Текст книги "Деревенская история (СИ)"

Автор книги: Яра Славцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Глава 4. Егор

Я вообще не собирался к ней заходить.

Вернее, собирался. Но не так быстро.

Нормальный взрослый мужчина после знакомства с женщиной обычно хотя бы делает вид, что у него есть чувство меры. Не мчится вечером с банкой молока и вареньем, прикрывая собственный интерес заботой соседей.

Но, во-первых, соседи и правда передали.

Во-вторых, Лиза действительно сунула в пакет варенье и сказала:

– Пап, она добрая, пусть у неё будет клубничное.

А в-третьих, если честно, мне самому хотелось ещё раз её увидеть.

Вера Лунёва была из тех женщин, рядом с которыми сразу становится не скучно. Не шумно – именно не скучно. У неё голос мягкий, руки тёплые, глаза внимательные, а характер, кажется, лежит где-то между «я вас сейчас пожалею» и «не бесите меня, я уставшая, но сильная».

Такие женщины редкость.

Обычно либо тихие до полной прозрачности, либо бойкие так, что рядом чувствуешь себя мебелью. А Вера – живая. Настоящая. И смешная. Даже когда сердится.

Лиза уснула быстро, прижав к себе плюшевого зайца без одного уха. Я накрыл её одеялом, сел на край кровати и на минуту задержался.

Вот ради этого я и держался все эти годы.

Сначала – просто чтобы не развалиться.

Потом – чтобы Лиза не чувствовала, что мир у неё закончился.

Потом – потому что уже привык.

Когда Марина умерла, я почти год жил на автомате. Работал, возил ребёнка в садик, готовил, стирал, молчал, выполнял всё как положено. Люди вокруг говорили: «Молодец, держишься». А мне иногда казалось, что я не держусь, а просто не имею права упасть, потому что рядом маленький человек, который без меня вообще не поймёт, куда деваться.

Потом стало легче. Не хорошо – именно легче. Боль не ушла совсем, просто перестала быть ежедневной открытой раной. Стала чем-то, что живёт внутри тихо, на погоду ноет и по праздникам.

И вот теперь в Берёзовке появилась Вера.

Женщина, которая держит чужую козу за рога так уверенно, будто это часть её должностной инструкции.

Женщина, которая разговаривает с детьми не сверху вниз, а по-настоящему.

Женщина, при виде которой я поймал себя на мысли, что давно не ждал вечера только потому, что, может быть, увижу кого-то.

Это было странно.

И, если честно, тревожно.

Я не мальчишка. У меня дочь, работа, дом, хозяйство, десяток людей на участке, которые уверены, что участковый должен знать всё, уметь всё и появляться по первому мату за забором.

Мне не до глупостей.

Но когда я сидел у Веры на кухне и пил чай с мятой, мне было так спокойно, как давно не было.

И именно это пугало больше всего.

Спокойствие быстро привязывает.

Утром Лиза проснулась раньше обычного.

– Мы пойдём к тёте Вере? – спросила она, ещё толком не открыв глаза.

Я чуть не подавился кофе.

– С чего ты взяла, что мы вообще куда-то пойдём?

– Потому что ты вчера вернулся и улыбался в кружку, – сонно сообщила дочь. – Ты так только один раз улыбался.

– Когда?

– Когда мама согласилась выйти за тебя замуж.

Я замер.

Дети иногда говорят вещи так просто, что взрослому после этого только и остаётся – стоять с этим в руках, как с полным ведром воды без ручки.

– Лиза, – сказал я осторожно, – тётя Вера просто соседка.

– Пока, – кивнула она и слезла с кровати.

Вот и поговорили.

На работу я ушёл с ощущением, что мой собственный ребёнок видит меня лучше, чем мне бы хотелось.

К обеду мне позвонила тётя Нина и с ходу заявила:

– Егор, ты своей новой фельдшерице скажи, чтоб она не носилась по огородам в босоножках. Она ж городская, ноги себе переломает.

– Моей кому? – уточнил я.

– Ой, не придуривайся. Той, что у Зины поселилась. Она сейчас у Клавдии поросёнка осматривает.

– Поросёнка?

– А кого ещё? Ты думаешь, у нас тут люди одни болеют?

Я прикрыл глаза.

Конечно. Разумеется. Стоило Вере пробыть в деревне меньше суток, как её уже понесли по дворам как переходящее знамя здравоохранения.

