем». Днём, увидев в магазине хорошую детскую заколку, ловила себя на желании купить её не себе. А вечером, если Егор задерживался, начинала прислушиваться к дороге.

Сердце, значит, уже всё решило. Голова отставала и возмущалась.

В тот день ко мне зашла заведующая местным ФАПом – сухонькая, бодрая женщина по имени Алевтина Петровна.

– Светлая у вас рука, – сказала она после знакомства. – Люди хвалят.

Я чуть не подавилась чаем.

– А они уже успели?

– В деревне всё успевают, – философски ответила она. – Мне сказали, вы фельдшер городской скорой?

– Да.

– А не думали остаться? У нас ставка освобождается. ФАП, вызовы, осмотры, детсад на полставки. Жильё у вас своё. Руки нужны.

Я сидела, слушала её и чувствовала, как у меня внутри всё медленно собирается в тугой узел.

Вот оно.

То самое.

Не разговоры у магазина.

Не поцелуи у речки.

А реальная жизнь, которая вдруг спрашивает: «Ну что, девочка, а теперь выбирай».

– Я… не думала, – сказала я осторожно.

– Подумайте. Таких, как вы, нам не хватает.

Когда она ушла, я ещё долго сидела на кухне и смотрела в окно.

Остаться.

Слово было большое.

Тяжёлое.

И пугающе сладкое.

Потому что если остаться – то это уже не роман на фоне яблонь.

Это дом.

Работа.

Люди.

Егор.

Лиза.

Возможность каждое утро видеть их не как временное счастье, а как свою жизнь.

И одновременно – риск.

А если у нас не сложится?

А если я перееду душой, а через полгода окажусь лишней?

А если он сейчас уверен, а потом опомнится?

А если Лиза привяжется ещё сильнее?

Эти «если» всегда лезут туда, где женщине уже хочется просто быть счастливой.

Вечером я пошла к реке одна. Мне нужно было проветрить голову.

И, конечно, Егор нашёл меня там.

Иногда мне кажется, что он умеет выходить к нужному человеку не по дороге, а по внутреннему компасу.

– Ты прячешься? – спросил он, подходя.

– Думаю.

– Это опаснее.

– Ещё как.

Он сел рядом на поваленное бревно.

Мы помолчали.

– Мне предложили работу, – сказала я наконец.

Он не дёрнулся, не переспросил резко.

Просто стал внимательнее.

– Здесь?

– Да.

– И ты испугалась.

Я усмехнулась.

Вот ведь человек.

– Ты что, мысли читаешь?

– Нет. Просто у тебя лицо такое, как будто тебе одновременно подарили щенка, ипотеку и ответственность за район.

Я засмеялась, несмотря ни на что.

А потом вдруг посмотрела на него и спросила прямо:

– Егор, а если я останусь… это будет тебе нужно?

Он ответил не сразу.

Повернулся ко мне всем корпусом.

Так, будто это не разговор на берегу, а что-то очень важное, на что нельзя отвечать вполоборота.

– Да, – сказал он. – Очень.

И больше ничего.

Но этого «очень» мне хватило до самого сердца.

Глава 18. Егор

Когда Вера спросила, нужно ли мне, чтобы она осталась, я едва не ответил слишком быстро.

А быстрые ответы на такие вопросы иногда пугают.

Особенно женщин, которые и так стоят на краю большого решения.

Поэтому я сказал только правду.

Коротко.

Без нажима.

Очень.

Потому что это и было очень.

Не «удобно».

Не «приятно».

Не «было бы неплохо».

А очень.

Если бы она осталась, я бы, наверное, впервые за много лет перестал воспринимать будущее как цепочку обязанностей, которые надо просто достойно пройти.

С ней оно начинало казаться чем-то живым.

Вера сидела рядом, смотрела на воду и молчала так долго, что я уже начал думать, не перегнул ли.

– Я боюсь не того, что ты передумаешь, – сказала она наконец.

– А чего?

– Что я сама слишком сильно этого захочу.

Я повернулся к ней.

– Это плохо?

– Для человека, который однажды уже строил планы, а потом жизнь сделала вид, что вообще-то у неё другой сценарий, – да, страшновато.

Я понимал.

Не буквально – у каждого свои потери.

Но по сути да.

– Тогда давай без планов на сто лет, – сказал я. – Давай сначала просто жить так, как нам сейчас хорошо. Не врать себе. Не убегать. Смотреть, что из этого растёт.

Она тихо улыбнулась.

– Ты удивительно разумный для мужчины, который выкапывал для меня терновник… – начала она и осеклась, потом рассмеялась. – Хотя нет, это была не наша история.

