Текст книги "Деревенская история (СИ)"

Автор книги: Яра Славцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Глава 9. Вера

На ужин к Савельевым я собиралась так, будто мне снова восемнадцать, а не тридцать два, и не будто иду к вдовцу с ребёнком есть котлеты, а как минимум на первое в жизни настоящее свидание.

Хотя, если честно, именно так это и ощущалось.

Не потому что он как-то особенно меня позвал. Наоборот – всё было почти по-домашнему. Без пафоса, без намёков, без липкой многозначительности.

И именно поэтому волновало сильнее.

Я трижды переоделась.

Сначала надела голубое платье – слишком нарядно.

Потом льняной сарафан – слишком просто.

Потом вернулась к тёмно-зелёному, которое хорошо сидело на груди и мягко ложилось по бёдрам, не делая вид, что у меня их нет. Потому что чего уж скрывать: бёдра у меня были, талия тоже, и если мужчина этого не ценит – ну и не надо, мимо.

Но почему-то очень хотелось, чтобы именно этот мужчина заметил.

– Ты, Вера, ведёшь себя как дурочка, – сказала я своему отражению.

Отражение смотрело встревоженно, но довольно.

Фунтик сидел на подоконнике и осуждал.

– Не смотри так, – сказала я ему. – Я просто иду в гости.

Кот всем видом показывал, что он-то женщин насквозь видит.

Когда я подошла к дому Егора, дверь открылась раньше, чем я успела постучать.

Он словно ждал прямо за ней.

И, увидев меня, замер на секунду.

Я бы, может, решила, что мне показалось, если бы не этот взгляд – медленный, тёплый, внимательный. Мужской.

Он прошёлся по мне без наглости, но так откровенно, что у меня сразу всё внутри собралось в дрожащий узел.

– Вы красивая, – сказал он.

Без «сегодня».

Без «очень».

Просто констатация факта.

И это почему-то подействовало сильнее любого комплимента с украшениями.

– А вы опасный человек, Егор, – сказала я, чтобы не растеряться окончательно.

– Это почему?

– Потому что умеете говорить как надо.

Он чуть усмехнулся.

– Я редко говорю как надо. Обычно как получается.

– Тогда у вас талант.

Лиза вылетела в коридор, спасая мою нервную систему.

– Вы пришли! – обрадовалась она, обняла меня за талию и сразу же сообщила: – Ёжика пока нет, но папа купил мороженое.

– Это серьёзная компенсация, – признала я.

У них дома было очень… по-настоящему.

Не идеальный порядок из журнала. Не мужской холостяцкий хаос. А нормальный живой дом, в котором есть детские рисунки на холодильнике, плед на диване, книжка на подлокотнике, мужская куртка на вешалке и ощущение, что здесь умеют ждать друг друга к ужину.

Я это почувствовала сразу.

И от этого на душе стало и тепло, и тревожно.

Потому что такие дома опасны для одиноких женщин.

Они слишком быстро начинают казаться чем-то, о чём давно не разрешала себе мечтать.

За ужином Лиза рассказывала про садик, про девочку Соню, которая «слишком много командует, хотя не заведующая», про ёжика, которого она всё ещё намеревалась завести, и про кота Фунтика, который, по её мнению, был «внутренне очень добрый, но пока не определился».

Мы с Егором иногда переглядывались. И каждый такой взгляд был как лёгкое прикосновение – незаметное для других, но не для меня.

После ужина Лиза убежала в комнату рисовать, а я помогала убирать со стола.

– Не надо, – сказал Егор. – Вы гостья.

– А я не умею сидеть, когда кто-то один носит тарелки.

– Тогда это плохая новость для мужчины, который вдруг захочет вас избаловать.

Я подняла на него глаза.

– А есть такой мужчина?

Он стоял близко.

Слишком близко для простого разговора на кухне.

И смотрел так, что у меня медленно теплели щёки.

– Возможно, – тихо сказал он.