Через десять минут я действительно увидел её у Клавдиного дома.

Она стояла на корточках перед визжащим поросёнком и говорила ему тем самым голосом, каким, наверное, можно убедить даже хулигана не лазить в чужой сад.

– Ну что ты, хороший мой. Что ты кричишь, как будто тебя в армию забирают?

Поросёнок не соглашался, но уже визжал как-то уважительнее.

Я остановился у калитки и невольно усмехнулся.

– Добрый день, – сказал я.

Она подняла голову, увидела меня, и на лице у неё мелькнуло что-то такое светлое, что я сразу почувствовал себя лучше, чем минуту назад.

– А, товарищ невозможный участковый, – сказала она. – Пришли арестовать нас за незаконное врачевание?

– Смотря что с пациентом.

– С пациентом всё будет хорошо. Он переел яблок.

– Значит, в хозяина.

С крыльца раздалось возмущённое:

– Егор!

– Молчу, – ответил я.

Вера встала, отряхнула ладони и посмотрела на меня с той самой едва заметной улыбкой, от которой у мужчины внутри что-то делает очень аккуратный, но уверенный шаг вперёд.

– Вы за делом? – спросила она.

– За вами.

Она моргнула.

С крыльца шумно задышали две соседки.

Я понял, как это прозвучало, и добавил:

– В смысле, тётя Нина просила передать, чтобы вы не ходили по деревне в босоножках. Вас уже взяли под наблюдение.

Вера рассмеялась.

И у меня от этого смеха почему-то потеплело в груди так, будто дома печь растопили.

Глава 5. Вера

К вечеру второго дня в Берёзовке я уже знала о местной жизни больше, чем собиралась знать за весь отпуск.

Во-первых, у Клавдии Фёдоровны поросёнок Тимофей отличается слабым желудком и сильным характером.

Во-вторых, у тёти Нины сын «золотой, только дурак».

В-третьих, Люська-коза снова пыталась залезть туда, откуда её недавно снимали.

И в-четвёртых, участковый Егор Савельев, вдовец с дочерью, вызывает у меня опасно тёплую реакцию, которая не лечится ни чаем, ни трудотерапией.

Последний пункт особенно раздражал.

Потому что я приехала сюда выдохнуть, есть клубнику с грядки, спать с открытым окном и не думать ни о чём, что может закончиться душевной неразберихой.

А душевная неразбериха уже бодро стучалась в калитку и выглядела подозрительно как высокий мужчина в форме с усталыми добрыми глазами.

Вечером я решила заняться самым безопасным на свете делом – мыть полы.

Полы, как известно, не флиртуют, не смотрят так, что у тебя слабеют колени, и не появляются в голове в самый неподходящий момент.

Я налила воды, закатала рукава и уже собиралась героически бороться с пылью, когда во дворе раздался детский голос:

– Тётя Вера!

Я выглянула в окно.

За калиткой стояла Лиза. Одна. С плюшевым зайцем и видом человека, который пришёл по важному вопросу.

Я быстро вытерла руки и вышла.

– Привет. А ты чего одна?

– Папа с дядей Колей у магазина разговаривает, – сообщила она. – А я пришла посмотреть кота.

– Очень смелая цель. Заходи.

Она вошла во двор так уверенно, будто уже бывала тут раз десять. Дети вообще быстро решают, кто им подходит, а кто нет. И если уж приняли – всё, считай, тебя записали в свои.

Фунтик, увидев гостью, сначала сделал вид, что он дикая и независимая личность, но уже через минуту сидел на лавке и позволял себя гладить.

Лиза гладила осторожно, вдумчиво, как взрослый человек.

– А у вас дети есть? – спросила она безо всякого перехода.

Я даже не вздрогнула. После работы в скорой и детской медицине меня вообще сложно было застать врасплох вопросом. Дети не ходят вокруг темы, как взрослые. Они идут напрямик, ещё и тапочки не снимают.

– Нет, – сказала я спокойно. – Не случилось пока.

– А хотели бы?

Я присела перед ней на корточки.

– Хотела бы.

Она кивнула, как будто это была важная информация для внутреннего протокола.

– Тогда хорошо.

– Что именно?

– Ну… – Она смутилась, что для неё, похоже, было редкостью. – Просто если женщина не любит детей, это сразу видно. А вы любите.

