Текст книги "Деревенская история (СИ)"

Автор книги: Яра Славцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Яра Славцева
Деревенская история

Глава 1. Вера

В тот день я поняла две вещи.

Во-первых, если человек уходит в отпуск с таким лицом, будто его не отпускают отдыхать, а выпускают по амнистии, значит, он действительно устал.

А во-вторых, не надо было мне на радостях обещать диспетчеру Лидке, что за месяц в деревне я «перезагружусь, высплюсь, подышу воздухом и вернусь новым человеком».

Потому что новым человеком я стала ещё на автовокзале, когда в одной руке у меня был чемодан, в другой – переноска с котом Фунтиком, а на плече – сумка с кастрюлей, банкой малинового варенья, двумя халатами и почему-то разводным ключом.

Откуда в моих вещах взялся разводной ключ, я не знала. Но, учитывая мою жизнь, не удивлялась. У меня и не такое заводилось.

– Женщина, это ваше? – окликнул меня водитель автобуса, потрясая детским резиновым сапогом.

– Нет, – честно ответила я. – Но если никто не признается, я заберу. В хозяйстве всё пригодится.

Водитель посмотрел на меня долгим взглядом человека, который за годы работы видел разное, но до сих пор не определился, считать ли это нормой.

– Вы в Берёзовку?

– Туда. Если автобус доедет и не развалится.

– Автобус доедет, – обиделся он. – Вот пассажиры не факт.

Я кивнула с уважением. Наш человек. Сразу видно – с юмором и с жизненным опытом.

Берёзовка ждала меня домом покойной тётки Зины, старым садом, заросшим двором, огородом, который, если верить соседке тёте Нине, «ещё можно поднять, если с умом и без лени», и целым месяцем тишины.

Тишину я особенно ценила.

В городской скорой тишина случалась только в двух случаях: либо сломалась связь, либо все уже умерли морально и не могли разговаривать.

Поэтому я ехала в деревню как в санаторий. Пусть без процедур, зато с яблонями, колодцем, баней и отсутствием заведующей, которая умела произносить фразу «Верочка, это срочно» так, что у человека начинали дёргаться оба глаза и левая пятка.

Автобус тронулся, заскрипел, кашлянул и, вопреки опасениям, не развалился.

Фунтик в переноске молчал с видом оскорблённого графа, сосланного в глушь за убеждения.

– Потерпи, – сказала я ему. – Там тебе будет мышиный all inclusive.

Фунтик не поверил.

Через полтора часа мы прибыли.

Я сошла на остановке, вдохнула тёплый воздух, в котором было намешано всё лучшее сразу: пыль, трава, нагретые доски, речка, дым от чьей-то бани и далёкий запах навоза. И, как нормальный уставший человек, чуть не прослезилась.

– Ну здравствуй, Берёзовка, – сказала я.

– Мяу, – мрачно ответил Фунтик из переноски.

– И тебе здравствуй.

До тёткиного дома было идти минут десять. Я пошла по знакомой улице, щурясь на солнце, и уже через три минуты поняла, что деревня вовсе не собирается давать мне отдыхать спокойно.

Потому что впереди кто-то вопил.

Не просто кричал, а с чувством, с надрывом, с отчаянием человека, чья жизнь только что пошла под откос.

Я ускорила шаг.

За забором справа раздавались детские голоса, собачий лай, кудахтанье и один женский крик, в котором ясно читалось:

«Я вас всех переживу, но сначала убью».

Я подхватила переноску, чемодан и сумку так, будто тренировалась к олимпийскому рывку, и свернула к калитке.

Картина была достойна кисти художника и психиатра одновременно.

Посреди двора на бочке стоял мальчишка лет десяти.

На яблоне, в развилке, сидела белая коза.

Под яблоней бегала женщина в халате и кричала:

– Митька, снимай её!

Рядом надрывался маленький рыжий пёс.