Я держала в руках тарелку и очень старалась не уронить ни её, ни собственное самообладание.

– Вы всегда так… постепенно? – спросила я.

– Как?

– Подбираетесь.

Он усмехнулся.

Совсем чуть-чуть.

– А вы всегда замечаете?

– Всё, что касается меня, стараюсь замечать заранее.

– И что вы уже заметили?

Я поставила тарелку в мойку.

– Что вы мне нравитесь.

Сказала – и сама замерла.

Вот так.

Без кружев.

Без отступления.

Без спасательного круга.

Он тоже замолчал.

А потом сделал шаг ближе.

Не прикасаясь. Просто ближе.

– Это хорошо, – сказал он низко.

– Почему?

– Потому что вы мне тоже.

Сердце у меня ударило так, что, кажется, услышала даже мойка.

Но в этот момент из комнаты донеслось:

– Пап! А у тигров есть бабушки?

Мы оба вздрогнули и одновременно рассмеялись.

И вот за это я, наверное, могла бы влюбиться окончательно.

За то, что между нами уже возникало не только напряжение, но и вот это – тёплое общее смешное, которое делает людей ближе куда быстрее поцелуев.

Глава 10. Егор

После того ужина я понял одну неприятную для взрослого рассудительного мужчины вещь: ждать следующей встречи мне будет тяжело.

Не потому что между нами уже случилось что-то большое.

Как раз нет.

Всё было очень аккуратно. Почти целомудренно, если не считать взглядов, от которых у меня потом полночи не получалось заснуть.

Но этого оказалось достаточно.

Вера вошла в мой дом так естественно, будто давно тут была. Не суетилась, не строила из себя «идеальную женщину», не кокетничала специально с Лизой и не пыталась понравиться. Просто была собой – тёплая, живая, внимательная. Помогла убрать со стола, смеялась с дочерью, смотрела на меня так, что я впервые за долгое время почувствовал не просто интерес к женщине, а желание пустить её в жизнь по-настоящему.

А с этим у меня был опыт.

И не только хороший.

Не в том смысле, что Марина была ошибкой.

Нет.

Марина была моей любовью, моей семьёй, матерью Лизы.

Но после потери любой следующий шаг кажется почти изменой привычному порядку памяти.

Я знал, что это неправильно.

Что живые не обязаны хоронить себя рядом с умершими.

Но знание и внутреннее разрешение – две большие разницы.

Утром я встретил бабу Дусю у магазина.

Она посмотрела на меня как человек, который уже составил мнение, осталось только озвучить.

– Егор, – сказала она, – женщина хорошая.

– Какая именно? – на всякий случай уточнил я.

– Не придуривайся. Зинина племянница. Глаза у неё добрые. И руки правильные.

– Это как – правильные?

– Такие, которыми и ребёнка обнимут, и тесто замесят, и по морде дадут, если заслужил.

Я невольно усмехнулся.

На Веру действительно было похоже.

– А вам что за дело? – спросил я.

– Мне? Никакого, – оскорбилась баба Дуся. – Я просто наблюдательная.

И ушла, оставив ощущение, что вся деревня уже смотрит на нас как на сериал.

Днём был объезд, бумажки, разговор с двумя подростками, которые решили покататься на мотоцикле без прав и без мозгов, потом вызов к Фёдору Ильичу, который «точно видел ночью человека у сарая», а по итогу оказалось – собственную тень.

К вечеру я устал так, что разговаривать ни с кем не хотелось.

Но ноги почему-то сами привели меня к дому Веры.

У калитки я остановился.

Постоял.

Понял, что если сейчас не зайду, буду потом злиться на себя до утра.

И вошёл.

Она сидела во дворе на низкой скамейке и чистила яблоки. В длинной домашней юбке, простой футболке, с собранными волосами и таким спокойным лицом, что я с порога почувствовал – вот оно.

Домашность.

Не чужая.

Та, в которую хочется войти.