У меня что-то дрогнуло внутри – мягко, больно и светло одновременно.

– Откуда ты знаешь?

– Я вижу, – просто сказала Лиза.

Господи, какие же они прозрачные и точные в этом возрасте.

Я не успела ничего ответить.

Калитка скрипнула, и во двор вошёл Егор.

Вошёл быстро, но без паники. То есть он явно дочь искал, но не так, чтобы рвать на себе рубашку. Видимо, знал: если Лиза куда и ушла, то либо к людям, либо к кошкам. В моём случае совпало.

– Извините, – сказал он. – Я отвернулся на две минуты.

– И за это время ваша дочь успела провести у меня собеседование на пригодность к материнству, – сообщила я.

Он прикрыл глаза и устало потер переносицу.

– Лиза.

– А что Лиза? – удивилась она. – Это же важно.

– Очень, – серьёзно согласилась я. – Особенно в первый визит.

Он посмотрел на меня, и в глазах у него мелькнуло облегчение. Наверное, ожидал, что я обижусь или смущусь сильнее.

А я не обиделась. На детей за правду глупо обижаться.

– Заходите уж, раз пришли, – сказала я. – Я как раз собиралась чай ставить. Иначе ваша дочь ещё решит, что я негостеприимная.

– Она уже, скорее всего, решила, что вы прекрасный человек, – буркнул он.

– Правильно решила, – важно сказала Лиза.

Так у меня в доме впервые оказались они вдвоём.

Егор сел осторожно, будто всё ещё чувствовал себя у меня немного чужим. Лиза освоилась мгновенно и уже через пять минут знала, где лежит сахар и как зовут кота. Фунтик, предатель, пустил её к себе ближе, чем меня в первые три дня после переезда.

Я поставила на стол чай, хлеб, варенье, немного сыра и остатки печенья.

– У вас как-то по-домашнему, – тихо сказал Егор.

– Это потому что я не умею жить иначе, – ответила я. – Даже если одна, всё равно завариваю чай как на четверых и готовлю так, будто в доме кто-то вот-вот появится.

Сказала и сама же замолчала.

Слишком лично.

Слишком честно.

Но он не усмехнулся и не отвёл разговор в сторону. Просто посмотрел на меня так внимательно, что мне опять захотелось встать и срочно заняться полами, занавесками или перекопкой огорода – чем угодно, только бы не сидеть под этим взглядом.

– Это хороший навык, – сказал он наконец. – Дом от этого живой.

Лиза в этот момент мазала вареньем хлеб с такой сосредоточенностью, будто от ровности слоя зависело будущее страны.

– Пап, – сказала она вдруг, – а тётя Вера красивая.

Я поперхнулась чаем.

Егор медленно повернул голову к дочери.

– Лиза.

– А что? Я просто сказала.

– Это заметно, – негромко произнёс он.

И вот тут я уже не просто поперхнулась, а чуть не умерла как женщина от внезапности.

Потому что сказано это было без шутки. Спокойно. Глубоко. Так, словно он давно это отметил и не видел смысла скрывать.

Я поставила чашку на стол.

– А вы, Егор, всегда такой… прямой? – спросила я, пытаясь вернуть себе голос.

– Нет. Только когда устаю притворяться.

– Очень неудобная черта.

– Для кого?

– Для нервной системы окружающих.

Лиза ничего не поняла, но явно ощутила, что происходит что-то интересное. Посмотрела на нас с сияющим любопытством и откусила хлеб так торжественно, словно сидела в первом ряду на спектакле.

Я почувствовала, что ещё немного – и начну краснеть уже всерьёз.

Поэтому встала.

– Так. Раз уж вы оба пришли, будете мне помогать.

– В чём? – спросил Егор.

– В разборе чердака. Мне нужно проверить старые коробки, а одной тащить неудобно.

Он тоже поднялся, не задавая лишних вопросов.

И я вдруг поняла: вот что в нём особенно подкупает. Он не делает вид, что женщина обязана всё попросить дважды, объяснить трижды и потом ещё убедить, что помощь действительно нужна.

Если надо – делает.

Это очень мужское качество.

И очень опасное для женщины, которая уже начинает привыкать к его присутствию.

Глава 6. Егор

Чердак у Зины Лунёвой был устроен примерно по тем же принципам, по каким память устраивает человеку детство.

С виду – пыль, коробки, сундуки и старые вещи.