– Жаль, – сказал я. – Я бы выкопал.

– Я верю.

Вот ведь как.

Раньше мне казалось, что женское доверие – это что-то громкое, заявленное.

А оказалось, оно звучит просто:

«Я верю».

Мы возвращались с реки медленно.

У её калитки я уже хотел попрощаться, но она вдруг спросила:

– Зайдёшь?

Я зашёл.

На кухне пахло мятой и яблочным пирогом. Она поставила чайник, достала чашки. Всё делала как обычно, но движения были чуть осторожнее, чем всегда. Словно внутри у неё шёл важный разговор с собой.

Я не торопил.

Помог достать банку с вареньем, открыл окно, сел.

Потом она вдруг остановилась у стола, опершись пальцами о спинку стула, и сказала:

– Егор, я не хочу быть просто удобной.

Я поднял голову.

– И не будешь.

– Не перебивай. Мне надо сказать, а то потом струшу. Я не хочу быть для тебя женщиной, которая удачно вписалась в быт. Которая нравится Лизе, умеет варить суп и живёт рядом. Я хочу быть той, которую ты выбираешь не из практичности.

Я встал.

Подошёл к ней вплотную.

– Я выбираю тебя не потому, что ты варишь суп, Вера.

Она нервно усмехнулась.

– Хорошо. А если бы я не умела?

– Научились бы вместе.

– А если бы Лиза сначала тебя ко мне ревновала?

– Разобрались бы.

– А если бы…

– Хватит, – сказал я мягко.

И поцеловал её.

Не как у речки – осторожно, с вопросом.

А уже по-другому.

Глубже.

Ближе.

С тем самым взрослым чувством, когда ты не играешь и не пробуешь, а подтверждаешь: я здесь, я всерьёз.

Она тихо вздохнула мне в губы и обняла за шею.

Я держал её за талию и очень ясно понимал, что могу сейчас пойти дальше.

Она тоже это понимала.

Но именно поэтому я остановился первым.

Прижался лбом к её лбу и сказал:

– Я тебя выбираю. Не из удобства. Не на лето. Не потому, что так красиво складывается. Просто потому, что ты – это ты.

И впервые увидел в её глазах не только тепло и тревогу, но и почти беззащитное счастье.

Глава 19. Вера

Если женщина после поцелуя сидит на своей кухне и улыбается в чай, это не диагноз. Это просто жизнь наконец перестала вредничать.

Правда, радоваться спокойно мне, конечно, никто не дал.

На следующий день в Берёзовку приехала Оксана.

Я сначала не поняла, кто это. Увидела у дома Егора яркую машину, женщину на каблуках, в белых брюках – что уже само по себе в нашей пыльной местности выглядело актом гражданского мужества, – и девочку Лизу, которая стояла рядом с выражением лица «я вежливая, но не в восторге».

Внутри у меня неприятно кольнуло.

Женщина была красивая. Не по-деревенски ухоженная, городская, гладкая, с идеальным хвостом и таким уверенным видом, будто мир в целом ей должен.

Я, конечно, тут же сказала себе, что взрослая и глупостями не занимаюсь.

А потом ещё раз выглянула из-за занавески.

Фунтик с презрением покинул подоконник.

– Не осуждай, – шепнула я ему. – Я не слежу. Я оцениваю обстановку.

Обстановка мне не нравилась.

Через полчаса в калитку постучали.

Это был Егор.

По лицу я сразу поняла: пришёл не просто так.

– Можно? – спросил он.

– Заходи.

Он вошёл, сел на лавку во дворе и провёл рукой по волосам.

Я села напротив и заставила себя не начинать с вопроса: «Кто эта белая катастрофа у тебя во дворе?»

Он сам всё понял.

– Это Оксана, – сказал он. – Сестра Марины.

У меня внутри одновременно отпустило и стало неловко.

Ну конечно.

Вот тебе, Вера, и взрослая женщина. Уже успела устроить ревность на ровном месте.

– Она иногда приезжает к Лизе, – продолжил он. – Нечасто. Они раньше были близки.

– А сейчас?

– Сейчас Оксана считает, что я неправильно живу.

Я моргнула.

– Это как?

Он усмехнулся безрадостно.

– Например, что Лизе лучше бы расти в городе. Что мне надо было давно перевезти её поближе к “нормальной жизни”. И что… – он замялся на секунду, – что я слишком быстро “развлекаюсь дальше”.

Вот теперь у меня внутри уже не кольнуло, а вспыхнуло.

– Это она так про меня?

– Она не называла тебя по имени.

– Какая деликатная.

Он посмотрел на меня внимательно.

– Ты злишься.

– А как ты думаешь?