А с соседнего забора за всем этим, как театральные критики, наблюдали две курицы.

Я поставила вещи и спросила первое, что пришло в голову:

– А давно она там?

Женщина обернулась ко мне так, будто я была не прохожей, а бригадой спасателей, которую она вызывала молитвами.

– С утра!

– Коза?

– Да Митька! Коза с обеда!

Мальчишка на бочке возмущённо подпрыгнул:

– Я не виноват! Она сама!

– Они все сами, – философски заметила я и шагнула во двор. – Так, спокойно. Сейчас разберёмся.

– А вы кто? – подозрительно спросила женщина.

– Я Вера. Племянница Зины Лунёвой.

– А-а-а! – тут же просияла она. – Так вы наша новая! Ой, слава богу. А то я уж думала, городская, бесполезная.

Я даже обижаться не стала. Во-первых, справедливо. Во-вторых, не до того.

Подошла ближе, прищурилась на козу.

Коза смотрела сверху с видом царицы, сосланной к низшим существам.

– Как она туда попала? – спросила я.

– За капустой полезла, – мрачно сказал мальчишка.

– На яблоню?

– Сначала на сарай. Потом на навес. Потом на ветку. У нас Люська целеустремлённая.

– Это не коза, а альпинистка, – пробормотала я. – Ладно. Верёвка есть?

– Есть! – обрадовалась женщина и бросилась в сарай.

Я перевела взгляд на мальчишку.

– Тебя как зовут, покоритель бочек?

– Митька.

– Слезай.

– Я не могу.

– Почему?

– Боюсь.

– Чего именно? Высоты или матери?

– Сейчас уже матери.

– Разумно, – согласилась я.

В этот момент за калиткой послышался мужской голос:

– Что тут опять случилось?

Голос был такой, каким обычно разговаривают люди, давно привыкшие к чужим катастрофам и уже не верящие, что кто-то способен жить тихо.

Я обернулась.

У калитки стоял высокий мужчина в форме участкового, хмурый, загорелый, с таким лицом, будто ему в жизни хронически недодавали покоя. Взгляд у него был цепкий, внимательный и немного усталый.

Он окинул двор, козу на яблоне, мальчишку на бочке, меня, чемодан, кота в переноске, собаку, куриц – и, кажется, на секунду внутренне сдался.

– Я уехал на вызов на двадцать минут, – сказал он в пространство. – На двадцать. Почему каждый раз…

– Вы кто? – спросила я.

Он перевёл взгляд на меня.

– Участковый Савельев. А вы?

– Вера Лунёва. Я вообще мимо шла.

– Уже вижу, как мимо.

Тон у него был не грубый, но такой… с поддёвкой. Словно он заранее предполагал, что я сейчас тоже добавлю ему работы.

А я этого очень не любила. Когда мужчина смотрит на тебя так, будто ты не женщина, а внеплановое происшествие.

– Если вы пришли философствовать, – сладко сказала я, – то коза сама не снимется.

Он вскинул бровь.

– А вы, значит, специалист по козам?

– Я фельдшер.

– Это, конечно, многое объясняет, но не всё.

– Например?

– Например, почему вы уже командуете в чужом дворе.

Я прищурилась.

Нет, красивый. Даже слишком. Но с характером у товарища наблюдались явные осложнения.

– Потому что пока вы стояли у калитки и изображали государственную задумчивость, я уже искала верёвку.

Женщина с верёвкой выскочила как раз вовремя, чтобы услышать последние слова, охнула и шепнула:

– Ой, сейчас будет…

– Что будет? – тихо спросила я.

– Он у нас нервный.

– А я нет, – ещё тише ответила я. – Мне просто нельзя, я медик.

Савельев шагнул во двор.

– Ладно. Давайте без сцен. Митька, не дёргайся. Вера… как вас по отчеству?

– Без отчества.

– Хорошо. Вера, отойдите чуть в сторону, если коза начнёт прыгать.