А копнёшь – и всё живое.

Вера стояла на табуретке, пыталась дотянуться до большой картонной коробки на верхней полке и при этом сердито сопела. Я снизу смотрел на это безобразие секунд десять, потом не выдержал.

– Слезайте.

– Я почти достала.

– А если упадёте?

– Поймаете.

Сказала легко, не подумав.

А у меня от этого простого «поймаете» внутри что-то сдвинулось.

Я шагнул ближе, положил ладони ей на талию – просто чтобы снять с табуретки, не дать качнуться – и в ту же секунду понял, что зря.

Не в смысле неправильно.

В смысле слишком сильно это почувствовал.

Она замерла.

И я тоже.

Всего секунда, не больше. Тёплая ткань платья под ладонями, живая мягкость её тела, запах – чистый, тёплый, с мятой и чем-то домашним. И тишина такая, что слышно было, как внизу Лиза что-то рассказывает коту.

Я осторожно поставил Веру на пол и отступил на полшага.

– Я сам, – сказал хриплее, чем хотел.

– Какой вы, однако, командный, – проговорила она, не оборачиваясь.

Но уши у неё порозовели. Я заметил.

Коробку я, конечно, достал. Потом вторую. И старый чемодан. И ещё две корзины с какими-то кружевами, фотографиями, детскими книжками и совершенно невозможным количеством тёткиных сокровищ, которые Вера перебирала так бережно, будто касалась не вещей, а времени.

Лиза быстро освоилась и уже сидела на полу среди книжек.

– Пап, смотри! – позвала она. – Тут открытки.

– Смотри, – ответил я.

А сам смотрел не на открытки.

Вера нашла старый альбом и села прямо на пол, поджав ноги. Волосы у неё выбились из хвоста, на щеке была полоска пыли, и в этот момент она была такой домашней, такой настоящей, что захотелось сесть рядом и больше никуда не идти.

Опасное ощущение.

Я давно не впускал никого в свой внутренний порядок. Там всё было разложено аккуратно: работа, Лиза, дом, обязательства, память о Марине – не как о боли, а как о части жизни, которую не вычеркнешь и не предашь тем, что живёшь дальше.

А Вера пришла и за два дня всё это не то чтобы разрушила – нет. Просто открыла окно.

И воздух стал другим.

– Это я, – сказала она, показывая фотографию Лизе. – Видишь? Мне тут лет восемь.

– Вы были смешная, – честно сообщила дочь.

– Спасибо, золотце.

– А сейчас красивая, – добавила Лиза, чтобы, видимо, не обидеть хозяйку.

Вера рассмеялась и подняла глаза на меня.

– У вас дочь умеет сглаживать углы.

– В меня, – сказал я.

– Не уверена, – улыбнулась она.

А потом нашла в коробке старого тряпичного зайца – выцветшего, с перекошенным ухом и пришитой красной пуговицей вместо глаза.

– Ой, – тихо сказала она. – Это же мой.

Лиза сразу протянула руки.

– Можно посмотреть?

– Осторожно только.

Лиза прижала зайца к себе так бережно, как дети прижимают вещи, мгновенно наделённые для них смыслом.

– Он хороший, – решила она.

– Очень, – согласилась Вера.

Я видел, как она на секунду отвернулась.

Чуть-чуть. Совсем немного.

Но достаточно, чтобы понять: сейчас у неё внутри что-то защемило.

И в этот момент мне захотелось сделать для неё что-нибудь совершенно простое и невозможное одновременно. Например, вернуть тётю Зину. Или хотя бы сделать так, чтобы этот дом никогда больше не был пустым.

Вместо этого я сказал:

– Пыльно тут. Пойдёмте вниз, а то Лиза сейчас чихать начнёт.

Это было глупо и банально, но Вера посмотрела на меня с благодарностью.

Она поняла.

И я опять поймал себя на мысли, что рядом с ней почему-то хочется быть лучше, чем обычно.

Уже на кухне, когда Лиза ушла во двор кормить Фунтика травой, которую тот, разумеется, есть не собирался, Вера тихо сказала:

– Спасибо.

– За что?

– За то, что не полезли с утешениями.

Я прислонился плечом к дверному косяку.

– А вы их не любите?

– Люблю. Но только когда они настоящие. А не вот это всё: “Не грустите, жизнь продолжается”.