– Думаю, да. Но не из-за неё.

Я сложила руки на груди.

– А из-за чего же?

– Из-за того, что тебя это задело.

Проклятье.

Опять в точку.

Я отвернулась, посмотрела на грядки.

– Мне не нравится, когда меня заранее записывают в женщин, которые пришли “развлекать” вдовца, – сказала тихо. – И ещё мне не нравится, что, видимо, кто-то имеет на тебя моральное право оценивать, как быстро тебе можно жить дальше.

Он долго молчал, потом сказал:

– У неё своя боль. Но это не даёт ей права решать за меня.

Я подняла глаза.

– А ты? Сам не думаешь так?

Вопрос был грубее, чем я собиралась.

Но я должна была его задать.

Он не отвёл взгляд.

– Нет.

– Совсем?

– Совсем, Вера.

И вот тут я выдохнула по-настоящему.

Не потому, что соперница исчезла.

Её и не было.

А потому, что прошлое у него было не мёртвое и не забытое, но и не такое, из которого он не способен выйти ко мне.

Это для меня значило очень много.

– Лиза как? – спросила я уже мягче.

– Напряглась. Она не любит, когда Оксана начинает говорить, как надо. Особенно про меня.

Я сразу поднялась.

– Тогда пойдём.

– Куда?

– К тебе. Будем спасать ребёнка от взрослой женщины в белых брюках.

Он неожиданно рассмеялся.

И я поняла, что всё сделала правильно.

Глава 20. Егор

Я не любил, когда Оксана приезжала внезапно.

Не потому что она была плохим человеком.

Нет.

Она любила Лизу, любила сестру, по-своему заботилась о нас все эти годы.

Но её любовь была из тех, что идёт в комплекте с инструкцией, как всем вокруг надо жить.

После смерти Марины она особенно крепко вцепилась в идею, что знает, что для нас правильно. Где Лизе лучше учиться, во сколько её надо отдавать на танцы, почему мне необходимо «думать о будущем стратегически», а не сидеть в деревне, где «девочке нечего делать».

Я не спорил поначалу.

Не было сил.

Потом спорил.

Потом просто стал меньше пускать.

И вот теперь, когда у меня появилась Вера, Оксана, конечно, почувствовала это быстрее всех.

Когда мы вернулись во двор, Лиза уже сидела на крыльце и мрачно ковыряла сандалием доску. Оксана стояла рядом, всё такая же безупречная, и говорила:

– Лизонька, я же тебе добра желаю.

– Я знаю, – буркнула дочь с тем самым тоном, который означал: ещё немного – и начнётся бунт.

Вера вошла во двор не как гостья.

Как союзник.

Спокойно.

Мягко.

С той самой улыбкой, которая не обещает ничего хорошего тем, кто обидел ребёнка.

– Здравствуйте, – сказала она. – Я Вера.

Оксана окинула её взглядом быстро, цепко.

– Уже поняла.

– Вот и хорошо. Значит, на знакомство время тратить не будем, – так же мягко ответила Вера.

Я едва удержался, чтобы не улыбнуться.

Лиза подняла голову, увидела Веру и буквально просветлела.

И это, кажется, не ускользнуло ни от кого.

– Мы с Лизой хотели печь шарлотку, – сказала Вера. – Правда, Лиза?

– Правда! – сразу оживилась дочь, хотя до этого про шарлотку речи не было.

– Так что, если вы не против, я её на часок украду.

Оксана открыла рот.

Закрыла.

Посмотрела на меня.

Я пожал плечами.

– Если Лиза хочет, почему нет.

Лиза уже вскочила и потянулась к Вере рукой.

– Хочу.

И вот тут я совершенно отчётливо увидел, насколько всё уже далеко зашло.

Не между мной и Верой даже.

А между Верой и Лизой.

Это было не про вежливость.

Не про «тётя хорошая».

Это было про доверие.

Оксана, конечно, не могла этого не заметить.

Когда Вера с Лизой ушли к калитке, она тихо сказала:

– Ты уверен, что это разумно?

Я посмотрел на неё спокойно.

– Да.

– Егор, прошло не так много времени…

– Три года, Оксана.

– Я не об этом.

– А я об этом.

Она поджала губы.

– Лизе может быть больно, если эта женщина исчезнет.

Это был честный аргумент.

Самый больной.

И потому единственный, на который я ответил не сразу.

– Тогда я сделаю всё, чтобы не исчезла, – сказал наконец.

Оксана посмотрела на меня удивлённо.

Потому что, видимо, впервые услышала это от меня так прямо.

А я, проговорив вслух, вдруг понял, что это уже не просто намерение.

Это решение.