– А если не начнёт?

– Тогда вам повезёт.

– Спасибо, утешили.

Он посмотрел на меня так, будто хотел что-то сказать, но передумал. Забрал верёвку, быстро оценил дерево, навес, угол сарая и уже через минуту полез наверх с той уверенной ловкостью, от которой женщины обычно либо теряют голову, либо характер.

Я, разумеется, выбрала характер.

Но смотреть всё равно смотрела.

– Люська, стой смирно, – сказал он козе.

Коза не впечатлилась.

– Она не любит мужчин, – сообщила хозяйка.

– Я начинаю понимать причину, – пробормотала я.

Савельев услышал. Метнул вниз быстрый взгляд.

– А вы всем мужчинам диагнозы ставите с порога?

– Только самым разговорчивым.

Митька на бочке захихикал.

Хозяйка перекрестилась.

Курицы на заборе явно были на моей стороне.

Через пять минут коза была спасена, мальчишка снят с бочки, а я окончательно поняла, что месяц тишины мне не светит.

Потому что, когда Савельев спрыгнул на землю, вытер ладони о форму и посмотрел на меня, в его глазах было уже не раздражение.

Интерес.

Небольшой. Осторожный. Мужской.

И именно это почему-то заставило меня выпрямиться, пригладить волосы и сказать совершенно не то, что следовало:

– Ну что, товарищ участковый, для первого знакомства сойдёт. Но в следующий раз выбирайте свидание попроще. Без козы.

Он медленно улыбнулся.

И вот тогда я поняла, что отпуск у меня будет очень, очень неспокойный.

Глава 2. Вера

Если бы кто-нибудь ещё утром сказал мне, что через час после приезда в Берёзовку я буду держать за рога чужую козу, успокаивать чужого ребёнка и переглядываться с участковым так, будто мы уже полгода делим не то огород, не то семейный бюджет, я бы посоветовала этому человеку лечь и померить температуру.

Но жизнь редко спрашивает, что мне нравится.

– Всё, всё, не орите, – сказала я хозяйке козы, потому что та, хотя животное уже стояло на земле, продолжала причитать так, будто его только что сняли не с яблони, а с проводов под напряжением. – Жива ваша Люська, цела, только гордая.

Коза и правда выглядела гордой. Она тряхнула бородой, посмотрела на всех с высокомерным презрением и потрусила к капустной грядке, словно это не из-за неё тут происходил сельский театр одного бедствия.

– Митька! – взвыла хозяйка. – Чтоб я тебя больше с этой козой…

– Не пугайте ребёнка сгоряча, – мягко сказала я. – Он и так уже достаточно наказан. Вон, весь белый стоит.

Митька действительно стоял такой тихий, как будто его подменили. Только носом шмыгал и косился то на мать, то на участкового.

– Я нечаянно, – пробормотал он. – Я ей капусту показать хотел…

– На яблоне? – уточнил Савельев.

У мальчишки дёрнулась щека. Я едва не улыбнулась.

Участковый стоял рядом, и от него исходило спокойствие человека, привыкшего не к курортной жизни, а к тому, что то у кого-то сарай дымит, то поросёнок пропал, то взрослые люди внезапно решают выяснять отношения с помощью грабель. На таких мужчинах форма сидит особенно естественно – не украшает, а будто продолжает их.

И это было, признаться, опасно.

Потому что усталая женщина в отпуске, конечно, может любоваться пейзажем, яблонями и закатами, но если рядом появляется высокий, собранный, слегка насмешливый мужчина, который ловко снимает козу с дерева, – пейзаж начинает проигрывать.

– Вы давно в деревне? – спросил он вдруг, словно почувствовал, что я его разглядываю.

– Сорок минут. Из них двадцать я слушаю козьи страсти.

– И уже вмешиваетесь.

– Это у меня профессиональное, – вздохнула я. – Если рядом кто-то кричит, мечется и не знает, что делать, я автоматически включаюсь.