– Жизнь и правда продолжается.

– Да. Но это ужасно раздражает, когда тебе об этом говорят не вовремя.

Я кивнул.

Тут спорить было нечего. Я сам это проходил.

Она посмотрела на меня внимательнее.

– Вы понимаете, да?

– Понимаю.

На секунду между нами повисло что-то очень тихое и серьёзное. Не флирт. Не игра. Узнавание.

И оно было куда сильнее любых комплиментов.

Потом со двора донеслось:

– Пап! Фунтик на меня посмотрел как на еду!

И всё сразу стало легче.

Глава 7. Вера

На третий день я официально поняла, что деревня – это не место, а состояние.

Причём состояние, при котором тебя могут разбудить в шесть утра не потому, что пожар, а потому что «у Зинкиной племянницы рука лёгкая, пусть пойдёт гусёнка посмотрит».

И я пошла.

Потому что когда тебе в калитку стучит перепуганный мальчишка лет двенадцати и говорит:

– Тётя Вера, там Гришка плачет, у него гусь не встаёт,

ты не спрашиваешь, почему в твоей жизни вообще появилась эта фраза. Ты просто надеваешь сарафан и идёшь.

Гусь действительно лежал в тени сарая и имел вид человека, который вчера гулял, а сегодня осознал последствия.

Рядом сидел Гришка – тот самый мальчишка – и чуть не плакал.

– Он умрёт? – спросил он так трагично, будто речь шла не о гусе, а о последнем друге на земле.

– Сейчас посмотрим, – сказала я.

И посмотрела.

Опыт работы в медицине, конечно, не предполагал обязательного курса по гусям, поросятам и чрезмерно амбициозным козам, но суть всегда одна: сначала не паниковать, потом оценить состояние.

Гусь был жив, тёпл, обижен и, кажется, просто обожрался мокрой травы.

– Не умрёт, – вынесла я вердикт. – Но лечить будем режимом и строгостью.

– Это как?

– Воды немного. Еды меньше. И никаких подвигов до вечера.

– Он любит подвиги, – всхлипнул Гришка.

– Все мужчины любят подвиги, – вздохнула я. – А потом лежат и делают вид, что их не предупреждали.

– Это вы про кого? – раздался знакомый голос из-за спины.

Я даже не обернулась сразу.

Потому что уже начинала угадывать его по шагам, по интонации, по той странной внутренней собранности, которая появлялась у меня, стоило Егору оказаться рядом.

– Про гусей, конечно, – сказала я, поднимаясь.

Он стоял у калитки, руки в карманах, без формы – в простой футболке и тёмных брюках. И вот это было особенно нечестно.

Форма хоть как-то дисциплинировала моё восприятие.

А без неё он был просто мужчиной.

Высоким.

Широкоплечим.

С тем самым взглядом, от которого мне уже становилось трудно делать вид, что всё спокойно.

– Доброе утро, – сказал он.

– Смотря у кого, – ответила я. – Меня подняли ради гуся.

– Значит, вы теперь официально сельский доктор.

– Упаси бог. Тут на меня и так уже смотрят с нездоровой надеждой.

Гришка тем временем переводил взгляд с меня на Егора и обратно с таким выражением, будто только что понял что-то очень важное о взрослом мире.

– Егор Николаевич, – спросил он наконец, – а вы теперь к тёте Вере часто ходить будете?

Я чуть не уронила миску с водой.

Егор даже не моргнул.

– А что?

– Да так, – важно сказал Гришка. – Просто если часто, то баба Дуся выиграет спор.

– Какой ещё спор? – насторожилась я.

Мальчишка мгновенно понял, что сболтнул лишнее, схватил гуся и сделал вид, что у него срочные гусиные дела.

Егор посмотрел на меня.

Я – на него.

И мы оба одновременно сказали:

– Даже знать не хочу.

– Хочу, – поправилась я через секунду. – Но не уверена, что психика готова.

Он усмехнулся.

– Ваша психика, Вера, ещё не знает, куда попала.

– Уже подозревает.

Мы пошли обратно вместе. Просто так получилось. У него, оказывается, было дело на соседней улице, у меня – дом и твёрдое намерение хотя бы час ничего не спасать.

По дороге он сказал:

– Лиза спрашивала, можно ли ей зайти к вам после обеда.

– Можно. Но только если она не принесёт ещё одного пациента.