Она подняла голову и улыбнулась.

Не широко.

Тихо.

Но у меня от этой улыбки разом ушла половина усталости.

– Я так и думала, что вы придёте, – сказала она.

– Почему?

– Потому что у меня яблоки, нож и свободная скамейка. Для некоторых мужчин это непреодолимый соблазн.

– А если я просто соскучился?

Она чуть замедлилась, тонкая кожура яблока сорвалась лентой.

– Тогда это уже серьёзнее, – мягко ответила она.

Я сел рядом.

Не вплотную.

Оставив расстояние, которого хватало на приличия и не хватало на равнодушие.

– Соскучился, – сказал я честно.

Она не посмотрела на меня сразу.

Продолжала чистить яблоко.

Только кончики пальцев чуть дрогнули.

– Быстро вы, Егор, – сказала тихо. – Мы знакомы-то всего ничего.

– А вы считаете по дням?

– Я считаю по степени опасности.

– И каков результат?

Теперь она всё же повернулась.

– Высокий.

Мне надо было, наверное, пошутить.

Сгладить.

Но не захотелось.

– У меня тоже, – сказал я.

Она медленно выдохнула.

Во дворе было тихо. Где-то за улицей лаяла собака. С деревьев падали поздние яблоки. Из дома доносилось недовольное мурчание Фунтика, которому, видимо, мешали жить.

И в этой обычной деревенской тишине между нами вдруг стало так много несказанного, что воздух будто сделался плотнее.

– Егор, – сказала она наконец, – а вы умеете не спешить?

– Умею.

– Это хорошо.

– Почему?

Она опустила глаза на яблоко.

– Потому что я не хочу, чтобы из меня сделали летний эпизод. Я уже выросла из этого возраста.

Я посмотрел на её руки.

На тонкий след от ножа на большом пальце.

На то, как она старается говорить ровно.

– Я тоже, – ответил я.

Она кивнула. Медленно. Словно где-то внутри ставила галочку напротив важного пункта.

И тогда я рискнул.

Протянул руку.

Не к лицу, не к волосам.

Просто накрыл её пальцы своей ладонью.

Тёплые.

Живые.

Замершие под моей рукой.

Она не отняла их.

И это был, пожалуй, самый честный наш момент за всё время.

Глава 11. Вера

Если мужчина просто нравится – это ещё терпимо.

Если мужчина нравится, смешит, волнует и при этом умеет держать тебя за руку так, будто ничего важнее сейчас нет, – вот это уже беда.

После вечера с яблоками я уснула поздно.

Лежала, смотрела в потолок и вспоминала каждую мелочь: как Егор сел рядом, как говорил, как не торопил, как просто держал мою руку и молчал. И мне в этом молчании было так хорошо, что хотелось то ли плакать, то ли смеяться, то ли срочно придумать причину увидеть его утром.

Причина нашлась сама.

Утром в калитку колотили так, будто я задолжала деревне моральную поддержку.

На пороге стояла тётя Нина, всполошённая до полной потери достоинства.

– Верочка! Там Лизка с качелей навернулась!

У меня внутри всё оборвалось.

– Сильно?

– Не знаю! Егор её на руках понёс!

Я уже не слушала дальше.

Схватила аптечку и побежала.

До их дома я долетела быстрее, чем положено женщине моего телосложения и воспитания.

Во дворе было тихо.

Слишком тихо.

Я влетела в дом без стука и увидела Лизу на диване. Глаза красные, нос тоже, на коленке – ссадина, на локте – ещё одна, а рядом сидел Егор, такой собранный и бледный, словно это не ребёнок упал, а ему самому вытащили сердце и пока не вернули.

– Где ещё болит? – спросила я сразу, уже присаживаясь рядом.

– Нигде, – хлюпнула Лиза. – Только обидно.

Я ощупала руки, ноги, лоб, посмотрела зрачки, движения.

– Головой ударилась?

– Нет.