– Опасное качество для Берёзовки.

– Почему?

Он скосил взгляд на хозяйку, которая уже начала ловить козу у капусты, на Митьку, потихоньку слинявшего за бочку, и снова на меня.

– Потому что у нас тут таких… нуждающихся в немедленном спасении – половина улицы.

– А вторая?

– Те, кто спасать не хочет, но будет очень громко сопротивляться, когда их не спасают.

Я рассмеялась.

Вот ведь невозможный человек. Колючий, как репей, а шутит хорошо. И это сразу сбивало внутренний настрой на правильное и твёрдое: «Спасибо, до свидания, я в отпуске, мне не до новых знакомств».

С новыми знакомствами всегда одна беда. Особенно если мужчина тебе понравился раньше, чем ты успела выяснить, есть ли у него вредные привычки, бывшие жёны и склонность разбрасывать носки по дому.

– Ладно, – сказал он, – если с козой всё, я поехал. А вы…

– А я?

– Вы лучше сначала дойдите до дома, Вера Лунёва. А то не успеете вещи распаковать, как вас уже назначат местным МЧС.

– Поздно, – заметила я. – Судя по глазам вашей соседки, она уже решила, что я ей послана свыше.

– Не ей одной, – вдруг тихо сказал он.

Я подняла на него глаза.

Сказал он это вроде бы легко, почти невзначай. Но взгляд у него в этот момент был не шутливый. Тёплый. Усталый. И какой-то такой… живой, что мне на секунду стало неловко от собственной реакции.

Слишком рано, Вера. Ты даже дом ещё не открыла, а уже краснеешь как девочка.

– До свидания, товарищ участковый, – сказала я чуть суше, чем собиралась.

– Егор, – поправил он. – Не товарищ участковый. Просто Егор.

Я не успела ответить.

Из дома на соседнем дворе вылетела маленькая девочка в розовом сарафане, с растрёпанными косичками и серьёзным лицом человека, у которого есть цель.

Она подбежала к Савельеву, обхватила его ногу и сказала:

– Пап, ты обещал.

У меня внутри что-то тихо качнулось.

Пап.

Он глянул вниз и мгновенно стал другим. Не мягче даже – глубже. Всё, что было в нём служебного, подтянутого, отступило. Остался мужчина, уставший, хороший и явно любимый этим маленьким существом до полной безоговорочности.

– Обещал, Лиза, – ответил он. – Сейчас поедем.

Девочка только тут заметила меня. Посмотрела внимательно, потом на переноску.

– А там кто?

– Кот, – сказала я.

– Живой?

– Пока да.

Она подумала и кивнула с уважением.

– Хорошо. А то у нас хомяк один раз был не очень.

Я кашлянула, чтобы не засмеяться.

Егор чуть прикрыл глаза, будто давно привык к внезапной детской прямоте.

– Лиза, поздоровайся.

– Здравствуйте, – вежливо сказала она. – А вы врач?

– Почти. Фельдшер.

– Это лучше или хуже?

– Это быстрее, – ответила я.

Лиза, видимо, сочла это достойным ответом. Потом подошла ещё ближе и шёпотом спросила:

– А вы козу тоже лечите?

– Если попросить красиво, могу и козу.

– Пап! – торжествующе обернулась она к отцу. – Я же говорила, она настоящая.

Настоящая кто, осталось неясным, но Егор неожиданно улыбнулся так открыто, что у меня на пару секунд стало пусто в голове.

Потом он попрощался, взял дочь за руку, и они пошли к калитке.

А я смотрела им вслед и думала, что всё. Пропала.

Потому что мужчина, который хорошо относится к детям, – это уже опасно.

А мужчина, который сам отец и у которого такая девочка держится за руку так доверчиво, – это для моей нервной системы почти чрезвычайная ситуация.

– Верочка, – зашептала хозяйка козы, словно мы уже были не соседки, а родственницы по линии бедствий, – ты смотри, он хороший.