– За это не ручаюсь.

– А вы?

– А я что?

– Вы зайдёте?

Он посмотрел на меня сбоку, чуть прищурившись.

– А если да?

– Тогда, может быть, вам тоже найдётся работа.

– Какая?

Я подумала секунду и сказала самым невинным голосом:

– У меня калитка перекосилась.

Это была полуправда. Калитка действительно слегка осела, но ещё могла жить.

Просто мне хотелось, чтобы он пришёл.

И, видимо, я уже дошла до той стадии женского падения, когда начинаешь придумывать хозяйственные поводы для встречи.

Он понял. Конечно, понял.

Но сделал вид, что нет.

– Посмотрю, – ответил он спокойно.

И вот за это спокойствие мне хотелось то ли поблагодарить его, то ли слегка стукнуть чем-нибудь мягким.

Глава 8. Егор

Калитка у Веры была в полном порядке.

То есть не в полном, конечно. Чуть просела, немного скрипела, один нижний угол надо было подтянуть. Но не настолько, чтобы это требовало срочного вмешательства мужчины.

Поэтому, когда я после обеда пришёл с инструментами, Лиза за моей спиной, а Вера на крыльце с выражением лица «ну да, я это и планировала», мне стало подозрительно хорошо.

– Здравствуйте, – сказала она.

– Здравствуйте, – ответил я.

– А что, без официального “гражданка Лунёва, поступила жалоба на калитку”?

– Я подумал, между нами уже достаточно доверия для неслужебного ремонта.

Она улыбнулась. И в этой улыбке было столько тёплого довольства, будто я принёс не отвёртку с ключом, а ей личное подтверждение чего-то приятного.

Лиза сразу убежала к коту.

Я подошёл к калитке, осмотрел петли.

– Тут дел на двадцать минут.

– Какая жалость, – вздохнула Вера. – Я-то рассчитывала на полноценный трудовой подвиг.

– Если хотите, могу ещё забор покосившийся поискать.

– У меня не забор покосившийся. У меня отпуск.

Я хмыкнул.

– А выглядит так, будто вас с первого дня распределили в местную службу спасения.

– Так и есть. Утром был гусь.

– Уже слышал.

– Господи, у вас в деревне новости быстрее интернета.

– Это потому что интернет иногда пропадает, а бабы у магазина – никогда.

Она рассмеялась и пошла на кухню.

– Раз вы пришли на подвиг, я компот вынесу.

Компот оказался вишнёвый, холодный, в большом кувшине. Лиза пила его, сидя на ступеньке, и болтала ногами.

Вера стояла рядом, придерживая стакан ладонью, и солнце светило ей в волосы так мягко, что я вдруг отчётливо представил, как это могло бы быть – возвращаться вечером не просто домой, а к ней. Видеть её на этом крыльце. Слышать этот голос каждый день. Знать, что Лиза уже тут, рядом, и всем почему-то хорошо.

Опасная мысль.

Слишком домашняя.

Слишком рано.

Я заставил себя сосредоточиться на петле.

– Пап, – вдруг сказала Лиза, – а можно тётя Вера к нам завтра на ужин придёт?

Я чуть не выронил ключ.

Вера медленно повернулась к дочери.

– Это приглашение или дипломатическое давление?

– Приглашение, – серьёзно ответила Лиза. – Я хочу показать вам моего ёжика.

– У тебя же его нет, – машинально сказал я.

– Будет, – уверенно сказала дочь.

– Тогда, может, сначала заведёшь, потом будешь показывать, – предложил я.

– Нет, – отрезала она. – Сначала надо позвать тётю Веру. А то вдруг потом она занята будет.

Вера смотрела на Лизу, а потом перевела взгляд на меня.

И это был тот самый момент, когда мужчина либо делает шаг, либо потом ещё долго злится на себя за трусость.

– Приходите, – сказал я. – Без ёжика тоже можно.

Она чуть склонила голову.

– А у вас что на ужин?

– Смотря, что вы любите.

– Это опасный вопрос.

– Почему?

– Потому что если я скажу “котлеты”, а у вас будут макароны, вы потеряете часть уважения.

– Котлеты будут, – сказал я.

– Настоящие?

– Обижаете.

– Тогда, – произнесла она с едва заметной улыбкой, – я подумаю.

Я знал, что придёт.

И от этого простого знания вдруг стало как-то светлее.