– Тошнит?

– Нет.

– Кружится?

– Нет.

– Значит, жить будешь, – подвела я итог. – Но героически.

Лиза чуть-чуть улыбнулась сквозь слёзы.

Я промыла ссадины, обработала, наклеила пластырь с зайцами, который на всякий случай лежал у меня в аптечке. Дети всегда лучше выздоравливают, если на пластыре есть зайцы, котики или хотя бы цветочки. Это медицинский факт, хоть и неофициальный.

Когда я закончила, Лиза уже почти успокоилась. Егор всё это время сидел рядом, молча, но я чувствовала его напряжение буквально кожей.

– Всё хорошо, – сказала я уже ему. – Серьёзного ничего нет.

Он кивнул, но не расслабился.

Тогда я встала и тихо сказала:

– Пойдёмте на кухню на минуту.

Он вышел за мной сразу.

На кухне я закрыла дверь и повернулась к нему.

– Егор.

– Я должен был быть рядом, – сказал он глухо. – Она попросилась на качели, а я отошёл к сараю на две минуты.

Вот ведь мужчины.

Даже лучшие из них иногда считают, что обязаны быть всемогущими.

– Послушайте меня внимательно, – сказала я. – Ваша дочь упала с качелей, а не с крыши сарая. У неё обычные детские ссадины. Это не потому, что вы плохой отец. Это потому, что дети падают.

Он провёл ладонью по лицу.

– Я знаю. Головой понимаю.

– А всем остальным – нет?

Он посмотрел на меня и вдруг сказал очень тихо:

– Я боюсь.

Так просто.

Так честно.

Что у меня сразу смягчилось всё внутри.

– За неё?

Он кивнул.

– Всё время. С тех пор как остался один – всё время. Иногда это тише, иногда сильнее. Но никогда совсем не проходит.

Я подошла ближе.

– Это не слабость.

– Знаю.

– Это любовь.

Он усмехнулся безрадостно.

– Тоже знаю.

– Тогда перестаньте себя есть. Иначе к Лизкиным семнадцати вы станете седым нервным памятником отцовской тревоги.

Он всё-таки улыбнулся.

Чуть-чуть.

Но уже по-настоящему.

– Вы умеете разговаривать так, что мне становится стыдно за собственную панику, – сказал он.

– Это потому что у меня большой опыт общения с перепуганными родителями.

– Я, значит, уже в этой категории?

– Давно.

Он смотрел на меня долго.

Очень тихо.

И мне вдруг стало ясно, что если я прямо сейчас не отведу взгляд, то случится что-то совсем другое, не про детские ссадины.

Я не отвела.

Он тоже.

И тогда Егор осторожно, будто проверяя мою готовность ещё раз, коснулся пальцами моей щеки.

От этого простого прикосновения у меня мурашки пошли по спине.

Не от внезапности.

От того, сколько в этом было сдержанной нежности.

– Спасибо, – сказал он.

Я накрыла его руку своей.

– За Лизу – всегда.

И где-то за дверью в этот момент очень вовремя чихнул Фунтик, будто напоминая, что в доме всё ещё есть здравый смысл.

Глава 12. Вера

После истории с качелями между нами что-то изменилось окончательно.

Не резко.

Не так, чтобы кто-то торжественно объявил: «Поздравляем, вы перешли на новый уровень душевной близости».

Нет.

Просто исчезла та осторожная тонкая перегородка, которая ещё оставалась между «вы мне нравитесь» и «я вас уже впускаю в сердце».

Теперь Егор заходил не как гость, а как человек, которому здесь рады.

Лиза могла прибежать утром просто показать рисунок.

Я могла послать им пирог и не чувствовать себя женщиной, совершающей отчаянный намёк.

А он мог вечером остановиться у моей калитки и спросить:

– Поужинаете с нами?

И я уже не искала в этом подвоха.

В тот день мы пошли к речке.

Инициатором, конечно, была Лиза.