Я вздрогнула.

– Кто?

– Егор-то. Савельев. Хороший мужик. Тяжёлый только.

– А при чём тут…

Она глянула на меня так выразительно, что я почувствовала, как у меня теплеют уши.

– Да ни при чём, – поспешно сказала я. – Я вообще в отпуске.

– Оно всегда так начинается, – философски ответила она.

И ушла ловить козу.

А я осталась стоять посреди двора, с котом, чемоданом и ощущением, что Берёзовка встретила меня не тишиной, а сюжетом.

Глава 3. Вера

Тёткин дом встретил меня запахом сухих трав, старого дерева и какого-то такого спокойствия, которое бывает только в домах, где много лет жили по-настоящему – с пирогами, разговорами, стиркой по субботам и обязательной кружкой чая на веранде.

Я отперла дверь, вошла внутрь и сразу сказала в пустоту:

– Ну здравствуй, тётя Зина. Я приехала.

Иногда взрослые женщины тоже разговаривают с пустым домом. Особенно если этот дом помнит твоё детство лучше, чем ты сама.

Фунтик выбрался из переноски, обиженно отряхнулся и пошёл осматривать владения так, будто это он унаследовал недвижимость, а я тут временно при нём.

– Иди, проверяй, – разрешила я. – Если найдёшь мышь, оформим тебя официально сторожем.

Кот исчез в комнате.

Я прошлась по дому, открывая окна. Всё было на месте: покрытые кружевными салфетками комоды, старые фотографии в рамках, буфет с чашками в мелкий цветочек, диван, на котором в детстве казалось ужасно удобно прыгать и ужасно страшно быть пойманной за этим занятием.

На кухне стояла банка сушёной мяты, будто тётя Зина вот-вот вернётся с огорода и скажет: «Верка, чай ставь, потом поболтаем».

От этой мысли защекотало в носу.

– Так, – строго сказала я себе. – Не реветь. Ты сюда отдыхать приехала, а не устраивать личную драму на фоне буфета.

Я всегда умела себя одёрнуть. Работа приучила. Если в машине скорой ты начнёшь расползаться чувствами на каждый случай, тебя надолго не хватит.

Поэтому я занялась делом: протёрла стол, поставила чайник, достала из сумки продукты, заглянула в кладовку, в холодильник, на веранду, в сарай и в погреб.

Через час дом уже не казался пустым. Он снова стал моим.

И тут в дверь постучали.

Не позвонили, не крикнули из двора – именно постучали, спокойно, внятно, по-человечески.

Я вытерла руки о полотенце, подошла, открыла – и, конечно, это был Егор.

Ну разумеется. Кто же ещё может так вовремя появиться, когда женщина только-только убедила себя, что думать о нём не будет.

В руках у него была трёхлитровая банка молока и пакет.

– Это что? – спросила я, потому что от неожиданности ничего умнее в голову не пришло.

– Дань уважения новому человеку в деревне, – невозмутимо ответил он. – Молоко от соседки, яйца от тёти Нины, хлеб из магазина. И варенье Лиза велела передать. Сказала, у вас кот в командировке, ему надо поддерживать силы.

Я уставилась на него, потом на банку, потом снова на него.

– У вас с дочерью это семейное? – спросила я. – Заставать врасплох?

– Нет. Это у нас семейное – приходить, когда помощь не помешает, но её никто не просил.

– Это очень самоуверенная традиция.

– Зато полезная.

Я посторонилась.

– Ладно. Заходите, раз уж пришли с гуманитарной помощью.

Он вошёл в дом так аккуратно, будто понимал, что здесь для меня не просто стены. И это я тоже заметила.

Мужчина много чего может сказать словами. Но то, как он входит в чужой дом, порой говорит о нём куда больше.

– У вас тут хорошо, – сказал он, ставя банку на стол.

– Здесь у меня детство прошло. Каждое лето.

– Поэтому вернулись?

– Поэтому решила не продавать сразу. Посмотреть. Подышать. Понять, моё или уже нет.

– И как?

Я оглядела кухню, полосы солнца на полу, старенький стол, чайник на плите.

– Пока моё.

Он кивнул, словно ответ был правильный.

Некоторое время мы молчали. Не неловко – просто молчали. Так бывает нечасто, особенно с малознакомыми мужчинами. Обычно один начинает говорить что-то лишнее, а второй вежливо делает вид, что это интересно.

С Егором такого не было. Он вообще, похоже, не любил суеты ни в словах, ни в движениях.

Потом я спросила:

– Лиза ваша дочь?

Он посмотрел на меня спокойно, без настороженности, которую я иногда видела у родителей, когда речь заходила о детях. Но в глазах на секунду всё равно что-то притемнилось.

– Моя.

– Сколько ей?

– Шесть.

– Хорошая девочка.

– Лучшая, – ответил он без улыбки, но так просто и твёрдо, что внутри у меня опять что-то мягко дрогнуло.

Я кивнула и полезла в шкаф за чашками.

– Чай будете?

– Буду.

Вот так просто. Не жеманясь, не изображая занятость, не ломаясь. И это мне тоже понравилось.

Я заварила чай с мятой. Достала печенье. Он сел к столу. Солнце через окно ложилось ему на висок, и я с неожиданной чёткостью заметила несколько тонких серебристых нитей в тёмных волосах.

Не старили. Наоборот, делали каким-то… надёжным.

– У вас усталый вид, – сказал он вдруг.

– Спасибо, умеете сделать женщине приятно.

– Я серьёзно.

– Я тоже. Просто женщины обычно предпочитают слова вроде «свежая», «красивая» и «хорошо выглядишь».

– Вы и это хорошо понимаете?

– Я много лет работаю среди людей. Меня сложно удивить.

– А меня, кажется, уже можно, – тихо сказал он.

Я подняла на него глаза. Взгляд он не отвёл.

И вот тут я поняла, что надо срочно переводить разговор в безопасную сторону. Иначе этот чай быстро станет подозрительно неформальным.

– У вас жена, наверное, тоже была фельдшером? – спросила я, и в ту же секунду захотела стукнуть себя чайной ложкой по лбу.

Потому что тишина после моих слов стала другой.

Он опустил взгляд в чашку.

– Была учительницей, – ответил через секунду. – Начальных классов.

Господи, Вера, ну что ты за человек.

– Простите, – тихо сказала я. – Я не подумала.

– Ничего. – Он посмотрел на меня уже мягче. – Все спрашивают. Просто не все так быстро.

Я села напротив, сжала чашку ладонями.

– Давно?

– Три года.

У меня сразу не нашлось правильных слов. Да и бывают ли они вообще в таких случаях.

Три года – вроде уже не вчера.

И всё равно не срок, после которого можно не чувствовать.

– Лизе тогда три было? – спросила я осторожно.

– Да.

Он не добавил ничего, и я не полезла глубже. Потому что иногда забота – это не задавать следующий вопрос.

Мы снова замолчали.

Потом я подвинула к нему печенье.

– Ешьте, Егор. А то с таким выражением лица вам только трагедии играть.

Он неожиданно усмехнулся.

– Вы всегда так вытаскиваете людей из тяжёлых разговоров?

– По возможности. Но если человек упирается, могу и ложкой по лбу.

– Верю.

На этом мы оба наконец выдохнули.

Когда он ушёл, на кухне ещё долго сохранялось ощущение его присутствия – спокойного, тёплого, чуть горького.

А я мыла чашки и думала, что всё становится сложнее.

Потому что одно дело – обаятельный участковый с характером.

И совсем другое – мужчина, который один растит дочь, носит в дом молоко и умеет молчать так, что рядом с ним спокойно.

Это уже не флирт. Это риск.