Ей срочно понадобилось запускать кораблик, который она сделала из коры, нитки, листа лопуха и, подозреваю, чистой детской веры в то, что всё поплывёт, если очень захотеть.

Я взяла корзинку с пирожками, Егор – плед.

Лиза несла кораблик с лицом человека, отвечающего за морской флот.

До речки шли по просёлочной дороге. Пахло тёплой пылью, травой и вечерним солнцем. Где-то стрекотали кузнечики. Лиза забегала то вперёд, то назад, а мы с Егором шли рядом, почти касаясь плечами.

Иногда счастье выглядит именно так.

Без громкой музыки.

Без признаний под луной.

Просто идёшь рядом с нужным человеком, и тебе хорошо.

На берегу Лиза сразу занялась кораблём.

Мы расстелили плед в стороне.

– У вас вид человека, который наконец сел, – заметил Егор.

– У меня и душа наконец села, – призналась я. – В городе я всё время как в прыжке. Даже когда отдыхаю, всё равно внутри бегу.

– А здесь?

Я посмотрела на воду.

– А здесь как будто перестала.

Он ничего не сказал.

Только подвинулся чуть ближе.

Ветер шевельнул мои волосы, и я убрала прядь за ухо.

Он смотрел на меня так спокойно и внимательно, что сердце у меня опять стало совершенно не дисциплинированным.

– Вера, – сказал он негромко, – можно вопрос?

– Можно.

– Если бы не Лиза… вы бы всё равно меня подпустили?

Я повернулась к нему.

Вопрос был неожиданный.

И очень мужской.

Не про самолюбие даже – про страх ошибиться, наверное.

Я подумала честно.

– Да, – сказала. – Но, может быть, медленнее.

– Потому что я с ребёнком?

– Потому что вы не просто мужчина. Вы уже чей-то дом. А к такому всегда страшнее подходить.

Он смотрел молча.

И в глазах у него появилось что-то такое тёплое, глубокое, что мне сразу стало жарко, хотя солнце уже клонилось к вечеру.

– А вы? – спросила я. – Если бы я не понравилась Лизе?

– Это бы осложнило всё, – признал он. – Но не отменило.

– Почему?

Он усмехнулся едва заметно.

– Потому что я взрослый человек и сам умею влюбляться.

У меня внутри всё сжалось.

Тихо.

Сладко.

До невозможности.

Я отвела взгляд на воду, потому что если бы продолжила смотреть на него, то, кажется, сама бы первой потянулась за поцелуем.

Наверное, он это почувствовал.

Потому что сказал уже совсем тихо:

– Посмотри на меня.

Я посмотрела.

И он наклонился ко мне медленно.

Так, чтобы я успела отказаться.

Так, чтобы это было решением двоих.

Не прижал.

Не взял напором.

Просто приблизился, остановился в одном дыхании от меня – и дал выбор.

Вот за это я и пропала окончательно.

Я сама сократила оставшееся расстояние.

Поцелуй был мягкий.

Тёплый.

Неспешный.

Такой, от которого не кружится голова, а становится очень ясно: да, вот это настоящее.

Его ладонь легла мне на щёку.

Моя – на его плечо.

И всё вокруг на несколько секунд стало неважным: река, трава, вечер, деревня, даже собственная осторожность.

Когда мы отстранились, я ещё чувствовала его дыхание у губ.

И не могла не улыбаться.

– Ну вот, – тихо сказал он. – Теперь официально.

– Что официально?

– Теперь я точно не смогу делать вид, что просто чиню вам калитку.

Я засмеялась и уткнулась лбом ему в плечо.

А в следующую секунду от реки раздался радостный вопль:

– Пап! Тётя Вера! Мой корабль утонул, но красиво!

Мы оба рассмеялись.

Я подняла голову, посмотрела на Лизу, машущую нам с мелководья, потом снова на Егора.

И вдруг очень отчётливо поняла одну простую вещь.

Я больше не в отпуске от жизни.

Я в ней.

По-настоящему.

Если хочешь, я могу сразу продолжить и написать главы 13–24 в том же тоне, чтобы история уже уверенно шла к середине романа:

– сближение Веры с Лизой,

– ревность и деревенские сплетни,

– предложение Вере остаться в Берёзовке,

– более яркие совместные сцены,

– прошлое Егора,

– и большой эмоциональный поворот.

Продолжаю в том же тоне.

Фельдшер, коза и один невозможный участковый

Глава 13. Вера

После поцелуя у речки мир, конечно, не перевернулся. Куры не понесли золотые яйца, коза Люська не раскаялась, а баба Дуся не перестала совать нос в чужую жизнь. Всё осталось прежним.

Кроме меня.

Теперь, когда Егор появлялся в поле зрения, я уже не могла делать вид, что это просто приятный мужчина с ребёнком и хорошими руками. Теперь это был мой приятный мужчина с ребёнком и хорошими руками. Ну, не совсем мой – формально никто никому клятв пока не давал, но сердце, зараза, уже всё для себя решило и распоряжений сверху не ждало.

С утра я вышла во двор поливать грядки и поймала себя на том, что улыбаюсь как дурочка. Просто так. От воспоминания, как он смотрел, как целовал, как потом нёс плед, а я несла корзинку и старалась не слишком явно светиться счастьем при ребёнке.

– Вот так, Вера, – сказала я помидорам. – Дожила. Разговариваешь с овощами, потому что людям такое счастье показывать неприлично.

Помидоры промолчали.

Фунтик посмотрел с осуждением.

Именно в этот момент за забором послышалось:

– Тётя Ве-е-ера!

По голосу я уже различала Лизу среди всех детей деревни. Там было столько уверенности, что если она меня зовёт, значит, я точно нужна.

Я открыла калитку.

Лиза стояла с букетом ромашек, перекошенной косичкой и очень серьёзным лицом.

– Это вам, – сказала она. – Папа не знал, что цветы надо дарить утром, а я знала.

У меня внутри разлилось такое тёплое, что захотелось обнять сразу обоих – и ребёнка, и отца, который, видимо, топтался где-то поодаль, не зная, насколько уместны полевые ромашки после первого поцелуя.

– Спасибо, – сказала я и присела перед ней. – А где твой папа?

– За углом прячется, – честно сообщила Лиза. – Он сказал, что не прячется, а просто ждёт. Но это одно и то же.

Я не выдержала и рассмеялась.

Егор действительно стоял у забора с таким видом, будто в жизни ловил преступников, мирил пьяных соседей и оформлял протоколы, а вот что делать после поцелуя с женщиной, которая ему нравится, – это уже слишком сложный участок.

– Доброе утро, – сказал он, когда подошёл.

– Доброе. А вы чего, Егор, из-за угла ухаживаете?

– Я не из-за угла. Я давал дочери возможность проявить инициативу.

– Ага. И трусили немножко, – вставила Лиза.

– Лиза.

– А что? – удивилась она. – Это же правда.

Я смотрела на него и понимала, что ещё немного – и начну смеяться так, что меня будет слышно до магазина.

Он тоже не сдержал улыбку.

– В общем, – сказал он, – мы шли на речку. Лиза хочет проверить, не приплыл ли обратно её корабль. И если вы свободны…

– Я занята, – важно сказала я. – У меня серьёзные хозяйственные работы.

Лиза опустила плечи.

Егор посмотрел вопросительно.

Я выдержала паузу и закончила:

– Но ради таких цветов и одной утонувшей корабельной трагедии так уж и быть перенесу их на вечер.

Лиза радостно подпрыгнула.

Егор выдохнул так тихо, будто не хотел показывать, что ждал ответа не меньше дочери.

И вот тут я поняла, что мне очень нравится вот это наше «мы». Ещё хрупкое. Ещё не оформленное словами. Но уже живое.